Трепалов взглянул на часы и кивнул Котову.

— Ну-ка, товарищ Котов, еще нам чайку организуй. Тяжело без горячего «собачью вахту»[129] нести.

Семен Гаврилович, зевавший так, что, казалось, того гляди вывихнет челюсть, подхватил пустой чайник и, стараясь выглядеть молодцевато, невзирая на одолевавший его сон, отправился в дежурку за кипятком.

Трое оставшихся в кабинете начальника УГРО сосредоточились над разложенными на столе бумагами.

За два часа до того Александр Максимович вышел к дежурному и велел срочно вызвать к нему товарищей Котова и Савушкина, а также строго-настрого наказал без стука в кабинет не вламываться, поскольку он там работает с документами особо высокой секретности.

Первым примчался Савушкин, проживавший в Богословском переулке. Обнаружив в начальничьем кабинете Руднева, Савелий Галактионович не сдержался и заключил того в крепкие объятья. Искренность этого порыва была столь неподдельной, что всякие подозрения Трепалова насчет причастности Савушкина к несанкционированной недельной отлучке Дмитрия Николаевича моментально и бесследно испарились.

Котов, которому пришлось рысить аж от Симоновской набережной, где он вместе с хворой матерью и пятью малолетними братьями-сестрами проживал в рабочем бараке рябушинского завода, радости от неожиданной встречи с вновь объявившимся консультантом не выказал. После задержания банды Златоуста Семен Гаврилович вроде как даже начал проникаться к бывшему графу, но подлое и коварное нападение Руднева на товарищей из ЧК убедило юного большевика в том, что сколько буржуя марксистской идеей ни корми, он все равно в сторону контрреволюционного заговора смотрит. Однако ослушаться приказа Трепалова инспектор Котов не смел и потому, дав честное пролетарское слово соблюдать строжайшую тайну, присоединился к какой-то пока еще ему абсолютно непонятной, но чрезвычайно секретной операции.

Во избежание утечки информации никого, кроме Савушкина и Котова, в план о подмене германского дипломата Руднев с Трепаловым решили не посвящать.

— Я все-таки мыслю так, что немца в номере ухлопать попытаются, — настаивал Александр Максимович, тыча пальцем в соответствующую строку лежавшего перед ним документа.

Это был план посещения бароном фон Пресслером советской столицы, прибыть в которую германский дипломат должен был уже через несколько часов.

— Мне тоже этот вариант кажется самым вероятным, — поддержал начальника Савушкин. — Невидимке с его талантом не составит труда переодеться, скажем, коридорным, пройти мимо охраны, сделать свое дело, а потом незаметно уйти.

— Нет, — возразил Дмитрий Николаевич. — Убийство замыслено показное, поэтому должно быть осуществлено публично. Гостиничный номер для этого не подходит.

— Откуда вы знаете, как замыслено убийство? — тут же зацепился за рудневские слова Трепалов.

— Таковы все политические убийства. Их цель — демонстрация силы, протест, устрашение. Значит, нужны зрители.

Неконкретное объяснение пролетарского сыщика не удовлетворило, но давить на упрямого консультанта он не стал и неохотно согласился:

— Хорошо, пусть так. Где тогда, по-вашему, намечено покушение? Во время приема в Кремле?

— Нет, это слишком даже для нашего фантома, — Дмитрий Николаевич упер палец в третий пункт плана. — Думаю, он станет стрелять по барону, когда тот приедет с вокзала. Перед входом в «Метрополь»… Как там его сейчас называют?.. перед Домом Советов[130].

— Почему именно тогда? — спросил Савушкин. — Скорее уж вечером, когда у немца запланировано посещение Большого театра. Свидетелей там в вечернее время не меньше и перед театром, и на Театральном проезде. А скрыться в темноте убийце будет проще.

— Заговорщики не рискнут ждать до вечера, — возразил Руднев. — Они не могут быть уверены, что у барона не поменяются планы, значит, выберут момент, который можно рассчитать с наибольшей вероятностью. Приезд в гостиницу с вокзала в этом плане надежнее всего, дипломат с дороги вряд ли станет куда-нибудь заезжать.

— Тогда уж еще вернее грохнуть немца прямо на вокзале, — заметил Трепалов.

