Тесный сумрачный коридор Лубянки с высоким сводчатым потолком, облупленными кое-где до кирпичной кладки стенами, влажным цементным полом и мерклыми слегка звенящими лампами, забранными в металлические сетки, упирался в обитую железом и крашенную в грязновато-зеленый цвет дверь с мощным засовом, глазком и закрытым на металлическую задвижку оконцем волчка. По коридору в напряженном молчании шли трое мужчин. Их шаги гулким обманным эхом отзывались то в одном, то в другом конце помещения.

В нескольких шагах от двери шедший первым председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем властным жестом остановил своих спутников:

— Дмитрий Николаевич, напоминаю вам наш уговор: вы можете задавать Горбылеву любые вопросы, кроме одного.

Руднев утвердительно кивнул, но все-таки не удержался и спросил:

— Вы смогли вычислить зачинщика преступления?

Дзержинский не ответил, но по тому взгляду, который был адресован старорежимному сыщику и его напарнику, Руднев с Белецким поняли, что ответ положительный.

— Вы призовете его к ответу? — в свою очередь спросил Белецкий.

— Мы примем надлежащие меры, — сухо и уклончиво ответил Железный Феликс.

— Он понесет наказание? — настойчиво поддержал вопрос друга Дмитрий Николаевич.

По лицу Дзержинского пробежала странная тень. Несколько секунд он не то решал, стоит ли отвечать, не то подбирал слова для ответа. Наконец глава ВЧК произнес:

— Наказание подразумевает вину. Когда же речь идет о заблуждении, достаточно порицания и наставления на правильный путь сбившегося с верного курса товарища. Революция ставит перед нами непростые и неоднозначные вопросы. Ошибаться может каждый, это не преступление. Революция карает лишь за предательство.

— Alors, citoyens, il est à craindre que la révolution, comme Saturne, ne dévore successivement tous ses enfants… — процитировал обезглавленного бордоского адвоката[152] Руднев, но от дальнейшей полемики воздержался и лишь еще раз подтвердил: — Мы помним о своем обещании, Феликс Эдмундович, и не станем пытаться выяснять личность того, кто стоял за этим делом.

Дзержинский отодвинул металлическую задвижку, назвался и отпер тугой засов. За дверью стоял вооруженный винтовкой совсем еще молодой боец. Он вытянулся перед главой ВЧК в струнку и звонким мальчишеским голосом доложил об отсутствии происшествий.

Дзержинский приказал охраннику ждать снаружи и только после этого обратился к узнику:

— Товарищи хотят задать вам несколько вопросов, Горбылев. Это неофициальный допрос, но в ваших интересах не запираться.

Александр Федорович без сапог, в одной гимнастерке и галифе лежал на спине на голых нарах. Левую руку он засунул под голову, а правой водил по стене, ощупывая сколы и трещины с таким вниманием и заинтересованностью, будто был археологом, обнаружившим древние письмена.

Кроме нар, в камере не было никакой другой мебели, даже подобия стола. Тусклая лампа под самым потолком, дыра нужника в полу и смрадная духота — вот и все, что дополняло скудный интерьер каземата.

Слова бывшего начальника заставили Горбылева с явной неохотой оторваться от разглядывания стены. Он сел, спустил ноги на пол и, болезненно морщась, потер затекшую от неудобной позы шею.

— В моих интересах? — со злой насмешкой переспросил он. — Меня же все равно расстреляют.

— Вопрос, как скоро… — жестко ответил глава ВЧК, и по его тону было понятно, что благом для заключенного является скорейшее исполнение приговора, а не его откладывание.

Лицо бывшего начальника особо секретного отдела исказила гримаса глумливого сатира.

— Истинно говорю вам, — провозгласил он, поднимая руку в благословляющем жесте, — верующий в пославшего меня имеет жизнь вечную!..[153]

— Прекратите богохульствовать, Горбылев! — резко осадил чекиста Руднев.

— Я не богохульствую. Бог у каждого свой, — осклабился Александр Федорович. — У кого революция, у кого мораль, у кого деньги…

— А у вас что? — поинтересовался Дмитрий Николаевич.

