На этот раз Пафнутий про рекомендации даже не заикнулся. Жутковатый страж заветной двери в привилегированный зал «Калинки» сверкнул мощной, что твоя наковальня, лысиной и почтительно пробасил:

— Извольте-с проходить. Очень рады!

Все тот же услужливый прохиндей Федька встретил Дмитрия Николаевича внизу лестницы и, блистая сомнительным остроумием и подобострастной улыбкой, усадил за столик, как и в прошлый раз, во втором ряду от сцены.

Заметив в руках гостя конфетную коробку, половой понимающе подмигнул, и его улыбка из сладкой сделалась приторной.

— Букет заказывать будете-с? — спросил он. — Или с этим позже подойти-с?

Невежливый гость отвечать не стал, но зыркнул так, что Федька враз уяснил: позже лучше тоже не подходить. Нимало не смущаясь, шустрый малый предложил подать шампанского и скороговоркой перечислил самые дорогие закуски. Гость, как и следовало ожидать, выбирать не стал, отделавшись любимой Федькиной фразой: «На твое усмотрение!» Официант со знанием дела кивнул, взмахнул салфеткой и, к неописуемому облегчению Дмитрия Николаевича, избавил его наконец от своего навязчивого присутствия.

В этот вечер развлекательную программу, помимо, по всей видимости, неизменных цыган и канкана, разнообразили глотатель шпаг, заклинатель огня и женщина-змея в полупрозрачном блестящем трико. Щедрая на аплодисменты публика не жалела ладоши, а, когда гнусавый конферансье объявил долгожданный выход божественной Лидии, зал и вовсе потонул в неистовых овациях.

Госпожа Жемчугова на этот раз была одета во что-то невероятно легкое и воздушное, цветом и фактурой напоминающее пенящееся и искрящееся шампанское.

Руднева она заметила сразу и приветливо улыбнулась, но все же во взгляде аквамариновых глаз мелькнула тень разочарования.

Исполнив подряд пять песен и разбив надежды дюжины поклонников, Лидия спустилась с эстрады и, не обращая внимания на страстные взгляды и жаркие перешептывания, прошла к столику, за которым сидел Дмитрий Николаевич. Тот сам подал ей стул, но шампанского предлагать не стал.

— Вы сегодня один? — спросила Лидия, даже не пытаясь кокетничать. — А где ваш друг?

— Он больше не придет, — глядя женщине прямо в глаза, ответил Руднев тем тоном, которым объявляют смертный приговор.

Пару секунд она еще надеялась, что собеседник оговорился, что сейчас он исправится и скажет: «Он не придет сегодня», но Дмитрий Николаевич так тягостно молчал, что постепенно надежда превратилась в понимание, а после — в безысходную тоску.

Лидия уронила голову на изящные руки и долго сидела так, скорбная и неподвижная. Руднев продолжал молчать. Наконец она вскинула голову и спросила:

— Он рассказал вам про тот вечер?

— Сказал, что вы танцевали всю ночь…

— Да… Да… — прошептала женщина и обхватила себя руками так, будто ей сделалось очень холодно.

Дмитрий Николаевич пододвинул к ней конфетную коробку.

— Здесь три с половиной тысячи, — сказал он. — Белецкий хотел отдать их вам, чтобы вы смогли уехать.

Лидия неуверенно коснулась коробки.

— Здесь деньги? — спросила она потерянно.

— Да. Пришлось замаскировать под шоколад. Не мог же я при всех передать вам пачку ассигнаций, завернутых в газету.

— Я не возьму! — Бывшая баронесса оттолкнула коробку, лицо ее вспыхнуло, в глазах блеснули слезы разом и злые, и горькие.

— Вы не можете ему отказать, — сухо отчеканил Дмитрий Николаевич. — Теперь уже не можете…

Лидия зажала рукой рот, сдерживая крик, рвущийся у нее из самого сердца.

— Возьмите, — голос Руднева прозвучал мягко. — Возьмите и уезжайте… И постарайтесь сделаться счастливой…

По щекам женщины беззвучно бежали слезы.

Дмитрий Николаевич налил ей шампанского и протянул бокал, но Лидия замотала головой, а потом жестом подозвала официанта и хрипло потребовала:

— Федька, водки мне подай!

— Вы плохо выглядите, Дмитрий Николаевич, — заявил вместо приветствия Горбылев, без приглашения войдя в мастерскую Руднева. — После контузии никак не оправитесь?

Из-за плеча незваного гостя выглядывал озабоченный Никифор: дескать, я не пущал, а гражданин комиссар…

Руднев взглядом велел камердинеру уйти и, когда дверь за Никифором закрылась, сухо ответил вопросом на вопрос:

— Вы пришли справиться о моем здоровье?

