Долгий июньский вечер, нежившийся в серебристых сумерках, потихоньку таял, уступая место краткой и безмятежной летней ночи. Золотисто-розовая полоска неба на западе, становилась все уже, а цвет ее густел и утрачивал теплоту оттенков, словно и их остужала благостная вечерняя прохлада. И вот уж догорающая заря, даруя прощальный поцелуй уходящему дню, окрасилась нежным багрянцем, каким пылают щеки юной влюбленной девы, и, запахнувшись в сиреневую шаль, скользнула за горизонт, чтобы через несколько часов снова встретиться со своим суженым, но уже на востоке.

Все притихло и замерло. Даже ветер, казалось, задремал где-то среди густых ивовых зарослей, клонивших к водам Пахры свои гибкие зеленые ветви. Только река по-прежнему звеняще нашептывала что-то заросшим берегам да состязались друг с другом соловьи, без устали выводя затейливые переливчатые трели.

Было тихо и в большом барском доме с колоннадой и портиком, стоявшем поодаль от реки посреди одичавшего, но живописного парка. Тишина здесь была редкой благодатью, снисходившей на взрослых обитателей дома лишь после отбоя и во время уроков. Остальные часы в доме и в парке звенели задорные мальчишеские голоса семидесяти двух воспитанников школы-коммуны имени Александра Радищева, именовавшейся до декабря семнадцатого Милюковским сиротским приютом при обители Николая-Чудотворца.[163]

Пользуясь вечерней передышкой в своем нелегком преподавательском труде, Руднев и Белецкий, совсем недавно присоединившиеся к педагогическому коллективу школы-коммуны, вышли из здания бывшей усадьбы, потихоньку прошли через притихший сад и малоприметной тропинкой вышли на берег Пахры.

Когда-то давным-давно в прошлой жизни, далекой и невозвратной, словно ускользающий из памяти сон, это было их любимое место, где они часами сидели и смотрели на воду, на закат, разговаривали или молчали и думали, что в будущем все непременно будет очень хорошо, очень светло и счастливо. Теперь, пройдя долгий путь и не без потерь вернувшись к истоку, они думали о том же и так же наслаждались томной негой долгого июньского вечера. Будто ничего в их жизни не поменялось, разве что старые ивы одному из них казались меньше, чем когда-то, а второму — больше.

Дмитрий Николаевич скинул туфли, засучил брючины и, свесив ноги в воду, расположился на склоненном к самой реке корявом стволе, чем-то напоминающем изогнутую шею поверженного Георгием Победоносцем змея с лубочной картинки. Разложив на коленях альбом, Руднев увлеченно набрасывал в нем эскиз новой, задуманной им буквально сегодня утром картины.

Белецкий, скрестив на груди руки, стоял, прислонившись к раките в два обхвата толщиной, и не отрывал взгляда от ленивого искрящегося потока. Неподвижность и подчеркнутая сумерками резкость черт делали его похожим на древнего лесного духа, вышедшего из древесной плоти и застывшего подле ствола тотемным идолом.

Долгое время друзья молчали. Потом Белецкий, заметивший, что Дмитрий Николаевич прервал свое занятие, заговорил:

— Вам три письма сегодня пришли. Я распечатал и оставил у вас на столе.

— От кого? — спросил Руднев.

— Первое от Трепалова. Александр Максимович пишет, что они задержали банду, громящую продовольственные склады, и вышли на след махинаторов, ворующих хлеб целыми вагонами. Еще он пишет, что Котов едва ли не назубок выучил все книги по криминалистике, которые вы ему подарили, и теперь создает при Московском уголовном розыске новое антропометрическое бюро. Савелия Галактионовича назначили заместителем Трепалова, и под это дело Александр Максимович выхлопотал для Савушкиных усиленный паек.

— Надо будет земляники для Таисии Васильевны и мальчишек передать, — вставил Руднев.

Белецкий кивнул и продолжил.

— Второе письмо от Екатерины Афанасьевны. Она пишет, что Арсений Акимович почти не бывает дома: ездит по стране и организовывает в глубинке народные суды. Она с детьми вернулась в Зубалово, и Дульский вместе с ними. Старый хрыч замучил местный райком требованиями выдать ему пишущую машинку для написания мемуаров. Сам он печатать не умеет, так что Екатерине Афанасьевне пришлось осваивать ремесло машинистки, и теперь она по три часа в день записывает за Христофором Георгиевичем его воспоминания. Пока дошли только до тысяча восемьсот шестьдесят второго года.

