— Я смотрю, вас еще в расход не пустили? — почти дружески приветствовал гостей Дульский.

Старик, по-бабьи закутанный в огромный пуховой платок, сидел на застеленной казенным одеялом койке, составляющей вместе с грубо сколоченным столом, двумя некрашеными табуретами, захламленной этажеркой и печкой-буржуйкой весь незамысловатый интерьер малюсенькой комнаты офицерского общежития Второго Звенигородского советского революционного пехотного полка. В это общежитие Дульского и семью Никитиных определил под охрану красноармейцев через какие-то свои связи Трепалов.

Несмотря на теплую погоду, печка была жарко натоплена, отчего в комнате стояла тяжелая духота, пахло сырыми дровами, стариковским потом и аптекой.

— Да и вы, Христофор Георгиевич, как я погляжу, пока еще небо коптите, — в тон старику ответил Руднев, без приглашения располагаясь на одном из табуретов.

Белецкий по своему обыкновению примостился на подоконнике.

Дульский скрипуче засмеялся, закашлялся и прошамкал:

— Не дождетесь, сатрапы! Я еще на ваших могилах за победу мировой революции выпью… Чего явились-то? Неужто бумаги мои нашли?

— Не нашли, — признался Дмитрий Николаевич. — Мы по другому вопросу. Христофор Георгиевич, знаком ли вам некто Петр Иванович Лебедев? Его партийный псевдоним — Герцог.

Старик подобрался, словно ожидал, что его ударят. Взгляд партийного пенсионера сделался острым и злым.

— Связей своих сдавать не стану, — заявил он с таким вызовом, с каким, должно быть, в свое время отвечал на допросах в охранке.

Руднев выдержал паузу и ровным голосом сообщил:

— Около двух недель назад Герцог был убит. Его застрелил тот же человек, который приходил по вашу душу, но в силу обстоятельств прикончил не вас, а взломщика.

Лицо Дульского утратило всякое выражение, словно у покойника, потом его плохо выбритые щеки задергались, а бесцветные губы прошептали что-то невнятное. Дмитрию Николаевичу показалось, что Христофор Георгиевич сейчас заплачет, но закаленный в бурях революционной борьбы старик только прерывисто вздохнул, кряхтя, поднялся и подошел к этажерке. Пошарив дрожащими руками по полкам, он выставил на стол мутноватый граненый стакан и надколотую чайную чашку, после сунулся под матрас, вынул оттуда фляжку и разлил по посуде чифирного цвета жидкость.

— Помянем Петрушу… — глухо проговорил он, поднимая флягу.

Руднев и Белецкий встали, в уважительном молчании разобрали поминальные кубки и выпили вместе со стариком.

Не то от забористой каторжанской настойки, не то от прорвавшихся-таки сквозь душевную броню чувств глаза Христофора Георгиевича увлажнились. Он сердито утер их рукавом и снова уселся на койку. Глядя в пол и уперев массивные узловатые руки в щуплые колени, старик заговорил:

— Герцог последним оставался из тех, с кем я в семьдесят третьем из Тобольской ссылки бежал. Друзьями мы не были, а в то время — и вовсе на ножах… Шалый он тогда был, крови жаждал да смерть искушал. Ему все игра. В революцию пошел только лишь ради риска. Не судьба народа ему важна была, а борьба, террор… Потом охолонул и, наоборот, теоретиком заделался. Чистоплюем. Индивидуалистом. Из всех партий вышел и свою теорию придумал, всемирного масштаба…

— Он приезжал к вам в Зубалово? — Руднев осторожно прервал воспоминания бывшего народовольца.

— Приезжал.

— А когда это было?

Старик пожал плечами:

— Я дат не запоминаю. В моем возрасте время не днями, а бессонными ночами измеряется.

— Может, это произошло незадолго до первого инцидента с вашим сейфом? — подсказал Белецкий.

— Пожалуй что так, — согласился Дульский.