Слезать с рабочего табурета и обмениваться с гостем рукопожатием Дмитрий Николаевич, очевидно, не собирался. Он сидел перед неоконченной картиной, на которой светлый рыцарь уж два десятка лет не на жизнь, а на смерть бился с великолепным огнедышащим чудовищем, но кисти в руках Руднева не было, да и краска на палитре давно засохла.

— Душно у вас, — не обращая внимания на реплику собеседника, заметил начальник особо секретного отдела, — и темно как-то.

Не спрашивая дозволения, комиссар подошел к завешенному плотным одеялом окну, отдернул и раскрыл створку.

— Во-о! Так поживее…

Руднев молча, не проявляя никаких признаков раздражения, спустился с табурета, закрыл окно и вернул на место одеяло.

— У меня голова от света болит, — сообщил он равнодушно и снова спросил: — Зачем вы ко мне пришли, Александр Федорович? Можете сказать прямо, не пытаясь подхлестывать мой интерес демонстративным хамством.

Александр Федорович хмыкнул:

— Сесть хотя бы предложите?

Хозяин мастерской указал гостю на старый заляпанный краской и скипидаром кожаный диван, а сам вернулся на свой табурет.

— Дмитрий Николаевич, я пришел просить вас не оставлять дело, — отчеканил Горбылев, скромно присаживаясь на подлокотник. — Мне… нам очень нужна ваша помощь.

— Нет, — коротко бросил Руднев.

— Значит, отказываетесь дальше помогать? — уточнил чекист.

— Отказываюсь.

— Почему? — живо спросил Горбылев и, не получив ответа, высказал предположение: — Из-за погибшего друга?

Дмитрий Николаевич и на этот раз промолчал, так что Александру Федоровичу пришлось продолжать:

— Послушайте, Руднев, я не понаслышке знаю, что значит терять друзей. Многих вокруг меня и война, и революция покосила. У меня ведь тоже был друг закадычный, вместе в Чугуевском юнкерском училище погоны получили, вместе на фронт ушли… В первом же бою его у меня на глазах… Умирать стану, не забуду, как письмо его матери пытался написать, да так и не смог…

— Дело не в этом, — оборвал исповедь комиссара Руднев.

— А в чем? Советской власти служить не хотите?

— Я никакой власти служить не хочу и никогда не служил.

— Знаю, что формально не служили, но расследования вместе с сыскной полицией вели, да и услугами для других ведомств не гнушались.

— Так расстреляйте меня за это, — безразлично пожал плечами Руднев.

Горбылев поморщился.

— Дмитрий Николаевич, мы это уже проходили! Не стоит снова начинать дискуссию о методах, которыми молодое Советское государство вынуждено защищать себя от врагов. Тем более что вас оно врагом не считает. Даже наоборот! Можно сказать, идет к вам на поклон, поскольку высоко ценит ваш талант и ваши заслуги.

— Спасибо за лестную оценку, но участвовать в деле я больше не стану.

— Почему же, черт возьми?! — Горбылев в сердцах стукнул кулаком по колену. — Что вам мешает?

Руднев снова пожал плечами.

— Не знаю, Александр Федорович… Правда, не знаю… Сломалось во мне что-то… Вам известно, что мой отец был исследователем Западно-Сибирских земель? В одной из его статей рассказывается о так называемых ылу́нах. Это что-то среднее между шаманом и охотником. Ылуны ходили на медведя без оружия и побеждали зверя тайным знанием и внутренней энергией, но рано или поздно сила оставляла их. Этому даже название особое было, на русский что-то вроде: «Вдохнуть тень зверя». Ылуны безошибочно чувствовали этот момент и более на зверя не выходили, а если не слушались своих чувств и, ведо́мые гордыней, все же шли, то гибли и обрекали свое племя на всевозможные беды.

Горбылев потер подбородок, пытаясь подобрать слова, но, так и не справившись с этой непосильной задачей, сказал, как думал:

— Вы боитесь?

Дмитрий Николаевич не оскорбился. Он помолчал, прислушиваясь к себе, и ответил:

— Не боюсь. Просто чувствую, что вдохнул тень зверя.

— Тень зверя, значит, — задумчиво пробормотал начальник особо секретного отдела. — Ладно, Дмитрий Николаевич, я понимаю… Правда понимаю и укорять не смею… Но к разговору нашему мы еще вернемся. А пока об одном вас прошу: поезжайте сейчас со мной. Совет у нас с Трепаловым назначен. Хочу и ваше мнение услышать.

— Александр Федорович, пока что мое мнение лишь привело к смертям Строкиной и Белецкого.

— Неправда! — решительно возразил чекист. — Вы, Дмитрий Николаевич, считай, все дело раскрутили! Мы же благодаря вам весь преступный замысел теперь понимаем, а значит, еще имеем реальный шанс предотвратить катастрофу и невидимку этого проклятущего поймать. Но без вашей головы не сдюжим, а то и людей почем зря положим.

