Выстрела Руднев не услышал или просто не осознал, а лишь почувствовал, как в грудь ему ударило так, будто это сам Сварог[136] своим чудо-молотом со всего размаха низверг его в глубины древнеславянского языческого ада. Однако потрясение от атаки разгневанного божества не шло ни в какое сравнение с тем ошеломлением, которое произвело на Дмитрия Николаевича непостижимое воскрешение погибшего друга, а еще пуще, явление Белецкого в роли наемного убийцы.

Если бы не пуля, Руднев под влиянием первого порыва наверняка бы кинулся к другу, не успев ни подумать, ни оценить последствия. Но, очнувшись на руках, которые сперва несли его, а потом, уложив прямо на пол, принялись выковыривать из спасительного панциря, Дмитрий Николаевич сообразил, что в сложившихся обстоятельствах, объяснений которым он не знал, выдавать Белецкого никак нельзя. Желая дать себе время обдумать ситуацию, Руднев не открывал глаза, притворяясь, словно все еще без сознания.

Вокруг него суетилось несколько человек во главе с Трепаловым и штатным фельдшером розыскного бюро. Котова и Савушкина рядом не было: первому была поручена безопасность настоящего фон Пресслера, второй, имевший наилучшие среди коллег навыки филерства, должен был возглавить слежку за убийцей. Если до начала операции таланты Савелия Галактионовича внушали Рудневу исключительно надежду на успех, то теперь вызывали опасение. Белецкий был хорошо загримирован, но наблюдательный Савушкин, несомненно, узнает Белецкого по фигуре и движениям. Оставалось лишь уповать на то, что в первый момент сходство убийцы с погибшим Савелий Галактионович сочтет случайностью, а дальше уж вмешается он — Руднев, — выяснит ситуацию и обезопасит Белецкого. Вот только придется снова скрыться ото всех без предупреждения.

Ремни, что крепили на Рудневе панцирь, наконец были разрезаны, и Дмитрий Николаевич оказался освобожденным от придавившего его доспеха. В тот же миг холодные пальцы фельдшера прошлись по его ребрам, сразу и безошибочно обнаружив больное место. Руднев взвыл и оттолкнул безжалостную руку.

— Живой, сукин сын! — возликовал глава пролетарских сыщиков. — Сработала фуфайка кованая! Вон пулю как о железяку расплющило!

— У пострадавшего могут быть внутренние повреждения, — строго вмешался фельдшер. — Я бы рекомендовал везти его в больницу…

— Да идите вы к черту, доктор! Какая больница? — запротестовал Руднев, с болезненной гримасой ощупывая у себя на груди темно-багровый синяк. — У меня просто сломано ребро. Затяните потуже, этого вполне достаточно.

Фельдшер обиженно надулся, но спорить не стал. Покуда он накладывал Дмитрию Николаевичу повязку, в номер мнимого дипломата явились двое переодетых санитарами милиционеров, имевших при себе носилки. Рудневу предстояло сыграть последний акт, изобразив прикрытый простыней труп.

— Знаете, Дмитрий Николаевич, — решил подбодрить его Трепалов, — у нас на «Рюрике» кок был больши́м знатоком примет. Он каждый раз перед боем или когда шторм приходил сильный, надевал новую рубаху и со свечой в руках на скамью ложился, ну вроде как покойник. Говорил, что этаким макаром смерть отводит. Дескать, к тем, кто уже и так помер, она, костлявая, интереса не имеет. Между прочим, ни разу ни единой царапины не получил. Так что я думаю, вы у нас после расстрела и выноса вперед ногами лет на сто заговоренным станете.

— С выносом сто́ит повременить, — заметил Руднев, аккуратно выглянув в окно. — Видите того человека в клетчатой кепке и зеленом шарфе?.. Вон тот, которому пацаненок туфли надраивает… Я его знаю. Это репортер криминальной хроники. Прилипчив хуже пиявки! Все уличные мальчишки, все дворники и торговки у него в доносителях. И во всякой больнице у него своя агентура имеется. Вдруг умудрится проследить за каретой скорой помощи и подвох почует… О!.. Заметили, как он оглядывается? Наверняка ищет место, откуда удобнее за дверями «Метрополя» наблюдать.

