Мадам Петуш кокетливо захлопала ресницами по сухим морщинистым щекам.

— Oh, Herr Count! Komisch, ich habe gerade an Sie gedacht![139]

Дмитрий Николаевич почтительно поклонился и галантно испросил у своей ветхой обожательницы ручку для поцелуя. Старушка просияла и жантильно прикрыла лицо рукой.

— Sie so nett, mein süßer Junge! — проворковала убеленная благородными сединами почитательница «Тайн Мадридского двора»[140], а после крикнула вглубь квартиры: — Alvis! Herr Count hier ist! Es hat einen Freund. Er schien sehr nett zu sein.[141]

Алвис Екабсович без галстука, в домашнем пиджаке вышел в прихожую и замер.

— В моей практике это пятый случай ошибочной констатации смерти, — проговорил он, слегка запнувшись на середине фразы.

— Юбилейный, — заметил Белецкий, чувствующий себя исключительно неловко и пытавшийся скрыть свое смущение шуткой.

В этот момент из коридора, ведущего в ярко освещенную гостиную, раздалось утробное рычание и цоканье когтей по паркету, а спустя пару секунд в прихожую ворвался огромный мускулистый дог.

— Нерон, фу! — рявкнул вслед собаке зычный голос. — Ко мне!

Твердая рука ухватила зверя за ошейник, но тут же выпустила. Благородный черный пес с радостным щенячьим повизгиванием кинулся к гостям, норовя встать на задние лапы и лизнуть в лицо. На него не обращали внимания. Хозяин собаки и гости смотрели друг на друга в немом изумлении. К Терентьеву первому вернулся дар речи.

— Белецкий, я цветы на вашу могилу носил. На пол николаевского червонца раскошелился, а вы живы, оказывается.

— Простите, Анатолий Витальевич, что ввел в траты, — в тон Терентьеву отозвался Белецкий. — Но откуда же мне было знать, что вы не в Париже.

Дальнейшее по своей искренности и экспансивности мало уступало безудержной радости Нерона. Даже невозмутимые братья Петуш, наблюдая эту встречу, растроганно улыбались, а женщины их славного семейства и вовсе утирали слезы. Наконец волна ликования пошла на убыль, а поток бессвязных вопросов, на которые никто и не пытался отвечать, иссяк. Хозяева усадили гостей за стол и напоили чаем, а потом деликатно разошлись по своим комнатам, давая друзьям возможность переговорить без свидетелей.

Терентьев оказался осведомленным о приключениях друзей в той степени, в которой Дмитрий Николаевич позволил себе откровенность с Петушем, так что Руднев с Белецким, пребывавшие в полном неведении о похождениях Анатолия Витальевича, потребовали, чтобы он рассказывал первым. Терентьев спорить не стал.

— Это все из-за вас, господа, — ворчливо начал бывший коллежский советник. — Совратили вы меня интересом к похищенному архиву. Можно сказать, покоя и сна лишили. Стал я так и сяк голову ломать, и чем дольше думал, тем больше терзало меня сомнение, а что, как и впрямь кто-то решил чудище с цепи спустить.

Уловив в речи хозяина знакомые для каждой собаки слова, Нерон поднял голову и заворчал, словно принял нелицеприятный эпитет на свой счет.

— Да не про тебя, дурака, речь, — цыкнул на пса Терентьев, который, как всякий, у кого есть любимая собака, давно уже привык приписывать своему четвероногому компаньону способность участвовать в беседе.

Нерон порадовался вниманию в свой адрес, выразив восторг несколькими энергичными ударами хвоста по паркету, и возложил брылястую голову хозяину на колени. Анатолий Витальевич потрепал собаку за холку и продолжил рассказывать.

— В общем, обуяло меня, господа, нехорошее подозрение, вдруг через мои записки какая-то сволочь злодейство учинит? А после того как я вам досье на убийцу передал, так и совсем тошно сделалось, вроде как я на вас свой грех переложил. Дескать, разбирайтесь, друзья дорогие, как знаете, а мое дело сторона. Короче говоря, решил я остаться и поймать убийцу, раз уж он по моей милости из преисподней вызван. И тут подумал, что ловить его в открытую — пустая затея. Дым руками не ухватишь! Вот и возникла у меня идея самому, как пишут в романах, раствориться во мраке. Фантому ловить фантома сподручнее.

Раствориться в тот момент мне было несложно. Единственные, кто стал бы волноваться в случае моего исчезновения, это вы и Савушкин, но вы знали, что я уезжаю, так что разыскивать меня бы не кинулись. Все остальные тоже бы не очень удивились. Нынче бывшие коллежские советники то и дело пропадают: кто и впрямь уезжает, а кого в расход… Только товарищи из ВЧК могли заинтересоваться моими планами. Они тогда уж с месяц меня пасли, но опыта у них в этом деле никакого, так что ушел я от них на вокзале на раз-два. А потом мы вместе с Нероном, которому пришлось недельку у знакомого ветеринара погостить, на дно залегли. Был у меня еще с прошлой жизни на такой случай надежный адресок припасен…

Услышав свое имя и неприятное слово «ветеринар», пес навострил уши и изобразил жалостливый взгляд.

— Да ладно тебе! Ладно! — усмехнулся Анатолий Витальевич, почесывая лобастую морду. — Доктор тебе только когти стрижет. Нечего строить из себя страдальца!.. Вы уж, господа, не обижайтесь, что в секрет свой не посвятил! — Терентьев снова обратился к друзьям. — Не хотел вас и Савушкина в историю втягивать. Знал наверняка, что вы мне в помощники запишетесь…

В общем, отсиделся я, покуда ажиотаж вокруг моей персоны не поутих, и пришел к нашему чудаку Петушу. Алвис Екобсович хоть службу при судебном морге и оставил, связи там не потерял. К нему нынешний судмедэксперт до сих пор за советами ходит… Я и решил через это его полезное знакомство отследить подходящие почерку фантома случаи.

Долго ждать не пришлось. Меньше чем через неделю на прозекторский стол попали пятеро убиенных из собеса, и все обстоятельства их расстрела аккурат на невидимку указывали.

Просмотрел я список жертв и узнал одно имя. В пятнадцатом году этот типчик вместе с напарником-адвокатом по фамилии Косторецкий провернули аферу. Полотно воровали, что за казенный счет для нужд инвалидов и сирот заготовлялось. Под суд тогда не пошли, откупились, сволочи, но имена их я запомнил и решил к адвокату с вопросами наведаться.

Нагрянул к нему без приглашения, а он мне даже что обрадовался. Я, говорит, господин Терентьев, сам к вам идти хотел, потому как сведения имею доподлинные о двух душегубах, но официально заявить на них не готов, так как не уверен в компетенции большевицкой милиции, да и мести злоумышленников опасаюсь. Вот если бы вы меня выслушали, и все в таком духе…

— Он вам, часом, не про двух комиссаров рассказал? Про Балыбу и Янсонса? — предположил Руднев.