— На вокзале не так эффектно, — снова не согласился Дмитрий Николаевич. — Убийство в центре советской столицы в нескольких шагах от Кремля. Вот это резонанс! Западная пресса охрипнет и слюной изойдет!

— Ладно, убедили. Считаем вашу версию, Дмитрий Николаевич, основной и рабочей, — начальник УГРО подвел черту под обсуждением. — Следующий вопрос: как подмену проводим?

— Проще всего это сделать в автомобиле, — предложил Руднев. — Я буду находиться в нем с самого начала, завесим окна, и никто меня не заметит. На вокзале вы посадите ко мне фон Пресслера, я объясню ему ситуацию. По дороге немца высадим и спрячем в надежном месте. Дальше моя партия…

Вернувшийся с кипятком Котов запротестовал.

— Товарищ Трепалов, я против такого плана!

— Почему? — нахмурился Александр Максимович.

Семен Гаврилович на секунду замялся, а потом выпалил, буравя буржуйского консультанта враждебным взглядом:

— Мне моя пролетарская бдительность подсказывает, что бывшим графьям доверять нельзя! А что как гражданин Руднев — провокатор, засланный к нам заговорщиками? Посадим мы немецкого товарища к нему в автомобиль, а он возьмет да и сам его там порешит!

Руднев с Савушкиным переглянулись, а Трепалов, откашлявшись в кулак, спросил тоном, каким терпеливый учитель ведет беседу с нерадивым учеником:

— Товарищ Котов, а что твоя пролетарская бдительность говорит в отношении твоего начальника? Ну то есть меня.

Семен Гаврилович вспыхнул.

— Товарищ Трепалов, зачем вы такое спрашиваете? Вы же знаете, я за вами в огонь и в воду! За мировую революцию!.. Империалистическую гидру душить!

— Это правильно, товарищ Котов, — одобрил Александр Максимович. — Обязательно задушим!.. Только борьба эта непростая, с гидрой-то… Поэтому нам опытные помощники нужны… И даже если они графья и сознательность имеют недостаточную, мы их сноровистость и образованность отрицать не должны. А наоборот даже, должны всячески приветствовать тяготение не определившейся пока интеллигенции к идеалам социалистической революции… Короче говоря, я гражданину Рудневу доверяю и многоопытность его исключительно ценю. Вот и ты, товарищ Котов, соответствующие выводы делай.

Семен Гаврилович пообещал сделать, но на консультанта продолжал поглядывать косо.

Трепалов тем временем вернулся к обсуждению деталей операции:

— Ваше предложение, Дмитрий Николаевич, видится мне дельным. Теперь объясните, как вы собираетесь от пули уйти.

— Уйти от нее мне не удастся, но можно защититься. Панцирей Галле[131], как я понимаю, у вас не осталось? Значит, придется сооружать кирасу из подручных средств. Несколько слоев грубой кожи с металлическими нашивками вполне смогут задержать револьверную пулю, если стрелять не в упор. Судя по фото, фон Пресслер мужчина корпусный, вдвое шире меня. Значит, накладку под пиджак можно сделать достаточно объемной и плотной. Главное, чтобы двигаться не мешала…

— Дмитрий Николаевич, он в голову стреляет, — тихо, но настойчиво перебил Савушкин.

— Он стреляет в голову при малой дистанции и открытости жертвы, — Руднев говорил так спокойно, будто это не ему, а кому-то другому, абсолютно абстрактному предстояло стать на линию огня. — Здесь же невидимке придется стрелять с расстояния. Зная, что дипломата охраняют, совсем близко он подойти не решится. А кроме того, вокруг его мишени могут мельтешить посторонние объекты. В общем, выстрел в голову при такой диспозиции окажется недостаточно верным. Значит, скорее всего, он сделает несколько выстрелов в корпус. Для дополнительной безопасности я надену шляпу и надвину пониже, так чтобы в движении поля и тулья мешали уловить четкие очертания головы и лица. Задача сводится к защите спины, груди и живота. Сможете за несколько часов соорудить что-нибудь в достаточной степени надежное?

Скептически качнув головой, Трепалов скомандовал Котову браться за дело. Семен Гаврилович кинулся исполнять.