Александр Максимович ничего не заметил, поскольку замечать, собственно, было нечего. Руднев на ходу придумал небылицу про совершенно случайного человека, чтобы потянуть время. Ему во что бы то ни стало нужно было дождаться новостей от Савушкина и понять, удалось ли сыщикам сесть на хвост автомобилю, или тот скрылся от них, увезя Белецкого в неизвестном направлении.

Ждать вестового от группы Савушкина пришлось не более получаса. Запыхавшийся юнец, захлебываясь от возбуждения, доложил, что все у них вышло в самом наилучшем виде.

Никто не ожидал, что убийца-невидимка окажется на автомобиле, дав сыскарям такую яркую примету, но расчет на извозчика у сыщиков был, поэтому под наблюдение взяли все ближайшие перекрестки. Стоило авто выехать на один из них, поставленный там милиционер не растерялся и стрельнул по колесам. Машина встала. Водитель и пассажир выскочили из нее и кинулись каждый в свою сторону. Сыщики бросились за ними в показную погоню и вроде как упустили, но на самом деле к каждому был приставлен «хвост». Чем кончилось дело с водителем, вестовой не знал, а вот пассажир немного поплутал по внутренним дворам, как-то, надо сказать, без особой осторожности, и в конце концов в Большом Кондратьевском переулке зашел в общежитие железнодорожников, где, по свидетельству коменданта, уже несколько дней проживал как командированный. Вокруг общежития были выставлены скрытые посты, а коменданта заменили на инспектора уголовного розыска товарища Станько. Короче говоря, никуда убийца оттуда не денется, равно как ни одна муха к нему незаметно не пролетит.

Трепалов довольно потер руки.

— Ну, Дмитрий Николаевич, вы и голова! Теперь уж мы этих эсеров, мать их так-то, возьмем за жабры с поличным!

— Главное — не спугнуть! — отозвался Руднев и со вздохом подошел к носилкам. — Что ж, давайте попробуем обмануть смерть по рецепту вашего кока. Только уж, пожалуйста, несите аккуратно, очень ребро болит.

На глазах притихших служащих и перешептывающихся зевак из парадных дверей Второго Дома Советов под охраной милиции вынесли носилки с покойником и в хмуром молчании погрузили в карету скорой помощи. Карета тронулась и повернула в сторону Сретенки к Шереметьевской больнице. Однако, когда дверцы с красным крестом снова открыли, ни мертвого дипломата, ни живого консультанта в карете не оказалось.

За несколько дней до начала операции по каким-то невнятным конспиративным соображениям его переселили в маленькую неуютную каморку на верхнем этаже неказистого трехэтажного дома, затерянного в слепом переулке на задворках Брестского вокзала. Дом этот значился как общежитие пролетариев-железнодорожников, но на деле представлял собой убогий советский Вавилон, в котором кто только не квартировал. Тишины и покоя здесь не было никогда. За тонкими, ни дать ни взять фанерными стенами вечно кто-то скандалил, смеялся, рыдал, спорил, кашлял, дрался, совокуплялся или храпел. На пропахшей мочой и табачным перегаром лестнице беспрестанно топали чьи-то сапоги, двери хлопали, комендант хрипло матерился на весь подъезд. Казалось, обитатели дома не имеют понятия о нормальном распорядке дня, а живут по какому-то своему хаотичному укладу.

Беспрестанные гомон и суета его тревожили мало, но вот отсутствие водопровода доставляло исключительное неудобство, с которым он готов был мириться лишь только потому, что здесь, в занюханной комнатенке рабочего общежития, впервые с того момента, как он очнулся на берегу реки, его, наконец, избавили от постоянного и неусыпного надзора.

Надоедливый доктор приходил лишь дважды: поводил пальцем перед носом, постучал молоточком по колену, спросил, не вернулась ли память и не случалось ли новых приступов, глубокомысленно поцокал языком, напомнил про отдых и покой, а после удалился с чувством исполненного долга.