— У меня власть. Это единственный бог, который имеет силу и способность управлять этим грешным миром. Несложно совершить революцию, низвергнуть правителей и поставить на их место других, развенчать вековые устои и провозгласить новые. Все это под силу горстке смельчаков, одержимых наивной мечтой о всеобщем благе. А что потом? Митингами не накормить голодную ропщущую толпу, декретами не победить ощерившихся врагов, лозунгами не запустить заводы. Для всего этого нужны не идея и энтузиазм, а воля и страх, сплав которых и называется властью. Да, воля и страх! Именно они нужны большевицкой России для выживания, пусть наши вожди и говорят совсем иное. Ей нужен правитель, который понимает суть власти, который своей сильной рукой и непререкаемым авторитетом установит четкий порядок, где каждый будет выполнять определенную задачу. Где все до единого будут знать, что правильно, а что нет, а тот, кто посмеет ослушаться или сомневаться, будет наказан страшно, жестоко и неотвратимо.

— Для кандидата в такие правители и предназначался венец Фридриха Барбароссы? — спросил Дмитрий Николаевич.

— Да, — подтвердил Горбылев. — Настоящая власть требует атрибутов.

— А также мистических средоточий и оберегов?

— Если угодно, и этого тоже, — согласился Александр Федорович. — В конце концов, сама по себе природа власти — нечто сверхъестественное, непостижимое для обычных людей. Почему бы в таком случае не допустить, что истинные вожди способны черпать силу из каких-то астральных источников.

— Судя по вашему ответу, — заметил Руднев, — вы сами подобными способностями не обладаете и предпочитаете силу в более приземленных и практических формах, вроде наемного убийцы.

Горбылев перевел взгляд на Белецкого и внимательно вгляделся в строгое аскетичное лицо, будто надеялся найти в нем подсказку, которая помогла бы ответить на вопрос, не дававший ему покоя с момента ареста.

Так ничего и не высмотрев, Александр Федорович спросил:

— Кто он?

— Фридрих Карлович Белецкий, — представил своего друга Руднев, — мой напарник, в совершенстве владеющий десятком боевых искусств, а также всевозможными видами оружия. Выдать себя за наемного убийцу ему было совсем несложно, даже с учетом полученного в ходе операции ранения.

— Хотите сказать, он оказался у меня неслучайно? — искренне удивился Горбылев. — А я-то на ошибку Мартынова грешил. Браво! Вы, гражданин Белецкий, исключительно талантливый актер, даже доктора умудрились убедить в полной потере памяти… Как я понимаю, убийство барона фон Пресслера тоже спектакль?

— Разумеется, — подтвердил Руднев и в свою очередь спросил: — Зачем вы затеяли всю это историю с убийством дипломата? Почему не ограничились кражей?.. Кстати, я верно угадал способ, которым венец был изъят из хранилища?

— Да, абсолютно верно. Профессора Верховского припугнули, и он переложил реликвию из одной ячейки в другую, а Янсонс с Балыбой вынесли ее под шумок. Что касается убийства немца, то тут все несколько тоньше. Во-первых, оно бы помогло завуалировать похищение короны, которое в контексте глобального заговора смотрелось бы малозначительной деталью. Во-вторых, убийство германского дипломата легко было списать на эсеров. Они давно грозились учинить провокацию и сорвать Брестский мир. Вместе с убийством на них бы навесили и обвинение в краже реликвии. А в-третьих, служба, которая несла ответственность за жизнь дипломата и не смогла его уберечь — то есть УГРО, — полностью бы себя дискредитировала. Это была страховка на случай, если Трепалов и его легавая свора раскопает что-нибудь лишнее. Никто бы не поверил гипотезам и выводам того, кто проявил преступную халатность. Матрос сам напрашивался на роль козла отпущения: настаивал на передаче охраны немца его ведомству, с вами, с очевидным контрреволюционным элементом, спелся. Вместо тюрьмы определил вас в больницу, откуда вы благополучно сбежали…

— И когда я сбежал, вы на всякий случай решили замарать меня так, чтобы не отмылся, и подсунули корону в мой дом, — вставил свою ремарку Дмитрий Николаевич.