В интонации его звучала неуверенность, но ясный сосредоточенный взгляд, которым он буравил собеседников из-под нахмуренных бровей, свидетельствовал в пользу отменной памяти революционного реликта.

— Он, наверное, часто вас навещал? — Дмитрий Николаевич продолжал прокладывать тропку по тонкому льду стариковского терпения, но лед все-таки не выдержал.

— Дело спрашивайте! — визгливо выкрикнул Дульский. — Я старик, но не дурак! Подходцы ваши полицейские за версту чую!

— Герцог вел с вами разговор о партийных сокровищах, что в Историческом музеи спрятаны? — уже без экивоков спросил Руднев.

— О них тоже…

— Дело отвечайте! — добавив в голос сталь, вернул старику давешний упрек Дмитрий Николаевич. — Вы, Христофор Георгиевич, своим молчанием и увертками не только убийцу покрываете, но и того, кто революцию вашу и Россию в целом под удар германских штыков подставляет. Читали небось в газетах про убийство немецкого дипломата? Последствия понимаете? Так вот, мы их предотвратить пытаемся и схватить за руку того, кто провокацию эту учинил.

В ответ на отповедь несносный пенсионер злобно рассмеялся:

— Что?! Обгадились? Не уберегли немца, а теперь митингуете! К старику Дульскому за помощью побежали!

— Побежали, — смиренно признал Руднев. — Так вы поможете? Расскажете нам все?

Старик еще с минуту ехидничал и плевался оскорблениями, но постепенно угомонился.

— Ладно, что с вас, дураков из охранки, возьмешь! Спрашивайте уж, расскажу все, что знаю, — наконец смилостивился злонравный хрыч.

— Зачем к вам приезжал Герцог? О чем он с вами разговаривал? — терпеливо повторил свой вопрос Дмитрий Николаевич.

— Он хотел, чтобы я ему партийную заначку сдал, — неохотно ответил Дульский. — Герцог знал, что мне одному известны все адреса. Он еще в октябре семнадцатого перед восстанием требовал от меня передать все большевикам. Я тогда ему соврал, что деньги и сокровища были вывезены за границу и пропали. Он мне поверил. Подобное случалось. При переправке ценности иной раз конфисковывались или курьеры оказывались ненадежными и крали. А тут он узнал про сокровища в музее и понял, что я его обманул.

— Почему же вы в семнадцатом не отдали заначку большевикам? — воспользовавшись паузой, спросил Белецкий.

— Объяснял уже, — отмахнувшись, брюзгливо ответил старик. — Сберечь хотел до того момента, когда бой закончим и к созиданию приступим. В угаре переворота с концами сгинули бы эти деньги, и никто бы не понял, на что они пошли.

— Как я понимаю, вы и на этот раз отказали Герцогу? — задал вопрос Руднев. — Считаете, нынешнему руководству России еще не время к созиданию переходить?

Дульский скроил презрительную мину.

— Рылом не вышли, — желчно процедил он. — Калибр мелковат у людишек. Только на то и способны, что за власть грызться, а о цели революции позабыли. Не отдам я им денег! Разворуют и прожрут!

— Вы так Герцогу и сказали? — уточнил Дмитрий Николаевич.

— Так и сказал! — с вызовом ответствовал старик. — А еще добавил, что если он на меня давить вздумает, так я записки свои обнародую. Я ведь мно-ого чего знаю, и документики у меня такие имеются, что кое-кому вовек не отмыться.

— Откуда Герцог узнал о сокровищах в музее? — вернул разговор в предметную область Руднев.

По тому, как сжались стариковские губы, стало ясно, что вопрос Дульскому неприятен.

— Сказал, что от каких-то мошенников…

— Не от тех ли, которые должны были вывезти сокровища и до лучших времен спрятать за границей? — не желал проявлять деликатность Дмитрий Николаевич.

— Он не называл имен, — огрызнулся Христофор Георгиевич.