Когда инспектор Котов покинул кабинет, Алесандр Максимович задал вопрос, не дававший ему покоя с самого начала их совещания:

— Дмитрий Николаевич, даже если все пройдет по вашей задумке и мы сможем задержать невидимку. Дальше-то что? Он калач тертый, верховодов своих не выдаст, а то и отраву какую успеет проглотить или в камере на подштанниках повесится. Как мы тогда на главаря выйдем? И как венец найдем?

— Невидимку не нужно задерживать, за ним нужно следить, и он приведет нас к зачинщику заговора, — ответил Руднев.

— Ну а если он ловчее окажется? — упорствовал начальник УГРО. — Он же не шпанка какая, а матерый зверь. Его вон и ваши сыскные со всем своим департаментом полиции сколько годков ловили, да так и не поймали!

— После убийства дипломата главарь сам себя выдаст, — заверил Руднев с недоброй усмешкой. — Главное, внимательно наблюдать.

— Да за кем же?! — бывший моряк виртуозно ввернул крепкую идиому, приправленную флотским колоритом. — За кем наблюдать-то?! Вы ведь так толком ничего и не объяснили! А если, уж извините за прямоту, вас все-таки убьют? Вы все свои соображения на тот свет унесете, и концы в воду! Сами ни за понюшку табаку сгинете, и мы в дураках останемся!

— Не беспокойтесь, Александр Максимович, — бесстрастно отозвался Руднев, — в случае моей смерти доверенное лицо передаст вам составленный мною рапорт по делу. Поверьте, на его основании вы и без моей помощи с успехом завершите расследование. Впрочем, я уверен, что и без подсказки с того света вы все поймете и, надеюсь, сможете призвать преступника к ответу по всей строгости вашего сурового революционного закона.

Последние слова Руднев произнес с такой неукротимой яростью, что начальник УГРО далее допытываться не решился. Однако и отступать от своих сомнений упертый революционный матрос не хотел.

— Дмитрий Николаевич, может, все-таки не вам заместо немца выплясывать? — спросил он со всей вкрадчивостью, на которую только был способен. — Вы соображением своим для дела особую ценность имеете. Смелых, что под пулю не побоятся встать, найти немудрено, а вот человека вашего ума и знания мы другого не отыщем. Разрешите уж поберечь вас!

Руднев отрицательно покачал головой.

— Александр Максимович, если отвлеченно судить, вы, может, и правы, но все одно, на место фон Пресслера идти придется мне. Во-первых, если я ошибся и покушение состоится в другое время, фальшивый барон должен продолжить фарс и выглядеть при этом убедительно. Вы уж простите, но из ваших людей никто германского аристократа сыграть не сможет. Да и немецкого никто в достаточной степени не знает, а я говорю на нем, как на родном.

— Язык — это да… — был вынужден согласиться Трепалов и вдруг проявил неожиданный интерес: — А вы, Дмитрий Николаевич, сколько языков знаете?

— Французский и немецкий в совершенстве, — пожал плечами Руднев. — Английский — так себе. Еще немного знаю итальянский. Ну, и латынь с греческим, разумеется, в гимназии и университете учил.

Александр Максимович только присвистнул.

— Вот отстоим нашу пролетарскую республику, я тоже за языки возьмусь, — пообещал он и снова вернулся к делу. — Вы сказали: во-первых, а что во-вторых?

— Во-вторых, я знаю невидимку в лицо и, если повезет, успею увидеть его раньше, чем он начнет стрелять. В этом случае я смогу подать знак, и вам будет проще сесть ему на хвост.

Этот аргумент пролетарскому сыщику убедительным не показался.

— Невидимка знает, что вы его рожу видали, — возразил он, — поэтому наверняка внешность свою замаскирует. Бороду наклеит или очки нацепит.

— Ему это не поможет, — заверил Дмитрий Николаевич, — я узна́ю его под любым гримом. Есть у меня такая удивительная способность.

Савушкин скупым кивком подтвердил слова консультанта.