— Именно так, — согласился Горбылев и с искренним интересом спросил: — Как вы догадались, что она у вас?

— Вам не хватило чувства меры, — объяснил Руднев. — После мнимого убийства фон Пресслера вы слишком яростно начали каяться в своей политической близорукости и клеймить эсеров, Трепалова и меня. Более того, в вашем дознании вдруг появились невесть откуда взятые сведения о моих связях с работниками госхранилища, взломщиками сейфов и скупщиками краденого. Стало очевидным, что вы готовите меня на роль организатора похищения. Так что, когда в моем доме по вашему приказу прошел обыск, я догадался, что вы решили повторить проверенную схему, только на этот раз не вынести, а принести венец и спрятать его у меня на Пречистенке. Конечно, в случае законного разбирательства изобличающая улика, внезапно найденная на самом видном месте, несомненно, вызвала бы подозрение в фальсификации, но до суда дело бы не дошло, ведь так?.. Знаете, чего я не понимаю, Горбылев? Зачем было нужно находить реликвию? Ведь ее отдали бы немцам.

— Не отдали бы, — возразил Александр Федорович. — После убийства дипломата Германия выставила бы России ультиматум с неприемлемыми условиями. Фактически Брестское соглашение оказалось бы разорвано. Это снимало с нас всякие обязательства, в том числе и в отношении венца Фридриха Барбароссы.

— И все равно, зачем обнаруживать артефакт, который столь важен для вашего великого вождя? Неужели вы не смогли найти надежное место, где спрятать сокровище?

Александр Федорович досадливо хмыкнул и скупо ответил, как человек, принужденный высказывать мнение, которое ему самому видится глупостью:

— Реликвию следовало возвратить в хранилище, чтобы вождь принял ее по праву власти, иначе венец терял свою силу.

Несколько секунд Руднев пристально разглядывал Горбылева, а потом спросил:

— Вы ведь не верите во всю эту эзотерику, не так ли?

— Какое это имеет значение?

— Довольно существенное. Если бы вы верили, то не пытались бы скрыть тот факт, что похищенная из хранилища корона может быть всего лишь копией легендарной реликвии.

— Что?! — вопрос Дзержинского прозвучал резко, словно выстрел, но Дмитрий Николаевич не обратил на него внимания.

Он продолжал обращаться исключительно к Горбылеву, у которого после слов о копии на мгновение поплыл взгляд, как у кулачного бойца, пропустившего сильный удар.

— О существовании второго венца вы узнали случайно. Герцог рассказал вам про партийную заначку, спрятанную в Историческом музее под видом коллекции редких артефактов, и про революционного реликта Дульского, много лет хранившего тайну революционного клада. Думаю, Герцог просил вас без лишней огласки изъять коллекцию и пресечь возможность утечки скандальных подробностей ее происхождения, а со стариком, вместе с которым когда-то бежал из ссылки, обещал договориться по-свойски. Тогда же Герцог показал вам фотографии сокровищ, среди которых вы увидели точно такую же корону, какую ваши подручные вынесли из госхранилища. Подпись на фотографии гласила, что это копия знаменитого венца Фридриха Барбароссы, сделанная по приказу Екатерины II ее придворным ювелиром. Обнаружение второй короны порождало резонное сомнение в подлинности похищенного вами экземпляра. В сущности, вам-то было все равно, но вы не могли допустить, чтобы сомнения обуяли великого и безжалостного вождя, не прощающего ошибок. Вы попытались забрать вторую корону, чем бы она ни являлась на самом деле, но венца в музее не обнаружили. Тогда вы сочли за лучшее уничтожить всех, кто знал о существовании копии. Герцог был вами уже приговорен, оставался лишь ветхий старик. Но с ним вам не повезло. Покушение сорвалось, и волей случая разбираться с происшествием взялись люди Трепалова и мы с Белецким. Опасаясь, что Дульский может упоминать при нас пресловутую копию, вы приказали Янсонсу ликвидировать дознавательскую команду. Все так?

