— Все детали мне неизвестны, — принялся объяснять Руднев, — но, думаю, в общем и целом дело обстояло так. Представители эсеровской партии, ярые противники мирного договора с Германией, решили организовать масштабную провокацию с целью вновь запалить костер войны. Их план состоял в убийстве дипломата и похищении реликвии, требуемой немецкой стороной по условиям Брестского договора. Одним из участников заговора был Петр Иванович Лебедев, именуемый Герцогом. По всей видимости, именно он стал связующим звеном между заговорщиками и Горбылевым, который в какой-то момент, а то и с самого начала, решил вести свою игру, для чего нанял легендарного убийцу-невидимку, отыскав того в изъятом у сыщиков архиве Анатолия Витальевича.

— Вы думаете, Горбылев нанял невидимку втайне от остальных заговорщиков? — вставил вопрос Белецкий.

— Уверен! Неуловимый убийца нужен был ему, чтобы в определенный момент полностью перехватить инициативу и замести следы, уничтожив всех, кто знал о его участии в заговоре. Мою гипотезу подтверждает история с Янсонсом и Балыбой, которые с подачи Горбылева осуществили кражу венца Фридриха Барбароссы. Думаю, эти двое, пользуясь положением и старыми связями, полученными еще во времена их бурной революционной юности и лихих эксов, прикарманивали и сплавляли за кордон ценности, конфискованные у жертв революции. Их подельниками были адвокат Косторецкий, контрабандист Киршнер и начальник московского собеса.

Пока не знаю, чем собесовец навлек на себя беду, но он стал первым, кого Горбылев отдал на расправу фантому. Его смерть всполошила сообщников. Предполагаю, что Киршнер, узнав подробности происшествия и будучи лучше других осведомленным о криминальном мире, заподозрил, кто именно осуществил казнь, а также назвал имя Терентьева, единственного на тот момент хранителя сыскного архива. Далее от ножевого удара в сердце погиб и сам Киршнер. Такой способ убийства нехарактерен для невидимки, так что, скорее всего, фантом не имеет к этому происшествию никакого отношения. Тем не менее две смерти подряд не на шутку напугали подельников, и они попытались выяснить, кто устроил охоту на членов их шайки. Терентьева они найти не смогли и стали искать меня. Им повезло! Меня задержали, когда при мне оказалось досье на невидимку. Думаю, они и впрямь подозревали, что мы с Терентьевым наняли убийцу, желая втихую разделаться с их преступным картелем.

— Подождите, Дмитрий Николаевич, — снова перебил Белецкий, — а вся эта история с провокацией и убитым филером… Кто и с какой целью ее устроил?

— Тут я не до конца уверен, — признался Руднев. — Скорее всего, они же все это и подстроили, чтобы шантажировать меня, а по факту — подставили под обвинение в убийстве. Как бы то ни было, они буквально похитили меня из Гнездниковского, привезли на квартиру адвоката и пытались выколотить признание. Но тут, в самый неподходящий момент, им передали приказ товарища Горбылева найти меня и доставить к нему. Желая скрыть от начальства свое самоуправство, а заодно и избавиться от тайного врага, они отправили меня в Бутырку на растерзание, а чтобы иметь оправдание своим действиям, задним числом сфабриковали донос и завели дело, на основании которого я якобы был арестован. В конце концов Горбылев выяснил, где я, организовал мое освобождение и привлек к участию в розыске похищенного венца.

— Зачем же ему это было надо, если, по вашим словам, он сам его похитил? — скептически спросил Белецкий.

— Самое простое объяснение заключается в том, что украденный Янсонсом и Балыбой венец похитил кто-то третий. Возможно, это сделали Хранители. Связь их с этим делом, в общем-то, просматривается, хотя, признаться, я не могу объяснить их интерес ко мне и охоту, устроенную на меня Фогтом-младшим. Может быть, это какая-то параллельная история.

— Ну, хорошо, — согласился Белецкий. — Допустим, Горбылев идет ва-банк и обращается к вам за помощью, но почему в этот же день в Зубалове вас снова пытаются убить люди Янсонса?.. Янсонс продолжает вас опасаться и решается идти против намерений Горбылева?

— Нет, на этот раз Янсонс натравливает на нас своих псов именно по приказу Горбылева.

— Подождите-подождите, Дмитрий Николаевич! Это нелогично! Горбылев же только-только договорился с вами о помощи. Зачем ему вас убивать?

— Из-за неудавшегося убийства Дульского.

— Почему вы решили, что старика должны были убить?

— Потому что к нему приходил невидимка, но не застал. Дульский неожиданно уехал в Москву, что его и спасло. А вот взломщику, охотившемуся за бумагами революционного Мафусаила, повезло меньше.

— Я все равно не понимаю, почему в нас стреляли.

— Горбылев хотел убить Дульского, поскольку тот знает нечто такое, что может поломать игру Горбылева или как-то выдать его. Старик и нам мог это рассказать.

— Но не рассказал! Вот ведь упрямый хрыч!

— Напрасно ты его ругаешь, Белецкий. Скорее всего, Дульский не имеет понятия о том, какими опасными сведениями располагает. Да и мы, видать, не задали ему нужного вопроса.