Дмитрий Николаевич долго ничего не отвечал, рассеянно глядя сквозь собеседника, и наконец кивнул головой:

— Хорошо, я поеду…

Горбылев мерил свой кабинет беспокойным шагом и вколачивал каждую свою фразу рубящим взмахом руки. Несколько раз он хватался за папиросы, но всякий раз откладывал, видать, щадя Руднева, который после тряской поездки выглядел совсем больным и даже попросил стакан воды, чтобы проглотить пригоршню каких-то пилюль.

— Задачи у нас, товарищи, две, — словно с трибуны чеканил начальник особо секретного отдела. — Первая: обезопасить фон Пресслера. Вторая: найти венец и пусть с опозданием, но все-таки вернуть его немцам. Какие будут предложения?

— Я уже предлагал, — высказал свое мнение Трепалов, третий и последний участник совещания, — к немцу нужно охрану приставить, да такую, чтобы и комар на пушечный выстрел не подлетел. И лучше всего — уж вы, товарищ Горбылев, не обижайтесь — людей ваших всех заменить, скажем, на отряд матросов…

— Не надо никого менять, — морщась от нестерпимой головной боли, вмешался Руднев. — Если бы заговорщики могли внедрить своего человека в охрану, они не стали бы убийцу нанимать. Да и усиление охраны ничего не даст.

— Это почему? — разом спросили оба защитника революционного правопорядка.

— Во-первых, потому, что невидимка — профессионал высочайшего класса, способный обойти любую охрану, о чем убедительно свидетельствует его «послужной список». А во-вторых, и это сейчас главное, убийцей руководит человек, осведомленный о намеченных переговорах. Он сможет указать невидимке тот момент, когда дипломат окажется наиболее уязвим.

— Почему вы называете второй пункт главным? — уточнил Горбылев.

— Потому что повлиять на первый мы не можем.

— Хотите сказать, наш единственный шанс — вычислить главу заговорщиков? — резюмировал Александр Федорович, и тут же стал рассуждать: — В бумагах Герцога участники заговора, ясное дело, не по именам упомянуты, а по конспиративным псевдонимам, но все же их личности можно попытаться выяснить. Плюс перетрясти всех, кто знал о назначенных переговорах, это от силы человек двадцать. Плюс круг общения Герцога — еще десятка три…

— Стоп машина! — осадил чекиста начальник московских сыщиков. — Пока мы эдакую толпу соберем и проверим, фон-барона десять раз на тот свет отправить успеют.

— Согласен, — Дмитрий Николаевич потер виски, с трудом заставляя себя сосредоточиться. — Нужно с другого конца заходить…

— Вам, может, чаю? — озабоченно спросил Горбылев и, получив отказ, попросил Руднева продолжать.

— Нужно найти того, кто организовал похищение венца Барбароссы, — пояснил свою мысль Дмитрий Николаевич. — Его украли, чтобы спровоцировать приезд дипломата, значит, заказчик один.

— По-вашему, ребус с короной решить проще? — засомневался начальник особо секретного отдела.

— Тут у нас, по крайней мере, есть гипотеза, — ответил Руднев, — и есть профессор Верховский, который способен ее подтвердить или опровергнуть.

— Ни на что он пока не способен! — с досадой махнул рукой Горбылев. — Врачи говорят, очухается, только вот неясно когда…

— Тогда нужно Хранителей в оборот брать! — оживился Трепалов. — У них точно рыло в пуху! Наверняка свой интерес до германского кокошника имеют! Потрясем дружков профессорской дочки и ейного хахаля, Фогта-младшего. Публика эта ученая и мягкотелая — не эсеры, враз расколются!

— Потрясти, конечно, можно, — согласился Дмитрий Николаевич, — но я думаю, это тупиковый ход. Как-то Хранители в этом деле замарались, но с эсеровским заговором собиратели древностей не вяжутся.

— А кто вяжется? — задал вопрос Трепалов. — Балыба? Янсонс? Их дружок адвокат?

— Да, эти трое куда перспективнее, — кивнул Руднев, отчего кабинет качнулся у него перед глазами. — Балыба и Косторецкий, скорее всего, обычные жулики, которые воровали и продавали экспроприированные ценности. Возможно, что и собесовец — первая известная нам жертва фантома — тоже как-то участвовал в их махинациях. По крайней мере, мы точно знаем, что он пытался провернуть замысловатое похищение бумаг у Дульского. Предположим, что эту шайку наняли похитить корону или просто подкинули им идею, а после всех уничтожили, чтобы замести следы.