На лице Горбылева, до этого момента хранившего выражение злой обреченности, мелькнула тень недоумения и заинтересованности.

— Я не понимаю, — сказал он после продолжительной паузы, — если Дульский рассказал вам про копию, почему вы о ней ни разу не обмолвились? Вы же мне тогда доверяли, по крайней мере, сообщали все, что вам удавалось узнать о деле.

— Он нам не сказал, — возразил Дмитрий Николаевич.

— Тогда откуда вы узнали?

Теперь паузу выдержал Руднев.

— Давайте так, Горбылев, — предложил он наконец, — я удовлетворю ваше любопытство, а вы проясните несколько моментов, которые остались для меня загадкой.

Александр Федорович усмехнулся:

— Не стану обещать, что отвечу на все вопросы.

— А я всех и задавать не стану, — заверил Руднев. — Что касается второй короны, то о ней стало известно от мошенников, намеревавшихся вывезти коллекцию за границу и там продать перекупщику. У них был список экспонатов и фотографии, которые через руки Герцога оказались сначала у Дульского, а потом у нас. Фотографии венца в пачке не оказалось. Вы ее оттуда забрали, ведь так?

Горбылев отвечать не стал, а только махнул рукой и безразличным тоном произнес:

— Спрашивайте, что вы там хотели знать…

— Какова роль Герцога в заговоре? — задал первый вопрос Руднев.

— Он надоумил меня убить дипломата, — равнодушно ответил Горбылев, — все рассуждал, что такая провокация принудит немцев возобновить войну с Россией. Им, дескать, этого уже не потянуть. Армия взбунтуется, ее поддержит пролетариат, и в Германии наконец-то свершится революция, аналогичная нашей. Тогда же он мне и про наемного убийцу рассказал, которого несколько раз эсеры нанимали для особо сложных операций. Я понял, что это именно тот человек, который мне нужен, выяснил у Герцога, как с ним связаться, а также велел уничтожить восстановленный сыскной архив, чтобы замести все следы Товарища.

— Балыба и Янсонс про архив ничего не знали?

— Нет, изъять архив я поручил более надежным людям, не якшавшимся с уголовниками.

— Значит, вы все знали про тайные делишки своих подручных?

— Догадывался… И использовал их дурные наклонности для пользы дела. Такие люди нужны. Они готовы на все, и их не жалко пускать в расход.

— Янсонса вы тоже в расход пустили?

— Естественно. Когда вы раскусили трюк с ячейками, я не мог оставить этих двоих в живых. Они раскололись бы на первом же допросе. Впрочем, я так и так собирался их убить, просто позже и обставив все как героическую гибель при исполнении.

— А почему вы убили Строкину?

Губы Горбылева растянулись в жестокой улыбке.

— Это ваш грех, Руднев, — произнес он, с садистским наслаждением смакуя каждое слово. — Заморочили барышне голову, в постель затащили. Она в вас влюбилась и не смогла выполнить мой приказ. Отказалась вас убивать. Просила устранить ее из дела. Я и устранил.

Руднев подумал, что ему хватит двух шагов и одного удара, чтобы смертью воздать за смерть несчастной хрупкой женщины с медовыми глазами, но почувствовал, как на плечо ему легла крепкая рука Белецкого, и удержался.

— Зачем вы приказали убить профессора Хабарова и доктора Виноградова? — спросил он почти ровно.

Горбылев развел руками.

— Этого я не приказывал. Я их даже не знал.

— А начальника московского комитета соцобеспечения?

— Его я тоже не знал.

— Хотите сказать, что не имеете отношения к убийству в собесе?

— Имею, но начальник комитета — случайная жертва.

— Кто же был целью?

— Мария Эдуардовна Броссе.

— Кто?

— Гражданка Броссе, служившая секретарем начальника московского собеса. Она была моей любовницей и слишком много обо мне знала.