— Если так, то откуда вы знали, что Герцог не блефует? — продолжал давить Руднев.

— У него были доказательства, — старик снова ушел в глухую оборону.

— Фотографии? — уверенно спросил Дмитрий Николаевич. — Те самые, которые вы хранили в Мопассане?

— Да!

Дульский отвернулся от собеседника и уставился в окно, давая понять, что разговор окончен, но следующий вопрос Руднева оказался настолько неожиданным, что зловредный старик позабыл свой гонор.

— Почему одну из фотографий вы от меня спрятали?

— Какую? — удивление ветерана всех русских революций было вполне искренним.

— Хотите сказать, что отдали мне все?

— Я не отдавал, — окрысился старик, чувствовавший себя неуютно под пристальным взглядом Руднева, — вы их отобрали. Сатрапы!

— Вы знаете некого Александра Федоровича Горбылева? — снова перевел тему Дмитрий Николаевич.

— Не припомню.

Руднев вынул блокнот, наскоро нарисовал портрет начальника особо секретного отдела ВЧК и показал Дульскому. Тот, ворча, порылся в карманах, вынул очки и внимательно рассмотрел рисунок.

— Я его не знаю, — заявил партийный пенсионер.

— Вам память не изменяет? — Белецкий не смог удержаться от искушения поддеть старого злыдня.

— Недобиток! — прошипел ему в ответ соратник Чернышевского. — Уж тебя-то, рожа прусская, я точно запомню, и, когда время придет, кому надо во всех подробностях опишу!

Он отшвырнул блокнот Рудневу, тот уж было сунул его в карман, но осененный внезапной мыслью, нарисовал еще одно лицо.

— А этот человек вам знаком? — спросил он Дульского.

Христофор Георгиевич взглянул и уверенно ответил:

— Этот из эсеров. Псевдоним Мастер. А фамилия… то ли Макаров, то ли Маратов…

— Мартынов, — подсказал Дмитрий Николаевич.

— Да, точно, Мартынов… На лицо дурак дураком, младенец невинный, а на деле лучший специалист по взрывным устройствам. Любую бомбу изготовить может. Одно слово, мастер!

Горбылев неспешно забрался на заднее сиденье, отстегнул портупею и устало прикрыл глаза. Охранник захлопнул дверцу, сел подле шофера, и автомобиль мягко тронулся, сонно урча двигателем и шелестя колесами.

От многодневного недосыпа Александра Федоровича пробирал озноб. Не открывая глаз, он приказал водителю:

— Окно закрой.

Ветровое стекло послушно защелкнулось, сквозняк перестал бить в лицо, и сразу стало теплее и уютнее. Впрочем, была еще какая-то причина, по которой поездка казалась приятнее, чем обычно. Ну да! Точно! Не было того отвратительного запаха пота, которым вечно смердел его охранник.

Борясь с неодолимой дремотой, Горбылев открыл глаза и взглянул на спину сидящего перед ним человека. Признать охранника он не смог. Видать, из новых.

Автомобиль тем временем свернул на Мясницкую и набрал скорость.

— Назовись, боец, — велел начальник особо секретного отдела больше для проформы, чем из любопытства.

Охранник неспешно обернулся.

— Меня зовут Товарищ! — ответ прозвучал так же резко и сухо, как щелкнул взведенный одновременно с этим курок.

Дуло револьвера, наращенное широкой стальной трубкой глушителя, холодно и неподвижно смотрело Горбылеву в лицо, но еще более холодным и неподвижным был взгляд бесстрастно взирающих на него зеленоватых глаз.

Так может смотреть только машина для убийства.

У Александра Федоровича пересохло во рту и зашумело в ушах. На мгновение ему подумалось, что он спит и видит кошмарный сон, но тут автомобиль тряхнуло на кочке, и начальник особо секретного отдела, не удержавшись, больно стукнулся локтем о дверцу. Во сне больно ему никогда не бывало. Значит, все происходило наяву.