Визиты кривоносого в нестираной гимнастерке были более частыми. Этот являлся дважды в день, приносил еду и требовал в мельчайших деталях повторять весь план операции. Он подчинялся, желая побыстрее избавиться от неприятного общества, и со своей стороны требовал принести ему чистое белье, книги и шоколад.

После каждого посещения кривоносого приходилось открывать окно, чтобы проветрить от мерзкого кислого запаха грязной одежды. А еще хотелось проветрить душу, так отвратителен был плескавшийся в глазах визитера страх пред ним.

В день операции куратор в вонючей гимнастерке явился еще до рассвета и приволок с собой средних размеров чемодан, в котором оказались театральный грим, несколько париков и накладных бород, фотография надменного господина с орденом «За заслуги перед Прусской короной», а также шестизарядный кольт.

Сперва он проверил оружие и остался доволен, после внимательно изучил фотографию и уточнил, как давно был сделан снимок. Кривоносый уверил, что объект был снят не более года назад и что ошибка исключена в любом случае, поскольку перемещение объекта совершается в рамках известного протокола. Дослушивать никчемные рассуждения он не стал, а спросил про парики и грим. Кривоносый ответил, что это необходимо, потому что высока вероятность, что его знают в лицо, и предложил помочь с гримом. Он брезгливо отказался, заявив, что справится сам. Он был уверен в своем навыке, хотя вспомнить о подобном опыте не мог, да и не пытался. Не хватало еще головной боли!

Дождавшись, когда он закончил свое преображение, кривоносый ушел, не сочтя нужным пожелать ему удачи. Впрочем, удача ему была не нужна. На эту эфемерную сущность уповали лишь неуверенные в себе дураки, он же полагался на четкий расчет и умение.

Ни на шаг не отступая от плана, минута в минуту он вышел на перекресток Второй Брестской и Тверского-Ямского переулка. Перед ним притормозил автомобиль, двигавшийся по направлению к Большой Садовой.

Он сунулся к шоферу и скороговоркой назвал пароль:

— Опаздываю в Малый Совнарком. Степан Валерьянович мне голову снимет! Выручай!

— Степан Валерьянович отбыл в Самару. Товарищ Щукин за него, — прозвучал условленный ответ.

Он забрался на заднее сиденье, и автомобиль неспешно покатил в сторону Кремля. В запасе было полчаса. Он закрыл глаза, расслабил мышцы и пустил мысли на самотек. На ум почему-то пришла пушкинская «Полтава», которую он, как оказалось, помнил наизусть почти всю.

Когда сюжет дошел до объяснений Марии со своим государственным мужем, авто остановилось на углу Театральной площади, откуда был отличный обзор на колоннаду Второго Дома Советов. Спустя пару минут туда подъехал автомобиль с занавешенными окнами. К нему подскочили четверо крепких молодых людей в фуражках с красной звездой и при оружии. Двое из них внимательно оглядывались по сторонам, третий распахнул дверцу, а четвертый помог выбраться из автомобиля объекту — неловкому, полноватому, невысокому человеку в примятой шляпе, которую тот, будто пряча лицо, старательно придерживал рукой.

Подчинившись повелительному жесту объекта, охрана отступила и завертела головами, словно встревоженные галки. Объект пошел к колоннаде. Автомобиль, в котором находился он, тронулся и подъехал ко входу в «Метрополь».

Он вынул револьвер и распахнул дверь.

Объект, до которого было около десяти шагов, обернулся, продолжая держаться за свою несуразную шляпу. Он прицелился повыше согнутого локтя, туда, где должна была быть переносица, и тут объект приподнял голову и взглянул на своего убийцу из-под примятых полей.

На него остро и напряженно смотрели большие туманно-серые глаза, и он вдруг понял, что эти глаза ему хорошо знакомы.

Его охватило смятение. Память рванулась из черной бездны, разрывая ему мозг осколками бессвязных образов: мелькающие за окном секции железнодорожного моста; идущий с ним рядом по бульвару и доверчиво державший его за руку хрупкий вихрастый белокурый мальчуган; неоконченная картина с золотым драконом и белым рыцарем; объятый огнем флигель старинной усадьбы; девочка-подросток с матерью, развешивающие игрушки на пушистых ветвях рождественской елки…

Человек с большими туманно-серыми глазами опустил руку, распрямился в полный рост, и губы его шевельнулись. Он прочитал по губам и наконец вспомнил: его зовут Белецкий.