— Нет, Дмитрий Николаевич, не угадали! Эти герои в моей повести появятся чуть позже, — возразил Терентьев и продолжил: — Я порыв адвокатишки, само собой, одобрил, хотя прекрасно понимал, что он, сукин сын, наверняка мне каких-нибудь своих конкурентов-махинаторов сдать пытается. Давай, говорю, гражданин Косторецкий, изливай душу смело, я тебя миру[142] не сдам. Тот почти в слезы кинулся. Вы, говорит, ваше высокоблагородие товарищ Терентьев, глумиться изволите, а у меня горе, я друга потерял, человека уважаемого, вам небезызвестного, самого председателя комитета по международному сотрудничеству в сфере культурного обмена. Удивился я, какой такой председатель? Нет среди моих знакомцев такого. Да как же, рыдает адвокат, неужто вы, гражданин коллежский советник, герра Киршнера не помните? А-а, говорю, так бы и сказал, пройдоха-Киршнер, перекупщик краденых ценностей и контрабандист. Разве ж он помер? Косторецкий еще пуще убиваться начал. Да как же вы не знаете, причитает, средь бела дня злодеи на ножи поставили. Такого человека сгубили! Кто ж его так и за что, спрашиваю. Ну, тут адвокат и сфискалил[143]. Дескать, имеет точные сведения от проверенных людей, что убийство его сотоварища произошло по наущению некого Баврина, подославшего своих подручных головорезов — Власия Конькова и Капитона Зябликова. Знаете таких?

— Только Зябликова, — покачал головой Дмитрий Николаевич, — это бывший филер охранного отделения, в убийстве которого меня подозревали. А кто такие Баврин и Коньков?

— О-о! — протянул Анатолий Витальевич. — Примечательные персонажи, я вам доложу. Власий Коньков в конце шестнадцатого проходил по нашей сыскной картотеке. Очень неоднозначная личность: настоящий герой войны, бывший пластун[144], полный георгиевский кавалер, комиссованный после нескольких тяжелых ранений и сменивший солдатскую шинельку на вполне себе презентабельный пиджак, справленный на завидное жалованье начальника личной охраны фабриканта-миллионщика Баврина. Сам же Баврин имел репутацию исключительно скверную. Прямых обвинений против него никогда не выдвигалось, но злодейств на его счет приписывалось немало: тут тебе и подожженные склады конкурентов, и запугивание несговорчивых чиновников, и даже несколько показных убийств. Организовывали и осуществляли все эти акции не кто иные, как отставной пластун Коньков и разжалованный за воровство филер Зябликов, но ни улик, ни тем более свидетельских показаний против них добыть нам ни разу не удалось.

— Если никто никогда Конькова и Зябликова за руку не хватал, откуда Косторецкому было знать, что это они Киршнера убили? — спросил Белецкий.

— У меня возник тот же вопрос, — поддержал Терентьев. — Адвокат давай юлить. Мол, многоуважаемый герр Киршнер как председатель какого-то там комитета организовывал для европейского пролетариата выставку сокровищ Исторического музея, а Баврин — негодяй и барыга — на те ценности глаз положил и всячески склонял товарища Киршнера к хищению народного добра. Киршнер — человек кристальной честности, — само собой, ни в какую не соглашался, через что и пострадал. Будет, говорю, Косторецкий, свистеть, я тебе не ветошный[145]. Хочешь моей помощи против Баврина, рассказывай, как взаправду дело было. Но адвокат свое гнет. Тогда я решил, что пора его припугнуть.

Экий ты дурак, Косторецкий, говорю, врешь о грешках своих, когда тебе о душе впору задуматься. Вон как смерть накурников твоих косит, небось ты у нее следующий на очереди. Напрягся адвокат, спрашивает, кого же это я имею в виду, кроме Киршнера. Да как же, удивляюсь я, а дружок твой из богадельни, с которым вы немощных да убогих обирали? Он нынче чин чинарем в мертвецкой лежит с головой простреленной. И рассказал я адвокатишке свои соображения про наемного убийцу. Тот аж лицом позеленел с перепугу. Тут я его к стенке и припер.

Мне, говорю, до ваших делишек дела нету, я убийцу-невидимку поймать желаю. Если ты, Косторецкий, хочешь, чтобы я это сделал раньше, чем он до тебя доберется, у тебя прямой интерес мне помочь и рассказать все, что тебе по этому вопросу известно.

Больше упрашивать себя адвокат не заставил и поведал мне о том, как они с Киршнером и собесовцем наладились экспроприированное добро красть и за кордон сплавлять. Вот тут-то я про ваших Балыбу и Янсонса узнал. Эти двое тоже в их шайке значились. Схема у гадов была четкая! Собесовец, имевший доступ, считай, ко всем домовым книгам, подрядился наводчиком. Чекисты с его прицела обыски несанкционированные учиняли. Киршнер ценности по каналам своим покупателям и перепродавцам за границу отправлял, а Косторецкий под это добро всякие там бумаги выправлял — оценочные листы, купчие, дарственные и прочее, чтобы законность происхождения ценностей подтвердить в том случае, если вдруг настоящие собственники вздумают в европейские суды жаловаться и возврат своих сокровищ требовать. Предприятие их поганое процветало, а тут и еще оказия подвернулась.

С полгода назад к Киршнеру обратился директор Исторического музея с просьбой помочь эвакуировать за кордон коллекцию ценностей, являвшуюся партийной заначкой на черный день. Вещи были исключительные! Мало того что их ювелирная стоимость в старых деньгах исчислялась сотнями тысяч рублей, так еще и все они являлись культовыми реликвиями, имевшими огромную ценность для коллекционеров и эзотериков всех мастей.

Киршнер предложил вывести коллекцию под предлогом международной выставки, а там уж на чужой территории передать реликвии доверенным лицам. Сговорились с директором о немалой цене, но тут Киршнера жадность обуяла. Решил старый пройдоха найти для коллекции своего покупателя, да такого, который вдвое от условленных денег предложит. Искать долго не пришлось. Всякому в их артели было известно имя Баврина, в прошлом безмерно богатого фабриканта и коллекционера, умудрившегося и при нынешней власти сохранить если не капиталы, то доступ к коллективизированным закромам.

Предъявили Баврину список, тот объявил готовность выкупить всю коллекцию подчистую и даже задаток выдал. Косторецкий со стариной Киршнером уж руки потирали и гешефт свой нескромный подсчитывали, но вдруг случилась катастрофа. Директор музея подцепил сыпняк и в считаные дни скончался, не успев передать коллекцию подельникам, то есть по сути — подписать необходимые документы на вывоз. Обращаться за подписью к новому директору аферисты опасались, так как тот мог проявить бдительность и выяснить, что, во-первых, числящиеся в ней предметы в каталоге музея не значатся, а во-вторых, никакой европейской выставки нет и в помине.