— Предположим, что так… Но как вы объясните дальнейшие события? Почему Горбылев разделался с Герцогом и Балыбой?

— Герцог был той ниточкой, что тянулась от заговорщиков к Горбылеву, поэтому он был обречен с самого начала. А Балыбу, да и Янсонса скорее всего, Горбылев ликвидировал после того, как я высказал свои подозрения — уверен, что верные — об их участии в краже венца. Горбылев испугался, что, возьми Трепалов этих типов в оборот, они бы выдали своего начальника.

— Выходит, Горбылев позвал вас на свою голову, — резюмировал Белецкий.

— Выходит! Только и наши с тобой головы оказались в закладе, — невесело усмехнулся Руднев. — Горбылев не рассчитал. Он надеялся, что я стану копать в сторону последнего похитителя венца, а я раскрыл его же собственные козни и тем сделался для него опасным. Но он, надо отдать ему должное, сориентировался исключительно быстро и ловко направил наше знание против нас. Благодаря свидетельству госпожи Жемчуговой мы узнали про Герцога, и Горбылев подсунул нам фальшивые записи на стене, придав им вес с помощью вполне реальных документов. Отправленного в расход Балыбу он заменил Строкиной, которую позже по какой-то причине также приказал ликвидировать.

— А что в доме Строкиной делал Янсонс? — спросил Белецкий.

— Не было никакого Янсонса! Был ряженый в костюме горца, которому предстояло пустить дознание по ложному следу. Образ человека в черкеске и папахе, в котором реальный Янсонс явился к Балыбе, оказался таким ярким, что грех было им не воспользоваться!

— А зачем Янсонс приходил к Балыбе?

— Возможно, после смерти Герцога он догадался, кто направляет руку убийцы, и стремился предупредить подельника. Возможно, хотел договориться о показаниях, которых в случае чего следовало придерживаться. Мало ли? Думаю, правды мы никогда уже не узнаем. Да и неважно это…

— Что же было дальше? Горбылев отправил нас в Питер, а вслед — убийцу, да только у того что-то не заладилось и он сам себя подорвал?

— Может, так, — согласился Руднев, — но есть и другой вариант. Фантом последовал за нами по собственному почину, вероятнее всего потому, что рассекретил свою внешность, и волей случая угодил в ловушку, предназначенную для меня.

— То есть вы, Дмитрий Николаевич, считаете, что бомбу в ваше купе подложил кто-то третий?

— Я допускаю такой вариант по нескольким причинам. Во-первых, сложно поверить, что профессионал уровня невидимки умудрился подорваться на собственной бомбе, а во-вторых, во всех известных нам случаях он убивал свою жертву выстрелом из пистолета, и в этот раз ничто не мешало ему поступить точно так же. Да и вообще, взрывы — слишком шумное убийство для фантома, такое смертоносное позерство скорее в стиле эсеров, изначально замысливших всю эту историю.

— У вас и подозреваемый есть?

Руднев неопределенно поводил в воздухе рукой, будто актер, внезапно позабывший роль.

— Я подозреваю Мартынова, — ответил он. — Уж больно глупо он себя вел, да и само его назначение в нашу группу выглядело странно. Скорее всего, он не бесполезный тюфяк, а в прошлом член какой-нибудь боевой ячейки.

— Дмитрий Николаевич, мне кажется, вы перебарщиваете…

— Вовсе нет! Сумятицу с ограблением могли нарочно подстроить. Сыграв роль круглого дурака, Мартынов оказался в моем купе, где оставался без присмотра какое-то время, вполне достаточное для того, чтобы подложить заранее заготовленную взрывчатку в мои вещи, например в саквояж. Стоило бы мне к нему прикоснуться, и случился бы взрыв, но первым его тронул невидимка.

Белецкий болезненно скривился и потер рубец на виске.

— Как же так вышло, что меня перепутали с убийцей? — спросил он, глядя в сторону.

— Когда убийца шел мимо тебя, ты вынул из кармана часы и не успел убрать до взрыва. Их отбросило к останкам невидимки. Труп убийцы был изуродован до неузнаваемости, поэтому, обнаружив при нем часы, Савушкин и остальные решили, что тело твое.

— Но почему люди Горбылева приняли меня за убийцу?

— Думаю, они сопровождали нас в поезде. Ни тебя, ни фантома они в лицо не знали. Зато знали от Мартынова, что при взрыве убийца уцелел, вот и подобрали тебя вместо него. Слава богу, Горбылев тебя тоже не знал.

Больше рассуждать о роковой путанице Дмитрий Николаевич не стал, чтобы не заострять внимание друга на мучительном для него вопросе. Переменив тему, он сухо и кратко рассказал о том, что произошло с ним начиная с того момента, как он возвратился в Москву, и заканчивая его появлением в каморке общежития.

Белецкий выслушал не перебивая, а в конце спросил:

— Когда вы заподозрили Горбылева?