Он понял, что не должен стрелять, но палец падающей руки уже давил на курок.

— Дверь! — заорал шофер.

Белецкий машинально захлопнул дверцу. Автомобиль рванул с места так, что взвизгнули шины, но проехать смог всего ничего. На ближайшем перекрестке машину занесло, и она встала.

— Ходу! Ходу! — кричал ему шофер, выскакивая наружу.

Белецкий бросился в ближайшую подворотню.

Он почти ничего не соображал от хаотически метавшихся в мозгу воспоминаний и нестерпимой головной боли, но инстинкт самосохранения заставлял бежать. И он бежал, покуда не обнаружил себя в комнате общежития сидящим на койке с револьвером в руке.

Головная боль постепенно отступала, воспоминания складывались в единую картину, а в душу заползал ужас от содеянного.

Он взглянул на револьвер. Простой и легкий способ окончить все одним махом напрашивался сам собой, нужно было только преодолеть щепетильность и предрассудки.

Белецкий провел рукой по лицу и с отвращением нащупал приклеенную бороду. Сорвав ее и парик, он кинулся к умывальнику и долго с остервенением тер лицо, покуда не смыл все остатки грима. Только после этого он решился взглянуть на себя в зеркало. Худое аскетичное лицо с острыми скулами и тонкогубым, будто прорезанным лезвием, ртом более не вызывало у него удивления. Вот только взгляд… Он никогда не видел у себя такого затравленного взгляда.

Скрипнула лестница. К его комнате кто-то тихо подошел.

Белецкий схватился за револьвер, взвел и направил на дверь.

— Nicht schießen, Bielecki! Ich bin's Rudnevs,[137] — раздалось снаружи.

За дверью стукнул об пол тяжелый металлический предмет. Поняв, что это Белецкий выронил револьвер, Дмитрий Николаевич дернул ручку двери, оказавшейся незапертой. Он шагнул в комнату как раз вовремя, чтобы подхватить медленно оседавшего на пол друга и оттащить до койки. На звук упавшего пистолета в этом бедламе внимания могли и не обратить, но вот если вслед за тем грохнуло бы свалившееся тело, это вызвало бы беспокойство даже у здешней публики, не говоря о том, что помимо подменного коменданта в здании могли дежурить и другие сыщики.

Белецкий смотрел на Руднева мутным взглядом, в котором едва-едва теплилось сознание.

— Белецкий! — Дмитрий Николаевич встряхнул друга за плечи. — Белецкий, ты можешь идти?.. Ты понимаешь, что я говорю?.. Слышишь меня?

Белецкий слабо кивнул.

— Тогда идем… Только тихо и быстро.

Руднев подобрал с пола револьвер, рывком поставил Белецкого на ноги и потянул за собой. Сперва тот шел неуверенно, но постепенно силы к нему вернулись, так что на лестнице поддерживать его уже не требовалось.

Каким-то чудом им удалось спуститься до первого этажа, не попав никому на глаза. Внизу тоже никого не было, лишь изображавший вахтера товарищ Станько сидел, завалившись на стол и уткнувшись лицом в сложенные руки. Со стороны казалось, что пролетарский сыщик безответственно уснул на посту, и только синяк на шее выдавал истинную причину его расслабленности.

Дмитрий Николаевич повел Белецкого к черному ходу.

Не без труда пробравшись через завалы мусора, друзья выбрались на задворки Большого Кондратьевского переулка и далее через лабиринт внутренних дворов и проулков прошли к железнодорожным складам, половина из которых была заброшена, поскольку еще до войны готовилась под снос, чтобы освободить место для нового депо. До стройки дело так и не дошло, и теперь полуразвалившиеся строения потихонечку разбирались на дрова и кирпичи. Пресекать расхищение народного добра было некому — сил московской милиции и железнодорожной охраны на заброшенные склады уже не хватало.