Вдобавок к проблеме с подписью возникла вторая, еще более серьезная проблема в лице Баврина, который совершенно не желал входить в положение и требовал предоплаченную коллекцию, угрожая взыскать неустойку кровью, что в конечном итоге и сделал, приказав зарезать старину Киршнера. А теперь, видимо, кровопивец каким-то образом сам добрался до про́клятой коллекции и взялся уничтожать знавших о ней членов киршнеровской шайки, не поскупившись ради такого дела на первоклассного убийцу.

— Косторецкий ошибался. Убийцу нанял не Баврин, — покачал головой Руднев, когда Анатолий Витальевич закончил пересказ исповеди адвоката.

— Я тоже так сразу подумал, — согласился Терентьев. — Зачем фабриканту ради этих аферистов такие траты и сложности? Не того полета птицы. Более того, я не сомневался, что и адвокатишка иллюзий наивных не питает, но как ни пытался вытянуть из Косторецкого всю правду, тот словно воды в рот набрал. Боялся, видать, кого-то…

— Предполагаю, что он мог бояться вас, Анатолий Витальевич, — высказался Руднев. — По крайней мере, Косторецкий подозревал, что вы причастны к появлению убийцы на его горизонте.

— Почему вы так думаете? — искренне удивился бывший коллежский советник.

— Потому что именно так он обрисовал дело Янсонсу и Балыбе. Эти двое впрямую называли вас, когда пытались выколотить из меня имя нанимателя невидимки… Об этом потом. Что было дальше?

— А дальше, дорогой друг, вас обвинили в убийстве, — невесело усмехнулся Терентьев. — Доктор Петуш сообщил мне эту новость. Я понял, что должен найти настоящего убийцу, пока вас к стенке не поставили. На Трепалова я не надеялся. Он человек по-своему честный и справедливый, но больно уж в дознании неопытный, пока бы разбирался, вас бы точно в расход пустили. У большевицкой власти в отношении бывших графов суд короткий!

Примчался я к Алвису Екабсовичу в морг. По моей просьбе Петуш лично провел аутопсию и сделал заключение, что рана нанесена опытной рукой. Горло рассекли одним движением острого клинка длиною не менее полу-аршина, какой бывает у траншейного ножа. Это был почерк душегуба-Конькова, резавшего свои жертвы характерным ударом, которым пластуны снимают вражеский дозор.

Покуда доктор разбирался с телом, я осмотрел одежду убиенного и за подкладкой пиджака нашел рецепт, выписанный на имя Капитона Федульевича Зябликова. Получалось, что убийца и жертва — подручные Баврина. Как в присказке, ворон ворону глаз выклевал.

Впрочем, имя в рецепте еще не означало, что именно Зябликов лежал перед нами с рассеченным горлом. Подтвердить или опровергнуть это предположение можно было через врача, выписавшего лекарство. Рецепт был на сильное снотворное, поэтому фамилия доктора и адрес его кабинета были указаны полностью. Некто профессор О. С. Хабаров, имевший резиденцию в Хлебном переулке.

Забрав рецепт и прихватив фотографию трупа, я отправился по указанному адресу.

Конечно, я понимал, что изъятие мною рецепта препятствует официальному дознанию, но тут у меня свой резон был. Я надеялся, что проволочка с установлением личности убитого оттянет тот момент, когда вас, Руднев, из подозреваемого переквалифицируют в обвиняемого.

Пришел я к О. С. Хабарову. Меня горничная встречает, спрашивает: вы записаны? Само собой, говорю, голубушка, она меня в смотровую и провела. А там в луже крови два господина в белых халатах. Девица, как все это увидала, так и сомлела, и пока она в обмороке была, я успел малость осмотреться.

Первым делом проверил журнал пациентов. Последний лист в нем был выдран, видать убийца постарался, но зато среди остальных записей я нашел-таки хворого Капитона Федульевича Зябликова, а главное его адрес.

После я наскоро осмотрел тела. Оба врача были убиты аккуратными выстрелами в голову, причем практически одновременно, раз никто и вскрикнуть не успел. Суммировав эти факты с тем, что выстрела горничная не слышала, я понял, что наткнулся на новые жертвы фантома.

Невидимка, как всегда, не оставил следов, но на этот раз он прошел по бровке. Мы разминулись с ним на несколько минут! Тела были еще теплые, и кровь не успела свернуться. Возможно, я даже видел его в переулке, а он — меня. По крайней мере, теперь уж я не сомневался в его реальности.

Впрочем, в тот момент мне было не до фантома. Поспешил я по адресу бывшего филера, опросил дворника, соседей и убедился, что в морге лежит именно Зябликов, а коль так, то и на роль душегуба Коньков напрашивался. Уж больно много совпадений!

Оставалось бывшего пластуна поймать и доказать его виновность, а это, господа, как локоть укусить, тем более что обстоятельства дела были мне неизвестны. Можно, конечно, было прийти в Гнездниковский и предложить свою помощь официально, но после моего бегства меня бы до вас, Дмитрий Николаевич, и до протокола не допустили, так что решил я продолжать действовать самостоятельно.

Пометался по старой агентуре: так и так, говорю, человечка ищу, раньше он в частном услужении финкой баловался, нынче к рыжью да сверкальцам[146], что из буржуйских закромов повытряслись, отношение имеет. Не поможете ли найти? Братва — молчок. Тогда придумал я ва-банк сыграть. Дал в «Московский листок» и еще несколько таких же газетенок объявление следующего содержания: «Гр. Зябликов разыскивает боевого друга Власия Конькова, желает вернуть наградной кинжал, который гр. Коньков позабыл в доме Балихиной при их последней встрече».

Особых надежд, признаться, на затею эту я не питал, но на следующий же день в колонке объявлений прочел: «Власий Коньков шлет привет и пожелания крепкого здоровья боевому другу К. Ф. Зябликову. Приглашает нынче в семь вечера встретиться в трактире „Петухи“, что на Знаменке»…

— Анатолий Витальевич, и вы пошли? — ахнул Руднев. — Это же очевидная ловушка была!

— Ну, друг мой, ловушка не ловушка, а шанс упускать я не хотел! Да и не так все страшно представлялось. «Петухи» — место приличное и проходное. Публики там по вечерам много, так что учинять кровопролитие прямо на месте несподручно. Вообще, чего вы причитаете? Видите же, что я жив-здоров!

Пришел я в трактир к назначенному времени. Столик взял у окна, чтобы с обзором на Знаменку и чтобы оба входа — и основной, и черный — видны были. Чаю заказал с сушками, сижу, жду.