— Может, пригласить Дульского к нам в школу? — предложил Руднев. — Пусть выступит с лекцией. Как думаешь?

Белецкий скептически нахмурил брови.

— Дмитрий Николаевич, на прошлой неделе семиклассники из химической лаборатории натрий стащили и уборщице в ведро подбросили. Что они устроят после того, как Христофор Георгиевич им про свою народовольческую юность расскажет?

— Да, — согласился Руднев. — Пожалуй, с лекцией я погорячился. А от кого третье письмо?

— От Анатолия Витальевича. Он его через каких-то своих знакомых умудрился дипломатической почтой переслать.

— Дипломатической? Стало быть, он уже в Париже?

— Да, снимает комнату в небольшом пансионе, хозяйка которого страстно любит больших собак и отставных полицейских. Его всячески обхаживает глава Сюртэ, но Анатолий Витальевич еще ничего на этот счет не решил. Пишет, что пока ему просто нравится гулять по парижским бульварам, сидеть в уличных кафе и читать газеты, в которых не публикуют декреты Совнаркома. А еще он ходит по театрам, особенно ему симпатичен небольшой театр в квартале Маре, называющийся La lune[164]. Там ставят много русских пьес, и бо́льшая часть труппы состоит из русских эмигрантов.

Белецкий вынул из внутреннего кармана сложенную в несколько раз театральную программку на французском языке. В заголовке значилось, что спектакль представляет собой современную музыкальную фантазию на тему бессмертной комедии Александра Сергеевича Грибоедова «Горе от ума». Исполнительницей роли Софьи Фамусовой значилась Лидия Жемчугова.

— Напишешь ей? — спросил Дмитрий Николаевич у друга.

Тот неопределенно пожал плечами и поспешил сменить тему:

— Дмитрий Николаевич, вы так мне и не рассказали, что стало с венцом Фридриха Барбароссы. Где он теперь?

— Там, — Руднев указал рукой на Пахру.

— Где? — не понял Белецкий.

Руднев повторил.

Белецкий ахнул.

— Хотите сказать, что выбросили драгоценную историческую реликвию в реку?!

— А что бы ты предложил с ней сделать?

— Спрятать где-нибудь, а потом лет через десять или двадцать, когда все наконец успокоится, передать ее в музей здесь, в России, или в Германии.

— Чтобы она помогла какому-нибудь очередному вождю покорять народы и страны?

— Дмитрий Николаевич, вы же не верите в сверхъестественную силу венца!

— Она не сверхъестественная, Белецкий. Все, что подпитывает в человеке ощущение собственной избранности, делает его сильнее, потому что развязывает ему руки, обесценивает нравственные и этические нормы, рушит границу между добром и злом. Такого человека ничто не сможет остановить на пути к его цели. Он не станет гнушаться никакими средствами. Человеческие жизни и судьбы для него утратят всякую ценность.

— Да полно вам, Дмитрий Николаевич! Вот вас же венец в этакое чудовище не превратил!

— Меня — нет, но я и не претендую на мировое господство.

Белецкий усмехнулся:

— Пожалуй! Ваши амбиции никогда не простирались дальше славы знаменитого художника и лучшего сыщика Российской империи.

Руднев на это замечание только улыбнулся.

— Кстати, — продолжил Белецкий, — что у вас там за новый художественный замысел? Надеюсь, никаких лошадей с транспарантами?

Дмитрий Николаевич протянул другу альбом.

Сюжет наброска был прост и идилличен: на берегу тающей в тумане реки, противоположный берег которой терялся в зыбкой дымке, были изображены два рыцаря. Один из них сидел на камне у самой воды, второй стоял, упираясь спиной в ствол могучего дерева. Фигуры разделяли два воткнутых в землю меча.

Судя по усталым позам, паладины прошли долгий и тяжелый путь, и теперь, погруженные в раздумья и покой, зачарованно наблюдали красоту заката.

— Что скажешь? — спросил Дмитрий Николаевич Белецкого, придирчиво рассматривающего набросок.

— Мне кажется, композиция недоработана, — ответил тот. — Пустовато как-то. Может, сто́ит добавить пару речных нимф или огнедышащего дракона?

Руднев рассмеялся:

— Знаешь что, Белецкий? Насчет нимф я, пожалуй, подумаю. Но вот от драконов меня уволь! Хватит их с нас! Давай просто полюбуемся закатом…

25.12.2023