Дмитрий Николаевич пришел в себя лишь на больничной койке. Голова у него продолжала болеть и кружиться, а мысли ворочались с таким трудом, словно это были десятипудовые гири.

С усилием сфокусировав взгляд, Руднев увидел перед собой Трепалова. Начальник Московского бюро уголовного розыска сидел на пододвинутом к койке табурете и дожидался, когда к Дмитрию Николаевичу вернутся ясность сознания и способность говорить.

— Где я? — спросил Руднев.

— В Шереметьевской больнице,[121] — ответил революционный матрос. — Горбылев хотел вас в тюремный лазарет определить, но я настоял, чтобы сюда… Тут врачи и прочее…

— Спасибо…

Дмитрий Николаевич осмотрелся. Койка его находилась не в палате.

— Под вас освободили смотровую, — объяснил Трепалов, — так что никто не потревожит.

Руднев мрачно усмехнулся.

— Как в одиночной камере.

Александр Максимович посуровел.

— Это уж как хотите, так и понимайте, — буркнул он и, кашлянув в кулак, добавил: — За дверью дежурят два сотрудника ЧК.

— Ясно, — натянуто отозвался Дмитрий Николаевич и, понизив голос до шепота, попросил: — Александр Максимович, помогите мне отсюда выбраться.

Трепалов скрестил руки на груди.

— Это зачем же? — с расстановкой спросил он.

— Меня здесь убьют, — уверенно, без малейших признаков паники ответил Руднев.

Трепалов даже растерялся.

— Кто вас убьет?

— Это неважно! Просто поверьте и помогите мне уйти!

Трепалов покачал головой.

— Здесь третий этаж, Дмитрий Николаевич, в окно никто не влезет и бомбу не докинет. За дверью два вооруженных чекиста, которым приказано никого постороннего к вам не допускать. Так что не выдумывайте! Ничего вам не угрожает!

— Александр Максимович, мне нужно выбраться отсюда! — настаивал Руднев.

Сыщик нахмурился.

— Я знаю, что вас гонит! — сурово заявил он. — Хотите первым найти Терентьева. Я вам в этом деле не помощник! Потому как если вина за вашим другом есть, он должен предстать перед революционным судом и ответить по всей строгости закона.

— А если нет? — тихо спросил Руднев.

— А если нет, то пусть катится на все четыре стороны! В Стамбул, в Париж или куда он там собирался? Держать не станем!

— Вы, Александр Максимович, не станете, а ЧК, попадись он им, расстреляет без всякого вашего революционного суда и законного следствия!

— Так помогите мне найти Терентьева раньше ЧК! Подскажите, где его искать?

Дмитрий Николаевич покачал головой.

— Я не знаю. Правда не знаю! Я был уверен, что Анатолий Витальевич уехал.

— Ну, не знаете, так не знаете, — Трепалов хлопнул себя по коленям и поднялся уходить. — Поправляйтесь, Дмитрий Николаевич. Вечерком зайду вас проведать.

Руднев остановил его вопросом:

— Александр Максимович, что вы собираетесь делать?

— Революционный долг исполнять! — сказал как отрезал глава пролетарских сыщиков.

После ухода Трепалова Дмитрия Николаевича и впрямь никто не беспокоил. Пару раз к нему заходил врач, благообразный и степенный, в белоснежном отутюженном халате, начищенных до блеска туфлях и золотом пенсне. Проверял у больного пульс, заглядывал в глаза, задавал дежурные вопросы и, велев отдыхать, с вполне удовлетворенным видом удалялся.

Около семи вечера старенькая подслеповатая санитарка принесла Рудневу ужин: тарелку овсяной похлебки, ломоть серого хлеба и морковный чай.

Сероватая жижа в тарелке выглядела совсем неаппетитно, но вспомнив, что он ничего не ел с самого утра, Дмитрий Николаевич заставил себя зачерпнуть ложку. Варево имело странный металлический привкус. Дмитрий Николаевич тут же выплюнул подозрительное кушанье и кинулся к умывальнику, чтобы со всей возможной тщательностью прополоскать рот. После он потребовал позвать к нему врача.

— Доктор, проверьте это, — Руднев указал на тарелку, — там наверняка отрава.

Эскулап состроил скептическую мину.

— Право, голубчик, вы уж больно строго судите! — заметил он с иронией. — Это, конечно, не консоме[122], но вполне съедобно…

— Я говорю вам, что в похлебку добавлен яд! — едва не сорвавшись на крик, перебил Дмитрий Николаевич, которому было совсем не до шуток.

Врач склонился над тарелкой и принюхался.

— С чего вы взяли? — спросил он уже серьезно, но с явными нотками недоверия в голосе.

— Я попробовал!

— Попробовали, и что? Почувствовали признаки отравления? Тошноту? Слабость? Сердцебиение? Так это у вас, батенька, характерные симптомы контузии.

— Я, слава богу, не успел проглотить! Но, уверяю вас, доктор, в еду подмешан яд! Скорее всего, лошадиная доза мышьяка.