Аккурат в семь появляется исключительно приличного вида молодой человек и прямиком ко мне подсаживается. Здравствуйте, говорит, господин коллежский советник, спасибо, что пришли, не откажите теперь за мной проследовать, с вами весьма почтенные люди переговорить хотят. Я заартачился. Увольте, говорю, такого уговора не было. Коли кто хочет со мной разговоры разговаривать, пусть сюда приходит. Визави мой интеллигентно так улыбнулся и полу пиджака слегка отпахнул, а там из скрытой кобуры рукоять револьвера торчит. Не стоит, говорит, уважаемый Анатолий Витальевич, нам с вами до пошлостей опускаться, мы же культурные люди, а не шпана с Хитровки. Давайте уж без скандала! Тем более, вы человек умный и многоопытный, сами понимаете, что, если бы вас убить хотели, так сделали бы это куда проще.

Возразить мне на его аргумент, а главное, на ствол под полою было нечего. Пошел с ним. Сели в пролетку, покатили. Везли меня в открытую: ни тебе мешка на голову, ни хлороформа в нос, ни каких других глупостей, что наводило на нехорошие мысли о дороге в один конец. Ладно, думаю, бог не выдаст, свинья не съест…

Привезли меня в Замоскворечье на Пятницкую к доходному дому купца Исаева. Поднялись на верхней этаж, где единственная квартира располагалась. Вошли. Горничная прехорошенькая в накрахмаленном передничке у нас шляпы приняла и на гостиную указала, дескать, ожидают. Я замешкался, думал, провожатый станет меня обыскивать — ясно же, что я не с пустыми руками, — но он только улыбнулся и поторопил.

В гостиной оказалось трое. Один по осанке и усам — офицер, хотя, понятно, в штатском, второй — профессорского вида, а в третьем я узнал самого Баврина. Одет тот был скромно, ни дать ни взять пролетарий.

Разговор завел офицер, представился полковником Архаровым, а того, что на профессора был похож, назвал доктором философии Вешняковым. Я ответил, что знакомству безмерно рад, но еще бы больше порадовался объяснению, за каким таким чертом меня сюда привезли. Тут Баврин кулачищем по столу хрясть! Ты, говорит, легавый, гоношиться не смей, не то вслед за Зябликовым отправишься. Говорить будешь только тогда, когда тебе дозволят, и строго по существу.

Я нарываться не стал. Молчу. Тогда полковник как ни в чем не бывало вежливо меня спрашивает: как так вышло, что вы, господин коллежский советник, числящийся перебежчиком, оказались в Москве, да еще и осведомленность проявляете о досадном недоразумении, что имело место в балихинском доме? Я как на духу: остался, говорю, чтобы выручить друга, графа Руднева-Салтыкова-Головкина, которого из-за вашего недоразумения на нары отправили и того гляди к стенке поставят. Благородный поступок, одобрил полковник, и насколько же вы, Анатолий Витальевич, в деле спасения их сиятельства продвинулись? Продвинулся, отвечаю, изрядно. Установил личность убитого и убийцу вычислил. Так уж и вычислили, Баврин говорит. А я ему: очевидно вычислил, если вы, ваше степенство, на меня кулаком стучите. Скрипнул фабрикант зубами, но промолчал, только с сотоварищами своими переглянулся.

Не меньше минуты эти трое в полном молчании друг на друга таращились, так что я им даже предложил, дескать, коли разговору приватному мешаю, так я и за дверь выйти могу. Они мое ехидство мимо ушей пропустили и решение, наконец, приняли.

Вы, господин коллежский советник, спрашивает меня полковник, дворянин, не так ли? Ясное дело, говорю, в соответствии с чином имею личное дворянство, а по рождению через отцову службу — почетный гражданин.[147] А по духу, не унимается полковник. По духу, отвечаю, я чиновник сыскной полиции. Да только что в большевицкой России о сословиях и чинах разговор вести, в ней теперь все «граждане», да «товарищи». Не то что «благородий» и «сиятельств» не осталось, простого «барина» днем с огнем не сыщешь!

У полковника глаза безумным огнем вспыхнули и челюсть задергалась. Это вы, ваше высокоблагородие, восклицает, очень верно подметили! Нехристи поганые под знаком Сатаны родину нашу, святую православную Русь, черни да немцам на поругание отдали! Вековые традиции в грязь втоптали! А помазанника божьего, самодержца российского, и семью его благословенную пленили и на закланье готовят!

У-у, думаю, попал! Только монархистов на мою седую голову не хватало! С этими точно комиссарской пули не избежать.

Покосился я на Баврина, тот губы кривит, видать, тоже верноподданническую истерику не одобряет. Не, смекаю, тут все не так просто. Монархисты монархистами, но Баврин-то мужик деловой, у него интерес меркантильный быть должен, купеческий.

Дождался я, когда у полковника от бурных эмоций дыхание вконец сперло, и осторожно так спрашиваю: от меня-то грешного в свете всех вышеперечисленных напастей что ожидается? И тут в разговор вступил молчавший до того доктор философии.

Можем ли мы, спрашивает, доверить вам, господин Терентьев, великую тайну, что тщательно оберегалась от недостойных ушей более трех столетий? Можете, говорю, если речь не о противозаконном браке, уклонении от воинской повинности или присвоении себе чужого имени и состояния. По этим преступлениям срок давности не установлен,[148] так что долг меня обяжет преступников к ответу призвать, а значит, и тайну вашу обнародовать. Ученый муж посмеялся моему замечанию снисходительно, мол, оценил вашу шутку, господин сыскной чиновник, заверил, что ничего криминального в упомянутой им тайне нет, и изложил…

— Про Хранителей? — Руднев не удержался от искушения забежать вперед.

Терентьев с наигранным возмущением всплеснул руками.

— Все-то вы, Дмитрий Николаевич, знаете! Аж интерес рассказывать пропадает!

Руднев поспешил заверить друга, что знает он крайне мало и умоляет Анатолия Витальевича продолжать его захватывающую повесть. Второй раз себя просить бывший помощник начальника Московского сыска не заставил.

Из его повествования картина выходила следующая. Хранители, то есть собиратели овеянного мистическим флером барахла, крепко сдружились с монархистами и взялись им помочь в деле восстановления романовского трона. Одним из пунктов этого безумного по сути и обескураживающего по своей наивности плана являлась передача в руки арестованного царя некой реликвии — венца Фридриха Барбароссы. Этот магический артефакт, по твердой убежденности полоумных Хранителей и не менее сумасшедших монархистов, должен был обеспечить отрекшемуся от российского престола самодержцу поддержку со стороны неведомых науке метафизических энергий и сущностей, гарантируя благополучную реставрацию монархии и изгнание с Русской земли большевицкой заразы.