— Откуда вы взялись? — не узнавая собственный голос, спросил Горбылев. — Что вам надо?!

Убийца не ответил, продолжая держать начальника особо секретного отдела на мушке.

— Остановите! — выкрикнул Александр Федорович.

Он и сам не смог бы ответить, что сделал бы, если машина по его приказу остановилась, но находиться в разогнавшемся до значительной скорости автомобиле вместе с одержимым убийцей было невыносимо жутко.

— Наберитесь терпения, Александр Федорович, через полчаса мы будем на месте, — не оборачиваясь, откликнулся шофер. — И не делайте глупостей. Одно неверное движение, и вы труп. Согласитесь, обидно умирать, когда вам светит повышение аж до заместителя начальника ВЧК.

Голос был Горбылеву знаком: автомобиль вел Руднев. Против всякой логики Александр Федорович испытал облегчение. Он понимал, что Руднев опасен, отчаянно озлоблен и наверняка намерен с ним поквитаться, но все же присутствие знакомого человека — пусть даже и врага — притупляло суеверный панический страх, захлестнувший Горбылева под равнодушно-жестоким взглядом демона-палача, вырвавшегося из-под власти своего повелителя.

Начальник особо секретного отдела несколько раз глубоко вздохнул, и мысли его потекли ровнее.

— Куда вы меня везете? — спросил он.

— Туда, где никто не помешает нашей беседе, — невозмутимо ответил Дмитрий Николаевич.

— Если через час машина не вернется в гараж и я не дам о себе знать, меня начнут искать.

— Тогда вам стоит, не откладывая, принять решение, хотите вы быть найденным живым или мертвым. Подумайте об этом как следует и не отвлекайте меня разговором. Мы едем достаточно быстро, чтобы разбиться насмерть, если я не справлюсь с управлением.

Автомобиль и впрямь мчался на такой скорости, на какой до этого Горбылеву ездить не приходилось. Менее чем через две минуты Мясницкая осталась позади. Они пересекли Садово-Спасскую и продолжали путь в сторону Каланчевки. Обогнув вокзалы через путаный лабиринт Басманских и Лефортовских улочек, выехали на Сокольническое шоссе, и вскоре свет фар уже вспарывал бархатную темноту сокольнических просек. Еще через пару минут автомобиль остановился у крыльца невзрачного дачного дома, окруженного пустырем, по внешней границе которого темнели глухие неприветливые заросли.

Руднев вышел из автомобиля и распахнул дверцу перед Горбылевым.

— Мы приехали. Выходите и держите руки на виду, — приказал он.

Александр Федорович медленно и неловко выбрался из машины. Убийца беззвучной тенью выскользнул вслед за ним, ни на мгновение не выпуская пленника из-под прицела.

Умело обыскав Горбылева и убедившись, что иного оружия, кроме нагана, оставленного вместе с портупеей на сиденье автомобиля, у начальника особого отдела нет, Дмитрий Николаевич провел Александра Федоровича в дом.

Свет керосиновой лампы, зажженной Рудневым, осветил просторную комнату со следами недавнего погрома: стекла в забранных деревянными ставнями окнах побиты, на стенах и печи — следы от пуль, в угол задвинут стол с треснувшей столешницей.

— Здесь квартировала банда некого Семки Златоуста, — пояснил Руднев. — Намедни их всех взяли, но молва утверждает, что главарю удалось бежать и что он в любой момент может вернуться за припрятанным где-то в подвале схроном. Поэтому местные жители и днем-то к этому дому приближаться не осмеливаются, а ночью и подавно не подойдут, особенно если вдруг свет в окне заприметят. Милицию они тоже от греха подальше вызывать не станут. Так что нам с вами, Александр Федорович, гарантирована абсолютная приватность.