На этом совещание было окончено. Трепалов отправился продумывать маршрут от вокзала и диспозицию у «Метрополя», а Савушкину поручил обеспечить Дмитрия Николаевича всем необходимым для преображения русского графа в немецкого барона. Самому же Рудневу пришлось остаться в кабинете, чтобы скрываться там до начала операции. По примеру Трепалова Дмитрий Николаевич кое-как устроился на куцем диване и неожиданно для самого себя спокойно и крепко уснул.

Через несколько часов Руднева разбудил Савушкин, который притащил в начальничий кабинет зеркало, несколько добротных костюмов, гримерное депо и что-то вроде двойного, подбитого войлоком многослойного кузнечного фартука с наклепанными металлическими пластинами. Сооружение было чрезвычайно тяжелым и громоздким, но зато полностью закрывало спину, грудную клетку и живот.

С помощью друга Дмитрий Николаевич приладил на себя импровизированный панцирь и не без труда нацепил сверху рубашку, жилет и пиджак. Вышло вполне солидно и убедительно, хотя и неудобно. Однако после непродолжительной тренировки Руднев вполне наловчился двигаться во всей этой амуниции без видимого усилия.

Разобравшись с защитой и платьем, Дмитрий Николаевич принялся колдовать над своей внешностью, пряча свою завидную шевелюру под резиновую плешь, рисуя морщины и наклеивая пушистые усы в стиле Вильгельма II[132]. Савушкин наблюдал за ним в мрачном молчании. Неожиданно он резко поднялся и направился к двери.

— Савелий Галактионович, вы куда? — спросил Руднев, почувствовав неладное.

— Я иду к Трепалову, чтобы просить его найти вам замену, — отчеканил Савушкин.

— Стойте! — Дмитрий Николаевич вскочил и преградил другу дорогу. — Что это еще за новость?

— Вы не должны в этом участвовать!

— Савелий Галактионович, не время для сантиментов! Мы уже все обсудили!

— Никаких сантиментов! — отрезал Савушкин, пытаясь пройти мимо Руднева. — Вам идти нельзя! Вы провалите дело!

Дмитрий Николаевич рывком принудил Савушкина остановиться и пихнул на стул.

— Объяснитесь-ка, Савелий Галактионович, с чего такая резкость суждений? — потребовал он. — Неужто от Котова классовой нетерпимостью заразились?

На едкую иронию Савушкин обиду не выказал, только лицо его сделалось еще упрямее, а взгляд — решительнее.

— Дмитрий Николаевич, вы можете обманывать Трепалова или даже самому себе врать, но я вас насквозь вижу, — заявил он жестко. — Вижу и понимаю, что вами движет. Вы жаждете мести, потому что ничего другого в вашей душе не теплится, и ищите смерти, потому что терять вам больше нечего. Ваш мир рухнул. Близких у вас не осталось. Никаких надежд на будущее вы не питаете и не видите для себя никакого иного исхода, как расплатиться за смерть Белецкого и самому за ним вслед уйти.

Рудневу почудилось, что ему водой в лицо плеснули. Он ошарашенно глядел на Савушкина, а тот продолжал говорить жестокие слова, от которых у Дмитрия Николаевича заныло в груди, а в голове сбился строгий порядок мыслей.

— Вы приговорили себя, и опасность для вас уже не важна. Вы готовы броситься на нее, как солдат, не желающий сдаваться в плен, кидается на штыки. Только вот за вами другие пойдут, те, кто вам слепо доверяет. Вы не только себя, но и их погубите. Я этого не допущу! Мне нечем удержать вас на этом свете, но мой долг и моя честь требуют оградить моих товарищей от опасности, которую вы на них от своей душевной безысходности навлечете!

Савушкин наконец выдохся и теперь, тяжело дыша, с отчаянной решимостью и пронзительной болью смотрел в туманно-серые глаза друга.

— Савушкин, — растерянно спросил Руднев, — вы что же, считаете, что я преднамеренно на смерть иду?

— Да, считаю! Убежден в этом! Это ваш диагноз, если хотите!

— Я же в Бога верую, Савелий Галактионович… По христианским законам самоубийство — непростительный грех. Самоубийц не отпевают и в освященной земле не хоронят…

Савелий Галактионович покачал головой.

— Вас грех не заботит, а вот мученичество влечет. Потому что мученическую смерть вам есть за что принять, а причин выжить вы для себя найти не можете!