Вместе с другими изъятыми большевиками романовскими сокровищами венец Фридриха Барбароссы был помещен в государственное хранилище. Одновременно с тем в закромах Исторического музея, как случайно стало известно Хранителям, находилась старинная копия легендарной короны, тоже весьма ценная, но не обладавшая волшебными свойствами. Один из членов славного ордена, профессор Адриан Ростиславович Верховский, имевший доступ и к хранилищу, и к музею, рискуя головой, совершил подмену. Таким образом, в госхранилище оказалась копия, а в Историческом музее — подлинник. Когда же дело дошло до передачи реликвии заговорщикам, выяснилось, что венец Фридриха Барбароссы пропал.

— Получается, было два венца? — переспросил Белецкий.

— Подлинный — один. Второй был драгоценной копией, созданной придворным ювелиром Екатерины Великой, — терпеливо объяснил Терентьев и продолжил: — По понятным причинам рассчитывать на помощь властей Хранители не могли и потому затеяли собственное дознание, усложнившееся скоропостижной кончиной директора музея и внезапным арестом профессора Верховского. Убедившись в своей неспособности самостоятельно отыскать венец, Хранители решили привлечь к делу профессионала.

По рекомендации одного из братьев, имя которого не называлось, выбор пал на бывшего консультанта Московской сыскной полиции господина Руднева. Однако рекомендатель, знавший строптивый нрав и рыцарские воззрения консультанта, сильно сомневался, что тот добровольно согласится участвовать в этаком, мягко говоря, не совсем законном предприятии. Потому было решено принудить Дмитрия Николаевича силой. С этой целью был разыгран спектакль, по итогу которого близкий друг Руднева, некто Белецкий, оказался бы под обвинением в убийстве. Венец Фридриха Барбароссы был бы назначен ценой за жизнь и освобождение Белецкого, которого могли добиться всесильные Хранители.

То ли по нелепому стечению обстоятельств, то ли по ошибке исполнителей план сорвался. Вместо Белецкого в тюремные застенки угодил сам Руднев, а неуемный бывший коллежский советник Терентьев взялся докапываться до истины, тем самым и вовсе подставив секретный план Хранителей под удар.

Смекнул я, чтó господам Хранителям от меня надо. Хотите, говорю, меня вместо господина Руднева к поиску своей реликвии подрядить? Это, конечно, можно, только за идею я в этом деле участвовать отказываюсь. А за жизнь вашего друга, спрашивает Баврин. Вы же, ваше высокоблагородие, прекрасно понимаете, что как бы вы ни пыжились, графа вашего шлепнут, хотя бы просто за то, что он граф. А у нас возможности широкие. Такие, как мы, хоть при батюшке-царе, хоть при большевиках, хоть при черте лысом, с властью общий язык найдут и цепных псов, что ее охраняют, на коротком поводке у ноги держать будут. Так что предлагаем вам, господин отставной легавый, следующую сделку: вы находите и возвращаете нам венец Фридриха Барбароссы, а мы со своей стороны друга вашего из узилища освобождаем и гарантируем, что государство рабочих и крестьян впредь претензий к бывшему графу Рудневу-Салтыкову-Головкину иметь не будет, если тот сам глупостей каких не наделает.

Эка, говорю, вы, господа заговорщики, лихо придумали! С меня цацка, а с вас обещания. Нет, так не пойдет! Мне гарантии нужны, иначе разговор наш можем считать оконченным.

Осклабился Баврин и спрашивает: если завтра Руднева вашего из застенков выпустят на все четыре стороны, будет ли это принято как гарантия? Я мину скептическую скроил и отвечаю: мол, нет за таким жестом долгосрочных обязательств, но уж ладно, поверю вам и приступлю к розыску, как только друг мой окажется на свободе.

На том и порешили. Договорились о частностях: как связь держать, сколько на расходы и прочее. А на следующее утро я к Бутырке пришел и своими глазами увидел, как вы, Руднев, из ее ворот выходите.

Анатолий Витальевич попытался изобразить на лице самодовольное торжество, но наткнувшись на тяжелые взгляды друзей, аж смутился. Неудавшаяся мина криво стекла, словно писанный маслом портрет, на который пролили скипидар.

— Нечего смотреть на меня, как на приговоренного! — буркнул он, опуская глаза и сосредотачиваясь на своем хвостатом любимце. — Подумаешь, подрядился покраденную вещь найти! Это еще не преступление!

— Анатолий Витальевич, вы что же наделали? — потерянно спросил Руднев, невольно понижая голос до шепота. — Во что ввязались? Вас же заговорщики в живых не оставят! А оставят, так большевики за связь с монархистами не пощадят, хоть и не ваша эта война. Зачем вы согласились?

Терентьева обожгло какой-то непонятной ему самому беспричинной и беспредметной злостью.

— Зачем?! — с трудом сдерживаясь, чтобы не гаркнуть во всю мощь своей луженой глотки, пророкотал он. — А что же, по-вашему, Руднев, мне делать оставалось?

Он осекся, вмиг осознав, какой непомерный груз обрушил своими словами на плечи Дмитрия Николаевича. Злость его разом перегорела, и оставшаяся от нее зола забила горло так, что Анатолий Витальевич долго не мог ничего вымолвить, а когда все же пропихнул слова сквозь удушливый спазм, те оказались светлыми, будто бы стерся с них темный налет застарелой тоски и горечи.

— Знаете, господа, что я понял? Пустое это все — революция, большевики, монархисты, анархисты, белые, красные… Что мне до них? Не остановить, не изменить ничего… Убиться только или надорваться… Мы ведь, господа, не выбираем, в какое время родиться и на какой земле… Уж как Господь дал… И дал лишь единожды… Так чего же роптать на жернова истории? Чего своим ничтожеством перед их мощью упиваться? Или того хуже, сердце свое и разум в горнило социальной жестокости кидать, тем и себя губя, и жара добавляя… Живи и оставайся человеком. Душу свою сохрани. Совесть от грязи сбереги. Близких от беды и нужды огради. Вот и вся премудрость… А насчет заговорщиков… Не мог я тогда отказаться от сделки с ними, потому что как бы я потом сам с собой сладил, если бы знал, что имелся у меня шанс жизнь вашу, Дмитрий Николаевич, спасти, а я не попытался. Да и вообще, что в моем положении менялось? Как был контрреволюционным элементом, так и остался. К тому же венец я пока никаким заговорщикам не передавал…

— Так вы его нашли? — спросил Белецкий.

— Увы, нет, — развел руками бывший коллежский советник. — Хотя искал со всей тщательностью.