Дмитрий Николаевич выдвинул на середину комнаты табурет и кивком головы указал на него пленнику. Горбылев сел. За его спиной встал Товарищ. Убийца не производил ни единого звука, будто бы вовсе не двигался и даже не дышал. От этой пронзительной тишины у начальника особо секретного отдела волосы шевелились на затылке. Ему казалось, что за ним стоит сама смерть, воплощенная в человеческом облике.

— Что вам от меня нужно? — не выдержав гнета тягостного безмолвия, громко и отрывисто спросил он.

— Венец Фридриха Барбароссы, — четко выговаривая каждое слово, ответил Руднев.

Горбылев понял, что ничего не понимает. Относясь к разряду людей дерзких и решительных, он решил прояснить ситуацию лобовой атакой.

— Вас расстреляют, Руднев! Без суда и следствия! А перед этим допросят с пристрастием, и вы назовете всех, кто имеет отношение к этой провокации! И не надейтесь на помощь Трепалова! Его самого ревтрибунал ожидает!

Дмитрий Николаевич досадливо поморщился.

— Александр Федорович, вы либо заблуждаетесь на мой счет, либо ломаете комедию. В любом случае мы теряем время на пустой разговор. Давайте начнем сначала. Мне нужен венец. Лично мне, понимаете? Четыре с половиной фунта золота и пригоршня редких камней обеспечат вполне приемлемый пенсион, на который я смогу достойно обустроиться в Нью-Йорке. Сомнений в том, что похититель реликвии вы, у меня нет. Но размениваться на доказательства я не собираюсь. Мы не в суде. Я просто предлагаю вам жизнь в обмен на сокровище. Дальше я исчезну, а вы можете продолжать искать пропажу или навесить на меня всех собак, это уж как вам будет угодно. Мне все равно!.. Надеюсь, теперь вам ясно?

Горбылев не ответил. Он боялся ошибиться. Его собеседник мог говорить правду, а мог вести тонкую игру, заманивая в ловушку. При других обстоятельствах Александр Федорович без колебаний выбрал бы второй вариант, но сейчас за его спиной стоял наемный убийца, и этот факт наводил на определенные размышления.

Начальник особо секретного отдела решил, что ничего не потеряет, если попытается выяснить все до конца, и спросил, указав больши́м пальцем через плечо.

— Почему он здесь?

Руднев пожал плечами:

— Я нанял его. Нанял, чтобы вы не сомневались в серьезности моих намерений и чтобы у вас не было шанса сбежать. К тому же наемник всегда надежнее и дешевле сообщника… У вас остались еще вопросы или мы можем, наконец, перейти к сути дела?

Вопросов у Александра Федоровича больше не было, но оставалось еще одно серьезное сомнение.

— Вы сказали, что предлагаете мне жизнь в обмен на венец, — спросил он с той интонацией, с какой предприимчивый купец торгуется о цене, — но где гарантия, что, получив свое, вы не убьете меня?

— Ну я же не дурак, Александр Федорович! — Руднев, кажется, даже обиделся. — Я прекрасно понимаю, что в случае вашего убийства окажусь фаворитом среди подозреваемых. Ваши товарищи достанут меня из-под земли. Живой же вы сможете гарантировать мне спокойный отъезд за кордон вместе с моим трофеем. А чтобы у вас не возникло желание нарушить договор и попытаться мне помешать, Товарищ станет присматривать за вами до тех пор, пока я не окажусь в безопасности.

— А что помещает ему убить меня после вашего отъезда?

— Ничего, — развел руками Руднев. — Вам придется довериться моему слову. Большего я вам предложить не могу.

Горбылев на мгновение задумался.

— Руднев, а если вы не получите корону?

— Тогда он убьет вас.

— Но вы же сами сказали, что моя смерть станет вашим приговором?

— Несомненно, но вам от того уже будет ни тепло и ни холодно.

— А вы не думали, Руднев, что можете ошибаться? Что требуете от меня того, чего у меня нет и никогда не было? Что тогда?