— Слишком поздно, к сожалению! — повинился Дмитрий Николаевич. — Сообрази я раньше, ты бы не пострадал и Анна осталась бы жива. Я совершил самую распространенную ошибку сыщика, нагородил сложностей и наплодил лишних сущностей, а самый простой и очевидный вариант оставил без внимания. Наверное, я бы так и продолжал гоняться за химерами, если бы Горбылев, что называется, не перегнул палку.

Ему следовало, не откладывая, довести до конца сорвавшийся план моего убийства, но он решил, раз уж я выжил, еще немного попользоваться мною и позвать меня вместе с Трепаловым на очередной совет. Он хотел выведать все мои выводы и соображения, чтобы, если повезет, приблизиться к разгадке похищенного венца. А еще ему требовалось дискредитировать меня в глазах Трепалова, дабы подорвать доверие Александра Максимовича ко мне и моим выводам. Тогда он смог бы направлять Трепалова по своему усмотрению, сделав в конце концов козлом отпущения, ответственным за нераскрытую кражу реликвии и убийство дипломата. Наверняка именно поэтому вся ответственность за безопасность фон Пресслера вдруг оказалась переложенной на плечи УГРО.

Горбылев знал, что самый скользкий момент в наших с Александром Максимовичем отношениях — моя дружба с Терентьевым. Эту карту Горбылев и разыграл, внезапно поведав нам о несгоревшей в печи Янсонса записке и о несостоявшемся отъезде Анатолия Витальевича. Трепалов, и так питавший недобрые подозрения в отношении Терентьева, сразу и без оглядки поверил в его виновность. По сыскной неопытности и революционному романтизму он не обратил внимания на странности: почему Горбылев до этого ни разу не упоминал Терентьева и почему записка не нашлась при первом досмотре? Возможно, и я бы списал все это на излишнюю секретность и неумение чекистов как следует искать улики, но был один факт, который, в сущности, ничего не доказывал, но прояснил мне мозги, заставив, наконец, увидеть очевидное.

В жженной записке, которую представил Горбылев, были слова «лично встретить» и «лично в руки». Если речь шла об убийце, это значило, что Янсонс должен был знать невидимку в лицо, но я не сомневался, что это не так, иначе Янсонс не требовал бы от меня нарисовать портрет фантома. Горбылев не знал этой детали и, желая усилить доказательный эффект, переиграл.

— Как же Горбылеву удалось подделать записку так, что вы узнали почерк Анатолия Витальевича? — перебил Белецкий.

— Возможно, эта была не подделка. Бумага и впрямь могла быть написана рукой Терентьева. Например, в архиве Анатолия Витальевича нашлась страница с подходящим текстом. Впрочем, с фальшивкой тоже нет никаких сложностей. Горбылев имел на руках множество документов, написанных Терентьевым от руки. Оставалось только достоверно скопировать несколько слов. Для такого пустяшного дела даже гравер-блинопек[138] не потребовался бы, хотя, не сомневаюсь, и такие специалисты в загашниках ВЧК имеются.

— А насчет несостоявшегося отъезда Анатолия Витальевича Горбылев тоже врал? — спросил Белецкий.

Руднев вздохнул и пожал плечами.

— Не знаю, но очень хочу верить, что Анатолий Витальевич гуляет сейчас где-нибудь по Крещатику или по Елисейским Полям.

Белецкий высказал те же надежды и снова спросил:

— Выходит, никаких иных подтверждений виновности Горбылева, кроме несостыковки в тексте записки, у вас не имеется?

— Имеется еще одно, но такое же шаткое. Помнишь, я рассказывал про татуировку на руке Балыбы? Там был изображен мальтийский крест и надпись: «К высокому и светлому — знай верный путь!» Трепалов несколько раз заводил о ней разговор с Горбылевым, описывая татуировку во всех подробностях, но тот всегда отвечал, что не имеет о ней ни малейшего понятия. Только вот быть этого никак не могло, поскольку на руке Балыбы были набиты эмблема и девиз Чугуевского пехотного юнкерского училища, которое окончил Горбылев. Про эмблему и девиз я случайно узнал от другого выпускника Чугуевки, доктора Богдана Гориславовича Павленко. Он же рассказал мне, что у юнкеров была постыдная традиция набивать символику училища своим денщикам и прочей челяди, вроде как клеймо на скотину ставить. Уверен, что именно там, в юнкерском училище, впервые пересеклись жизненные пути дворянского отрока Горбылева и безродного сироты Балыбы. Дальше их связала «крепкая мужская дружба», замешанная на темных делишках, знать о которой никому не полагалось, но которая могла вскрыться из-за такой глупой мелочи, как татуировка.

Белецкий покачал головой.

— Вы же понимаете, Дмитрий Николаевич, что ни татуировка, ни все ваши логические выводы, ни мои свидетельства не позволят прижать этого мерзавца? Да нам и рта не дадут открыть, просто шлепнут у ближайшей стенки. Вступись за нас Трепалов, его ждет та же участь… Что же нам делать? Неужели придется оставить все как есть, да еще и бежать без оглядки, словно это мы преступники?

— Не придется, Белецкий! — уверенно ответил Руднев. — Обещаю, что найду способ призвать к ответу эту гадину. Но пока спрячемся у друзей, а заодно покажем тебя хорошему доктору.