Начал я поиски с прояснения интереса во всей этой истории господина Баврина. Пришел к нему и повел разговор без обиняков. Знаю, мол, про коммерческий сговор, что был у вашего степенства с ныне покойным гражданином Киршнером, которого ваши подручные порешили, когда у старого мошенника дело не выгорело. И про другие подобные истории, что для ваших компаньонов трагический финал имели, немало наслышан. Потому желаю уточнить, так ли уж мне стоит сыскное рвение проявлять? Венец-то мудрено найти, если надо, могу и не справиться. Уж как-нибудь переживу урон профессиональному самолюбию. Оно ж все лучше быть живым дураком, чем мертвым умником.

Баврин подозрениям моим не удивился и не оскорбился, а даже что с уважением отнесся. Приятно, говорит, иметь дело с умным и понимающим человеком. Раз уж вы, господин ищейка, про коллекцию музейную разнюхали, так вот вам все подробности.

Да, действительно, Киршнер предложил ему коллекцию, подготовленную для вывоза за границу на международную выставку. В списке экспонатов в числе прочего обнаружилась копия магической короны, оригинал которой требовался его друзьям Хранителям для организации монархического заговора. У Баврина родилась идея подменить копию на оригинал, который потом спокойно под предлогом выставки вывезти из музея. Что бы уж там с реликвией дальше произошло — была бы она передана идиотам-заговорщикам или же нечаянно пропала — к делу не относится.

Трюк с шанжировкой[149] прошел успешно, но Киршнер вдруг начал темнить и менять планы. Опасаясь, как бы настоящий венец не оказался прибранным к рукам другими интересантами, а то и вовсе большевиками, Баврин уговорил соратников немедленно выкрасть венец прямо из музея, а Киршнера приказал как следует припугнуть.

К несчастью, Хранители опоздали. Кто-то опередил их, украв подлинную корону из музейного хранилища.

Первыми на подозрении оказались, разумеется, Киршнер и его неизвестные Баврину подельники. Но взять старого контрабандиста в оборот не вышло, потому как балован Коньков несколько переусердствовал и Киршнер в буквальном смысле слова унес свои тайны в могилу.

Короче говоря, Баврин абсолютно не знал, где теперь искать реликвию, так что на тот момент времени его цели в полной мере совпадали с целями Хранителей. То есть он всячески желал, чтобы венец Фридриха Барбароссы был как можно скорее найден, но… Но только он хотел первым узнать о находке и за такое приоритетное знание был готов заплатить столько, сколько отставному коллежскому советнику с лихвой хватило бы на вполне приличную жизнь в Париже.

— Анатолий Витальевич, а у вас есть список всей коллекции? — неожиданно спросил Руднев.

Терентьев протянул другу свой блокнот и пояснил:

— Вот он. Переписал для верности.

Дмитрий Николаевич быстро пробежал глазами по строчкам и пробормотал, рассеянно глядя сквозь друзей:

— Выходит, все началось с сокровищ Дульского…

— Кто такой Дульский? — живо поинтересовался Терентьев.

— Злоязычный старый самодур, — отрекомендовал Белецкий, поняв, что от погруженного в свои мысли Дмитрия Николаевича ответа ожидать не приходится. — Революционер самого первого замеса и хранитель тайны партийной заначки.

— В доме Дульского фантом совершил еще одно убийство, — вышел наконец из задумчивости Руднев. — Вы, Анатолий Витальевич, про этот случай тоже наверняка знаете.

— Знаю, — подтвердил бывший коллежский советник, — а также знаю имя убитого и причину, по которой он в этом доме оказался. Но до этого мы еще не дошли.

После откровений Баврина, вскрывших связь пропавшего венца с киршнеровской шайкой, я заподозрил в краже Косторецкого. И тут вставал вопрос, почему из всей коллекции адвокатишка позарился именно на корону и почему умыкнул ее после подмены копии на оригинал. Ответ напрашивался сам собой: Косторецкий пронюхал про рокировку и целенаправленно украл подлинную реликвию. Узнать же о подмене он, вероятнее всего, мог только через того, кто ее совершил, то есть через профессора Верховского.

Чтобы прояснить это, я явился к дочери профессора, назвался университетским другом ее отца и разыграл скорбный ужас от известия о его злоключениях. Девочка прониклась ко мне доверием и поведала романтическую историю о том, как некий благородный рыцарь по имени Дмитрий Николаевич Руднев защитил ее от посягательств комиссара Балыбы, причастного к аресту ее отца. Я задал юной барышне еще несколько осторожных вопросов и окончательно укрепился в подозрениях, что причина ареста профессора кроется в обнаружении подмены и что вас, Дмитрий Николаевич, большевики привлекли к поиску оригинального венца.

Тогда я понял, что положение мое куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Одно дело вести частный розыск, пусть даже в интересах контрреволюционных заговорщиков, и совсем другое — встать на пути ВЧК, не говоря о том, что мне вовсе не улыбалась перспектива столкнуться непосредственно с вами, Дмитрий Николаевич. Бросить же все и сбежать я не мог, поскольку не сомневался, что Хранители и Баврин следят за каждым моим шагом и, вздумай я взбрыкнуть, отыграются на вас.

— Вам нужно было прийти к нам и все рассказать! — не сдержался от возмущенного замечания Руднев.

— Таким был мой первый порыв, — признался бывший помощник начальника Московского сыска. — Но тут события понеслись, словно очумелая лошадь. Сперва я получил от Петуша сообщение о новой жертве фантома. На этот раз невидимка прикончил вора в доме почтенного партийного пенсионера. Причину, по которой вор залез к старику, я очень скоро узнал от адвоката Косторецкого. Примчался ко мне этот мошенник от страха чуть живой. Спасите-помогите, ваше высокоблагородие, кричит, защитите от лютой нечисти! Если от нечисти, отвечаю, это тебе, любезнейший, к попу. Я инфернальных злодеев ловить сноровки не имею. Адвокат от насмешки моей в разум вошел и объяснил все толком.

Как я и предполагал, про аферу с вывозом коллекции Косторецкий рассказал мне при нашем первом разговоре не все. Он скромно умолчал, что подельники нашли-таки способ получить необходимые для изъятия коллекции подписи. Через Янсонса и Балыбу махинаторы узнали про некого Петра Ивановича Лебедева по кличке Герцог, революционного деятеля, консультирующего наркомат иностранных дел. Киршнер и Косторецкий явились к нему и завели песню про чрезвычайную важность культурного обмена в деле укрепления международных связей молодой Советской республики. В частности, утверждали они, ничто так не поднимет авторитет большевиков на международной арене, как выставка сокровищ из запасников Исторического музея. Тем более что мероприятие полностью на мази, и единственное, чего не хватает для его реализации, это росчерка ответственного лица на бумагах.