— Тогда ваша смерть окажется абсолютно напрасной.

Горбылев некоторое время молчал и внимательно вглядывался в лицо Дмитрия Николаевича, надеясь уловить на нем хотя бы тень каких-то эмоций, которые можно было бы расшевелить и обратить против Руднева, но так ничего и не увидел. Перед Александром Федоровичем стоял человек с выгоревшей дотла душой, не способный волноваться или страшиться. Человек, которому уже нечего было терять.

— Мне надо подумать, — произнес он наконец.

— Я не готов ждать.

— Но вам придется! — Горбылев повысил голос. — Или вы думаете, я прямо сейчас выну венец из кармана? Он хранится у доверенного лица. Мне нужно время, чтобы связаться с ним и забрать…

Губы Руднева растянулись в нехорошей улыбке.

— Все еще надеетесь соскочить с крючка? Не получится. Я знаю, что корона по вашему приказу спрятана у меня в мастерской на Пречистенке. По моему указанию мой камердинер привезет ее сюда. А чтобы он мог сделать это беспрепятственно, вы прямо сейчас позвоните и дадите приказ снять наблюдение с моего дома, — Дмитрий Николаевич указал на простенок между окнами, где совершенно неожиданно для такой дыры оказался телефон.

Сперва Александр Федорович опешил от невероятной осведомленности старорежимного сыщика, затем пришел от нее в ярость, а после, когда волна гнева схлынула, ужаснулся своему положению. Выражение «оказаться между двух огней» было слишком мягким для той ситуации, в которую он угодил. Мысли Горбылева лихорадочно заметались. Он не знал, как ему поступить, потому что не мог решить, кого боится больше: демона-палача, целившегося ему в затылок, или Хозяина, перед которым придется держать ответ.

— У вас нет времени на раздумье, — напомнил Руднев и выразительно взглянул Александру Федоровичу за спину.

В этот же момент над ухом начальника особо секретного отдела раздался звонкий свистящий звук. Горбылев крепко зажмурился и тут же снова открыл глаза. Руднев шатнулся и осел, будто его ударили под колени, а потом беззвучно рухнул ничком и остался лежать неподвижным.

Александр Федорович вжал голову в плечи, ожидая второго выстрела, который должен был оборвать теперь уже его жизнь. Он все понял: убийца узнал, где спрятана корона, и ему не нужны свидетели. Но выстрела не последовало. Вместо того чтобы убить, наемник схватил Горбылева за плечо и встряхнул.

— Звоните, — прошипел он, склоняясь к самому лицу Александра Федоровича. — Звоните немедленно!

— Кому? — с трудом выдавил из себя начальник особо секретного отдела.

— Тому, кому следует все знать. Доложите, что Руднев мертв, но его слуга в курсе.

Горбылев никак не мог стряхнуть с себя оцепенение, мысли его мешались.

— Почему вы?.. — пробормотал он, не в силах сформулировать вопрос. — Кто?.. Откуда?..

Убийца вздернул начальника особо секретного отдела на ноги и поволок к телефону.

— Меня наняли для вашей подстраховки. Были сомнения, что вы справитесь с Рудневым своими силами. Звоните же! Слуга не должен успеть наболтать лишнего.

В голове Александра Федоровича как-то разом просветлело. Он, конечно, опростоволосился, но теперь все поправит. Подчистит глупую помарку, слегка перекроит план… Его простят!

Горбылев поднял трубку. Слава богу, телефонная линия была исправна.

— Девушка, соедините… — Александр Федорович назвал номер, но вместо привычных щелчков коммутатора услышал тишину.

Чекист остервенело подергал рычаг, чертыхнулся, рванулся к двери, и та сама собой распахнулась перед ним.

На пороге стоял начальник ВЧК, а за его спиной маячило несколько человек с винтовками.

— Арестовать предателя.

Приказ товарища Дзержинского прозвучал негромко, но четко и жестко.