Эскулап хмыкнул, подхватил тарелку и, не говоря ни слова, ушел. Через пару минут он вернулся уже без тарелки, но со стаканом, на четверть заполненным зеленовато-коричневой жидкостью.

— Выпейте, — приказал он, протягивая стакан Дмитрию Николаевичу. — Это отвар пустырника. Отличное успокоительное средство!

Руднев отставил стакан на тумбочку и спросил:

— Вы проверили мою тарелку на наличие яда?

Доктор засунул руки в карманы до хруста накрахмаленного халата и ответил со строгой назидательностью:

— У меня здесь, милостивый государь, больница, а не криминалистическая лаборатория, чтобы яды в тарелках искать. Тем более что их там нет и быть не может! Уверяю вас! Поэтому суп я ваш просто вылил в помои. А вы, голубчик, примите лекарство и постарайтесь уснуть.

Зайдя через час проверить беспокойного пациента, доктор обнаружил вместо него в смотровой двух связанных чекистов с кляпами во рту. На том, который был посубтильнее, из одежды осталось одно исподнее.

Руднев сбежал.

Никто из персонала больницы не посмел остановить человека в кожанке, перепоясанного портупеей с деревянной кобурой, так что Дмитрий Николаевич беспрепятственно прошел через все здание, пересек больничный двор и, миновав будку с козырнувшим ему сторожем, оказался на Садово-Спасской улице.

Теперь ему нужно было решить, что делать дальше. Требовалось найти какое-нибудь убежище, чтобы укрыться и отлежаться. Собственный дом на Пречистенке и квартира Савушкина отпадали. Там бы его стали искать в первую очередь, да и подставлять Савелия Галактионовича с Таисией и мальчишками он бы ни за что не посмел.

Для гостиницы были нужны деньги и паспорт. Первого в карманах кожанки не было вовсе, а удостоверение личности, которое там нашлось, предъявлять было никак нельзя, поскольку по указанному в нем имени Руднева вычислили бы за сутки. Заказан был путь и в какой-нибудь хитровский притон, вроде захаровского кабака. Человека в форме чекиста там бы сразу прирезали.

Дмитрий Николаевич лихорадочно перебирал в голове имена приятелей и знакомых: «Иных уж нет, а те далече…»[123] Была, правда, еще и третья категория. Эти из страха или по убеждению тут же бы сдали бывшего графа в ЧК.

Руднев практически отчаялся. Он болен, ему нужен врач. Еще немного, и силы у него кончатся…

И тут Дмитрий Николаевич вспомнил. Буквально в десяти минутах ходьбы на углу Сретенки и Бульварного кольца проживал бывший судмедэксперт Московской сыскной полиции Алвис Екабсович Петуш. Друзьями они с Рудневым никогда не были, но в том, что патологоанатом примет и не выдаст, Дмитрий Николаевич не сомневался. Кроме того, про их знакомство с Петушем знали лишь бывшие сыскари, да и те могли не вспомнить чудаковатого эксперта, отошедшего от дел еще в феврале семнадцатого.

Словно в бреду Дмитрий Николаевич прошел через всю Сретенку, из последних сил поднялся на четвертый этаж скромного доходного дома и постучал в дверь, рядом с которой была прибита латунная табличка: «Доктор Кристап Екабсович Петуш, специалист по женским болезням».

Руднев припомнил, что Алвис Екабсович проживал вместе с престарелой матерью, говорящей только по-латышски и по-немецки, братом и невесткой. Брат судмедэксперта был гинекологом, державшим смотровой кабинет на дому, а его жена — акушеркой.

Из-за двери старческий женский голос спросил что-то на непонятном Рудневу языке.

— Entschuldigen Sie Frau, ich suche einen Doktor Pjetusch, — ответил Руднев, стараясь изобразить сдерживаемое волнение, какое, по его мнению, должен был испытывать будущий отец, беспокоящийся о своей беременной супруге. — Bitte öffnen Sie die Tür. Es ist sehr wichtig.[124]

Видимо, старушка привыкла к визитам встревоженных мужчин или безупречный немецкий язык внушил ей доверие. Так или иначе, но дверь перед Рудневым открылась.

Увидев на пороге своей квартиры комиссара, маленькая и сухенькая фрау Петуш в ужасе отпрянула, всплеснула руками и что-то испуганно залопотала.

— Frau! Bitte Frau! Machen Sie sich keine Sorgen! Ich tue Ihnen nicht weh! Rufen Sie dein Sohn,[125] — взмолился Дмитрий Николаевич, чувствуя, что того гляди упадет, окончательно перепугав и без того всполошенную женщину.

Фрау Петуш что-то громко крикнула. Руднев решил, что старушка зовет на помощь соседей и теперь он окончательно пропал, но на крик престарелой лифляндки из глубины квартиры появилась молодая крепкая женщина в медицинском переднике и убранными под белую косынку волосами.

— Mama, was ist passiert?[126] — резко спросила она мадам Петуш, все еще продолжавшую кричать, но тут увидела Руднева и перешла на русский: — Кто вы? Что вам надо?