Герцог оказался тертым калачом. Он сразу смекнул, кто перед ним, и под страхом чекистских застенков потребовал от своих визави правды. Аферисты тоже были не лыком шиты и, вместо того чтобы испугаться, выложили всю подноготную происхождения коллекции, а также продемонстрировали Герцогу фотографии экспонатов, намекнув, что публикация таковых в иностранной прессе вместе с интригующими подробностями о легендарных эксах подорвет не только репутацию большевицкой власти, но и бросит тень на некоторые ее ключевые фигуры.

Не сказать, что угроза сильно напугала Герцога, однако вернула его в русло конструктивных переговоров. Революционный светоч попросил дать ему пару дней на размышление и консультацию с товарищами, а когда в назначенный час аферисты пришли к нему вновь, заявил, что готов организовать подпись в обмен на услугу с их стороны.

— Герцог потребовал выкрасть бумаги из сейфа на одной из зубаловских дач? — высказал предположение Руднев.

— Именно! — подтвердил Терентьев. — Но это не все. Помимо похищения бумаг, Герцог потребовал от Косторецкого оформить в отношении владельца сейфа — как я понимаю, того самого Дульского — официальное признание недееспособности с последующим определением в богадельню.

— Герцог как-то объяснил, зачем все это надо? — спросил Белецкий.

— Он сказал, что в сейфе хранится компромат на партийных столпов, — ответил Анатолий Витальевич. — Свидетельства грехов революционной юности: террор, политические убийства, эксы, провокации, сговоры с властями и прочие шалости, не делающие чести тем, кто нынче стоит у руля большевицкой России. По словам Герцога, в числе прочего в бумагах можно найти кое-что и про пресловутую коллекцию. Что-то такое, что в случае обнародования привело бы к неизбежному скандалу международного уровня. Поэтому, покуда бумаги не были изъяты, а архивариус не нейтрализован, о вывозе коллекции не могло даже идти речи.

— Последующие события нам до определенной степени известны, — снова вмешался Руднев, — шайка Киршнера взялась выполнить поручение. Они подговорили кухарку Дульского и наняли взломщика…

— Самого Варлама Часовщика, между прочим, — вставил свою ремарку бывший помощник начальника Московской сыскной полиции.

Дмитрий Николаевич, на которого эта подробность особого впечатления не произвела, только нетерпеливо кивнул и закончил:

— Мошенники придумали отличный план, но вдруг одна за другой случились несколько смертей. Собесовец с четырьмя товарищами был расстрелян в собственном кабинете. Киршнера зарезал Коньков. А потом и этот ваш Часовщик, можно сказать, находясь при исполнении, получил пулю в голову. Косторецкий испугался и побежал к вам за помощью. Так?

— Почти, — согласился Терентьев. — Вы, Дмитрий Николаевич, один пункт пропустили. После гибели шнифера[150] Косторецкий всерьез заподозрил, что это Герцог разделался с его подельниками. Бывший идейный террорист мог иметь для этого множество причин, начиная от желания прибрать к рукам коллекцию до стремления ликвидировать всех, кому известна тайну партийной заначки. В том же, что якшавшийся по молодости лет с эсеровскими боевыми ячейками Герцог знает, как вызвать фантома из преисподней, сомнений у адвоката не было.

Косторецкий решил надавить на Герцога с помощью шантажа. Дескать, если с ним что-то случится, некрасивая, но подтвержденная документами правда о методах финансирования русской революции всплывет во всех европейских газетах…

— Но, придя к Герцогу, Косторецкий обнаружил, что тот тоже убит, — закончил Дмитрий Николаевич.

— Все-то они знают! Ничем их не удивишь! — посетовал бывший коллежский советник растянувшемуся у его ног псу.

Нерон ответил хозяину по-собачьи понимающе-печальным взглядом, тяжко вздохнул, раздувая слюнявые брыли, и в знак особой поддержки лизнул хозяйский башмак.

— Да мы только и знали, что про смерть Герцога и убийство взломщика! — запротестовал Руднев. — Продолжайте, пожалуйста, Анатолий Витальевич!

Терентьев охотно уступил просьбе:

— Вновь открывшиеся обстоятельства полностью перевернули мое представление о случившемся. Хотя Косторецкий мог снова недоговаривать или врать, я был склонен держаться того мнения, что он ни сном ни духом про корону не ведает, а значит, и красть ее не крал. С другой стороны, теперь просматривалась несомненная связь музейной аферы с невидимкой. При этом убийца появился на сцене не сразу, а лишь после того, как завертелась история с венцом. На основании всех этих фактов, выводов и предположений у меня сложилась следующая гипотеза: некому интересанту стало известно о подмене копии реликвии ее оригиналом, который он аккуратно похищает. Чтобы сбыть или спрятать трофей, злоумышленнику требуется время, поэтому для него важно, чтобы пропажа обнаружилась как можно позднее. Этому способствуют обстоятельства: директор музея скончался, выставка отложилась, что там творится в запасниках музея, одному богу известно. Но тут Киршнер и компания при поддержке Герцога снова заваривают кашу с вывозом коллекции, и тогда наш неизвестный похититель, желая сохранить статус-кво, натравливает на них фантома.

Приняв эту версию за рабочую, я снова задался вопросом, откуда похититель узнал про подмену? И снова пришел к выводу, что самым вероятным источником утечки был профессор Верховский. Я решил, что проще всего добраться до него будет через комиссаров Балыбу и Янсонса, повязанных с Киршнером и Косторецким.

Короче говоря, велел я адвокату залечь на дно, а перед тем предупредить своих большевицких товарищей, что в затылок им смерть дышит, да так убедительно предупредить, чтобы, когда к ним придет с вопросами старый сыщик, они бы скрытничать и не думали.

— Подождите, Анатолий Витальевич! — перебил потрясенный догадкой Руднев. — Вы к Балыбе в больницу приходили?

— Да, приходил и беседу с ним имел приоткровеннейшую.

— Вы вырядились кавказцем?

— Да. А чем вам, Дмитрий Николаевич, такой образ не нравится? Очень удобно личину скрывать! Свидетели только и запоминают папаху, черкеску да говор…

— И к Строкиной тоже вы приходили?

— Да! И к этой несчастной тоже я. Но вы, Руднев, опережаете события! Потерпите, мне уж немного рассказать осталось… Балыба, как все мерзавцы, оказался отъявленным трусом. Узнав, кто перед ним, он сперва чуть не помер со страху, решив, что я хочу его убить, а когда наконец понял, что все наоборот — я желаю изловить убийцу, — высказал готовность сдать мне хоть Верховского, хоть самого товарища Дзержинского. Правда, помочь мне переговорить с профессором он не мог, потому как был отстранен от дела, а Верховского перепоручили комиссару Строкиной.

— Балыба рассказал вам, как они с Янсонсом вынесли из госхранилища венец Фридриха Барбароссы? Вернее, как теперь выясняется, его копию, — поинтересовался Руднев.

— Вон оно как! — Сыщик изумленно присвистнул, отчего дремавший Нерон вскочил на лапы и утробно гавкнул.