Несколько минут друзья сидели молча, потом Руднев тихо произнес:

— Савелий Галактионович, я постараюсь выжить ради вас… Ради того, чтобы вы не казнились и вины за собой не чувствовали… И чтобы вы еще одного друга не потеряли…

Барон фон Пресслер оказался на редкость сдержанным и понятливым человеком. Обнаружив в автомобиле своего двойника, он без обиняков задал простой и однозначный вопрос: «Man wird mich töten, nicht war?»[133].

Руднев подтвердил, извинился за доставленные неудобства и попросил дипломата в точности следовать всем указаниям московских сыщиков. Барон не возражал. Не дрогнув ни единым мускулом, потомок славного тевтонского рода лишь приподнял шляпу, поблагодарил за приятную беседу, пожелал удачи мужественному советскому Bulle[134] и исключительно шустро для своей плотной комплекции покинул автомобиль, едва тот притормозил в каком-то невзрачном и пустынном проулке.

Далее дипломатическое авто двигалось уже без остановок и, промчавшись по московским улицам с такой скоростью, что от него в ужасе шарахались извозчики и пешеходы, лихо остановилось перед арочным входом Второго Дома Советов, более известного москвичам как гостиница «Метрополь».

К автомобилю тут же подбежало четверо крепких молодых людей в фуражках с красной звездой и при оружии. Двое из них внимательно оглядывались по сторонам, третий распахнул дверцу, а четвертый помог выбраться из автомобиля полноватому, невысокому иностранцу в добротном чопорном костюме и в нелепой мягкой борсалино[135] с несколько примятыми вниз полями. Иностранец двигался неспешно и неловко — видать, укачало от быстрой езды — и, похоже, чрезвычайно переживал за свою странную шляпу, которую придерживал рукой так, что из-под локтя и опущенных полей разглядеть его лицо было практически невозможно.

Оказавшись на тротуаре, иноземец резко отстранил поддерживающую его руку и сделал повелительный жест, подчинившись которому все четверо охранников отступили на шаг, но при этом принялись рыскать взглядами по толпе с удвоенным вниманием.

Перед Вторым Домом Советов в этот момент и впрямь народа было много: горожане спешили куда-то по своим делам вдоль Театрального проезда, служащие и просители входили и выходили в высокие стеклянные двери советского учреждения.

Коротким взглядом из-под руки Дмитрий Николаевич выхватил несколько одиноких неподвижных фигур, находившихся от него на расстоянии уверенного выстрела. Никто из них на невидимку похож не был. Это означало, что Рудневу предстояло двинуться вперед, не ведая, откуда и в какой момент в него выстрелят.

Слегка сутулясь, вжав голову в плечи и не убирая руки от шляпы, Руднев пошел в сторону колоннады. Он был сосредоточен и собран, хотя чувствовал, как томительное ожидание выстрела отдается холодной пустотой за грудиной и как кровь стучит в висках. Он не боялся. Ему было легко и даже немного радостно. Только одна непрошеная и навязчивая мысль мешала его уверенности и спокойствию: он не имеет права беззаботно махнуть рукой на опасность, а должен постараться выжить, потому что обещал это балбесу Савушкину.

Когда он уже почти вошел в арку, за его спиной раздался звук мотора и шелест колес. Дмитрий Николаевич обернулся. Рядом с его авто притормозил другой автомобиль, сбавив скорость до предельно возможного минимума. На ходу открылась задняя дверца. На Руднева уставился черный слепой зрачок дула.

Время остановилось. Окружающий мир замер и затих, словно это была фотография. Медленно и вязко, как бывает во сне, Дмитрий Николаевич перемещал взгляд со смертоносной точки вдоль вороненого ствола к стиснутой руке и дальше по заломленному рукаву к напряженному плечу, поднятому воротнику… покуда не увидел сосредоточенное бледное лицо и глаза его не встретились с глазами убийцы. Эти строгие, слегка зеленоватые глаза он узнал бы из тысячи.

Дмитрий Николаевич распрямился в полный рост, придерживавшая шляпу рука безвольно опустилась, а губы беззвучно прошептали: «Белецкий?!».