— Госпожа Петуш, помогите мне… Я друг вашего деверя… — только и смог произнести Дмитрий Николаевич, хватаясь за вешалку и начиная оседать.

Молодая женщина кинулась к нему и поддержала с неожиданной силой.

— Кристап! — позвала она. — Алвис!

Дмитрий Николаевич попытался еще что-то объяснить, но не смог и через мгновенье провалился в мутное глубокое забытье.

В маленьком, но очень уютном кабинете, где расположили Руднева, пахло книгами, мятой и совсем чуть-чуть старомодными пудровыми духами. Запахи эти напоминали Дмитрию Николаевичу детство в родном пречистенском доме: огромную библиотеку, где Митенька Руднев, забравшись с ногами в просторное отцовское кресло, часами просиживал над книгами; чердак, забитый бесчисленным количеством невероятно интересных вещей и, словно пещера волшебника, завешанный пучками сушеной травы; гостиная матери, куда можно было вбежать без спроса и кинуться в теплые, нежные объятия.

Воспоминания возникали и таяли, прятались в тенях и растворялись в мягком свете настольной лампы, завешенной золотисто-багряной шелковой шалью с роскошной бахромой.

Дмитрию Николаевичу было так уютно и покойно, что впервые за очень долгое время он позволил своей душе размякнуть. Руднев ни о чем не думал, ничего не хотел, а просто лежал, глядя в потолок на затейливый блик, и жалел себя, подводя итог своим потерям и отдаваясь тоскливому страху одиночества.

Из-за неплотно прикрытой двери слышались негромкие мужские голоса. Братья Петуш говорили с резковатым прибалтийским акцентом, а речь их собеседника, напротив, отличалась малоросской мягкостью. Напевный голос принадлежал университетскому другу одного из братьев, доктору Богдану Гориславовичу Павленко, с августа четырнадцатого командовавшему передовым перевязочным пунктом и отправленному в отставку в марте семнадцатого решением солдатского комитета. Если Богдана Гориславовича и удивило, что доктора́ Петуш пригласили его для консультации к пациенту, являвшемуся живым контуженым мужчиной, он о том не обмолвился и никаких вопросов, выходящих за рамки врачебной диагностики, задавать не стал, даже именем пациента не поинтересовался.

Голоса докторов стихли, и через некоторое время в кабинет вошел Алвис Екабсович. От его разболтанной долговязой фигуры по стене скользнула тень, очертаниями похожая на гигантское насекомое.

— Не спите? — спросил он, наклоняясь над Рудневым и прикладывая к его запястью тонкие, непропорционально длинные пальцы. — Доктор Павленко находит ваше состояние неопасным. Симптомов серьезной травмы нет. Рефлексы нарушены незначительно. Он считает, что несколько дней полного покоя поставят вас на ноги. Так что просто лежите, Дмитрий Николаевич, и постарайтесь ни о чем не волноваться.

— Спасибо, Алвис Екабсович, — отозвался Руднев, — я несказанно благодарен вам и вашим родным за гостеприимство и помощь. Простите, что доставляю беспокойство, но мне больше не к кому было пойти… Вам нужно знать, что мое присутствие в вашем доме может…

— Ничего такого я знать не хочу! — перебил анатом, строго сверкнув стеклами очков. — Вы больной, а я врач, равно как мой брат и моя невестка. Мы обязаны оказывать вам помощь, хотя бы даже в силу данной нами клятвы Гиппократа.

— Боюсь, Гиппократ не пользуется должным авторитетом у чекистов, — невесело усмехнулся Руднев. — Еще раз спасибо! И пожалуйста, передайте мои извинения вашей матушке. Надеюсь, я не слишком ее напугал?

— О! Тут вы, Дмитрий Николаевич, можете не беспокоиться! — заверил доктор. — Маман зачитывается романами Георга Борна[127]. Ваше появление на пороге нашего дома буквально воплотило в реальность ее книжные грезы. А после того как мне пришлось хотя бы в общих чертах объяснить ей, кто вы такой, она и вовсе воспылала к вам романтической страстью. Так что будьте готовы сыграть для нее роль графа Монте-Веро[128].

Дмитрий Николаевич улыбнулся:

— Я всегда знал, что подражательство героям авантюрных романов — верный путь к сердцу женщины.

— К высокому и светлому — знай верный путь! — откликнулся на его слова бывший судмедэксперт.

— Что? Как вы сказали? — заинтересованно спросил Руднев и даже на подушках приподнялся.

Доктор сурово сдвинул брови.

— Вам велено лежать и не беспокоиться! — строго заявил он. — Что вас так взволновало?

— Откуда эта фраза, Алвис Екабсович? — настойчиво переспросил Дмитрий Николаевич. — Вы же что-то процитировали?

— Я процитировал доктора Павленко, — пожал плечами Петуш, — это его любимая присказка.

— А откуда он ее взял?

— Понятия не имею! Если вам, Дмитрий Николаевич, так это интересно, спросите его сами, когда он зайдет вас проведать.