— Тише ты, труба иерихонская! — цыкнул на него Анатолий Витальевич. — Хозяев перебудишь!.. Нет, Балыба мне ничего такого не говорил. Но про пропажу копии мне известно. Узнал позже от совсем другого лица… В беседе же с Балыбой я не упоминал ни корону, ни коллекцию. Просто заявил, что разговор с Верховским поможет мне поймать невидимку, который как-то уж больно кучно вокруг комиссара стреляет, того и гляди в него самого попадет… Как в воду глядел!.. Через несколько часов Балыба лежал в мертвецкой с пулей в голове.

Тут уж у меня пропали всякие сомнения, что фантом убивает тех, кто так или иначе причастен к истории с короной. И тогда я подумал о вас, Дмитрий Николаевич. Если кто-то желал закопать это дело, вы у него в списке опасных людей должны были значиться на первом месте, потому что вполне могли ему все карты спутать. Я понял, что должен вас предупредить. Удобный момент для приватной встречи представился в тот же день, когда вы совершенно неожиданно для меня отправились на ночь глядя в «Калинку».

Дождавшись, когда вы выйдете из кабака, я пошел за вами следом, желая убедиться в отсутствии посторонних глаз, и стал свидетелем того, как на вас напали. Вмешаться в конфликт я не успел, вы с вашей подручной валькирией без меня справились, но я сумел проследить за нападавшими и взял в оборот того, кто производил впечатление главаря.

— Михаила Фогта, так? — не столько спросил, сколько констатировал Руднев.

— Его самого! Сына начальника государственного хранилища, жениха Ирины Верховской и члена ордена Хранителей в одном лице. От мальчишки я и узнал, что копия венца Фридриха Барбароссы тоже похищена. Юнец пронюхал об этом, подслушав разговор папаши. А потом невеста ему про вас, Дмитрий Николаевич, рассказала, дескать, вы сыщик из бывших, расследуете дело, по которому арестован ее отец. Парнишка, хоть и дурень, сумел сопоставить и понял, что речь идет об одном и том же происшествии. Тогда этому болвану пришла в голову идиотская мысль выслужиться из рядового Хранителя в какого-то там магистра или гроссмейстера. Его бредовый план состоял в том, чтобы поймать вас, Руднев, подчинить своей воле и заставить отдать найденную корону не большевикам, а ему — Мише Фогту, а он бы, в свою очередь, передал бесценную реликвию своим друзьям-Хранителям.

— А как он собирался подчинять меня своей воле? — опасливо поинтересовался Дмитрий Николаевич.

— Не поверите! Этот дурак на полном серьезе верил, что сможет охмурить вас с помощью какой-то там южноамериканской магии. Что-то безбожное с амулетами и тыканьем иголками…

— Вуду, — подсказал энциклопедист Белецкий.

Терентьев только отмахнулся:

— Может, и так, неважно! Главное, я из его рассказа понял, что глупый мальчишка по уши вляпался в историю, в которой люди, словно мухи, мрут и что он по дурости своей и себя загубит, и дочку профессорскую. Взял я балбеса за грудки и объяснил про бандитов, про ЧК, про убийцу, а когда малец до холодного пота ситуацией проникся, велел ему вместе с невестой немедленно уезжать из Москвы и про всякие волшебные короны думать забыть. Парнишка поклялся на образах, что сделает, как велено. На всякий случай я сопроводил его к Верховской, а после, договорившись с проводником, посадил обоих на ближайший поезд.

Покуда Ирина собиралась, я задал ей еще несколько вопросов об отце, и она рассказала, что незадолго до его ареста между ними произошла ссора. Девушка заметила отсутствие на руке профессора обручального кольца, которое тот свято хранил как память о покойной жене. Ирина потребовала объяснений. Верховский заявил, что продал кольцо ювелиру, чтобы выгадать денег на прожитье. Девушка возмутилась, потребовала назвать имя скупщика и пообещала завтра же выкупить кольцо обратно, даже если для этого ей придется продать в доме все до последней вещи. Профессор в ответ вспылил, обвинил дочь в неблагодарности и ювелира не назвал.

История показалась мне странной. Верховские и впрямь жили совсем небогато, но не настолько, чтобы нести в скупку обручальное кольцо. Решив прояснить ситуацию, я отыскал нужного ювелира — благо их в Москве совсем немного осталось. На мою удачу, он оказался знаком мне еще со времен Эфенбаха, так что темнить не стал и рассказал всю правду. Оказалось, что кольцо Верховский вовсе не продавал, а заказал изготовить из него медальон с гравировкой по определенному эскизу.

Анатолий Витальевич вынул из внутреннего кармана записную книжку с вложенной в нее осьмушкой писчей бумаги. На листке в гравюрном стиле было изображено дерево с густой раскидистой кроной и мощными корнями, ствол которого был расколот резким зигзагом молнии.

— Профессор сообщил ювелиру, для кого предназначался медальон? — спросил Белецкий.

— Для Ирины, — раньше Анатолия Витальевича ответил Руднев, рассеянно глядя на эскиз. — Это все меняет… — пробормотал он, обращаясь более к самому себе, нежели к собеседникам. — Теперь понятно, почему он вспомнил Анания… Он действительно во все это верил, как монархисты верили в корону, а Мигель Фогт — в магию вуду…

Терентьев навострился хлеще, чем унюхавший колбасу Нерон.

— О чем вы догадались, Руднев? Вы знаете, где находится венец?!

— Знаю, — уверенно ответил Дмитрий Николаевич, — но, прежде чем все вам объясню, доскажите свою историю, Анатолий Витальевич.

— Да уж и рассказывать нечего, — пожал плечами сыщик. — После разговора с ювелиром я отправился к Строкиной. Представился как есть, сказал, что хочу завершить стародавнее дело — поймать наемного убийцу, — и попросил позволить мне переговорить с Верховским. Дал слово, что передам невидимку комиссарам из рук в руки, но взамен просил сохранить мое дознание в тайне от органов, поскольку опасаюсь их предвзятости к бывшим коллежским советникам, служившим по полицейскому ведомству. Строкина ответила, что должна подумать, я согласился и пообещал связаться с ней через несколько дней. Дальше вы знаете. В тот же вечер она пополнила собой «послужной список» фантома. Через день до меня дошло скорбное известие о вашей гибели, дорогой мой Белецкий, а еще через неделю Алвис Екабсович сообщил мне, что вы, Дмитрий Николаевич, скрываетесь у него на квартире. Я хотел тут же прийти, но Петуш запретил вас волновать и пообещал позвать меня, когда вы оклемаетесь. Вот и позвал! Только сперва вас на месте не оказалось, а потом вы возвернулись вместе с нашим новоявленным Лазарем[151] и мы, наконец, встретились.