Руднев выбрал самую отдаленную развалюху, через пустые оконные проемы которой хорошо просматривались все подходы. Убедившись в отсутствии слежки, Дмитрий Николаевич объявил привал.

Белецкий, всю дорогу безмолвно и неотступно следовавший за Рудневым, замер на месте как истукан, потерянно глядя на Дмитрия Николаевича. Тот подошел к нему и осторожно тронул за плечо.

— Белецкий, — позвал он с щемящей нежностью, — ты помнишь меня?

Белецкий молчал.

Руднев проследил взглядом свежий рубец, тянущийся у Белецкого от брови через висок к серебристому ежику волос.

— Ты же совсем седой, Белецкий!..

Губы Белецкого дрогнули, и он едва слышно прошептал:

— Дмитрий Николаевич…

Руднев порывисто обнял друга.

— Я же тебя похоронил… — только и смог выговорить он и заплакал.

Словно маленький мальчик, Дмитрий Николаевич уткнулся лицом в грудь своего воскресшего друга и, не сдерживая слез, жаловался на то, как тосковал по своему ангелу-хранителю, и перечислял все тяготы и лишения, что пришлось ему испытать, пока ангел был в отлучке.

Наконец Дмитрий Николаевич успокоился и поднял на Белецкого глаза. Лицо у того было скорбным и неподвижным, будто маска актера из древнегреческой трагедии.

— Ну ты что, Белецкий? — Руднев все еще шмыгал носом, но теперь уже улыбался. — Чего ты такой мрачный? Радоваться надо! Ведь мы оба живы оказались!

— Дмитрий Николаевич, — хрипло проговорил Белецкий, и не думая радоваться, — я же в вас стрелял… Я же попал… Я видел…

— А что, как промазал? — отшутился Руднев.

Он вынул из кармана золотой брегет с помятой крышкой и протянул Белецкому.

— Я отремонтировал твои часы. Почти как новые. Забирай.

Белецкий принял из рук друга свой талисман, щелкнул крышкой, послушал и будто бы пробудился от мелодичного тиканья. Он распахнул объятья и стиснул в них Дмитрия Николаевича, словно в тисках. Руднев заорал от боли:

— Отпусти! Больно! Ты мне пулей ребро сломал!

Тиски тут же разжались, и вся хранимая в ожившей душе Белецкого неумеренная забота обрушилась на его подопечного. Дмитрий Николаевич терпеливо выслушал про необходимость приложить холод, перетянуть повязкой, смазать экстрактом пиявки и со своей стороны заверил, что отдышки у него нет и кашля тоже и что вообще, если кое-кто не станет мять ему бока железными ручищами, он имеет все шансы дожить до глубокой старости.

Когда наконец Белецкий унялся, Руднев попросил друга рассказать, что же с ним произошло и как так вышло, что он подрядился на роль убийцы. Поведать Белецкий мог немногое. Хотя память его почти полностью восстановилась, в ней оставался пробел. Ничего из того, что происходило между тем, как они с Рудневым сговорились заманить невидимку в купе, и тем, как он очнулся на берегу, Белецкий не помнил. Тем более он не мог дать никакого разумного объяснения тому, что случилось с ним позже. Белецкий лишь сокрушался о своей постыдной роли, не находя себе никакого оправдания.

— Не кори себя, Белецкий! То, что ты оказался на месте убийцы — Промысел Божий! — утешил его Дмитрий Николаевич. — Если бы сегодня в меня стрелял невидимка, мы бы с тобой сейчас не разговаривали, ну или вели беседу на небесах… Кроме того, личность главы заговорщиков теперь может быть подтверждена надежным свидетелем.

Руднев вынул из кармана блокнот, несколькими уверенными штрихами изобразил суровое мужское лицо и показал Белецкому.

— Это твой наниматель?

Белецкий подтвердил и в свою очередь спросил:

— Вы знаете, кто он?

Ответ Руднева Белецкого ошеломил.

— Не может быть! Это ошибка! Вдруг мне опять изменяет память и я видел другого человека?

— Нет никакой ошибки, Белецкий! Ты видел именно его. Начальника особо секретного отдела товарища Горбылева.