— А какова роль Янсонса? Вы его в числе участников шайки не назвали, — заметил ловивший каждое слово Дмитрия Николаевича Горбылев.

— Сперва я думал, что Янсонс — такая же пешка, как Балыба, — ответил Руднев, — но принимая во внимание, что он мог находиться у Строкиной в одно время с убийцей, и после ознакомления с его личным делом я допускаю, что Янсонс может быть в этой истории куда более значимой фигурой.

— Зачем же он тогда выпытывал у вас про невидимку? Зачем досье отобрал? — скептически хмуря брови, спросил Трепалов.

Начальник особо секретного отдела внезапно прекратил свое хождение взад-вперед и застыл.

— Дмитрий Николаевич, — недобро спросил он, хищно глядя на Руднева, — вы говорили, Янсонс задавал вам вопросы про бывшего коллежского советника Терентьева, так?

— Так, — подтвердил Дмитрий Николаевич, чувствуя, как снова пошли бродяжничать стены, пол и потолок.

— Он ведь был вашим другом? — наседал чекист на бывшего графа.

— Почему был? Анатолий Витальевич Терентьев по-прежнему остается моим другом, — с вызовом, на который только был способен в этот момент, отозвался Руднев.

Не сводя с Дмитрия Николаевича пристального взгляда, комиссар подошел к своему столу и сунулся в один из ящиков.

— Стало быть, вы хорошо знаете его почерк? И вы, товарищ Трепалов, тоже? Ведь Терентьев служил под вашим началом.

Горбылев вынул и положил перед сыщиками обгорелый клочок бумаги.

— Читайте! — приказал он.

Руднев разобрал несколько рваных фраз и обрывков слов, написанных хорошо знакомым ему размашистым почерком: «…лично встретить… вокзал… редать исполнителю лично в руки… подтверждения успешной ликвидац… дополнительные инстру… нев осведомлен… опасен…»

— Узнали почерк? — Горбылев переводил холодный безжалостный взгляд непримиримого борца за общечеловеческое счастье с революционного матроса на деклассированного аристократа. — Мы обнаружили это сегодня при повторном обыске в квартире Янсонса. Потщательнее порылись в печи, где он сжег какие-то бумаги… Я все никак не мог вспомнить, где видел этот почерк, а как вы, товарищ Трепалов, досье упомянули, так у меня прям просветлело!.. Что же выходит, Дмитрий Николаевич? Терентьев ваш Янсонсу записки писал? Про какого-то исполнителя, которого нужно встретить, про инструкции и ликвидацию, а еще про то, что какой-то «…нев» о чем-то осведомлен и потому опасен… Ни на какие мысли не наводит?

Дмитрий Николаевич поднял на комиссара усталые глаза.

— Я понимаю, на что вы намекаете, — сказал он как-то совсем бесцветно. — Если все так, как вы себе надумали, зачем Терентьев отдал мне досье на невидимку и почему Янсонс устроил мне допрос?

— Потому что Терентьев хитер и осторожен, — с нехорошей усмешкой ответил Горбылев, — и потому что знает ваше любопытство и въедливость. Он сам организовал изъятие архива в Гнездниковском, а свой архив припрятал или уничтожил. В том, что вам, Руднев, станет известно про исчезновение документов, он не сомневался, как не сомневался и в том, что вы вцепитесь в эту загадку. Поэтому он решил унять ваш энтузиазм, бросив вам аппетитную кость в виде досье на наемного убийцу. Разоблачения он не боялся, так как тут же поручил своему подручному Янсонсу вас ликвидировать, но прежде на всякий случай выяснить, что вам известно. Вот и все объяснения!

— А почему вы так уверены, что этот обгорелый клочок — записка? — снова спросил Дмитрий Николаевич. — Почему не думаете, что это может быть сожженный Янсонсом архив?

— В Гнездниковский приходил не Янсонс, — глухо заметил Трепалов, глядя на Руднева хмуро, но сочувственно.

— Он мог прислать подельников, — парировал Руднев.

— Мог, — признал Горбылев, — но есть кое-что еще, что говорит против Терентьева. Знаете, Дмитрий Николаевич, куда и когда ваш друг Терентьев собирался уехать?.. Можете не отвечать, я уверен, что знаете… Так вот, он не уехал. Мы следили за ним, как за неблагонадежным, находящимся на службе у советской власти. Завербовали его соседа. Когда тот сообщил, что Терентьев на ночь глядя ушел куда-то со своей собакой и вернулся без нее, а потом утром вышел из дома с двумя чемоданами, мы организовали наблюдение силами наших сотрудников. Терентьев приехал на вокзал, отнес чемоданы в вагон и пошел в буфет, потом зашел в уборную и не вышел оттуда. Наши сунулись проверить, но там никого не оказалось. Вскрыли чемоданы, а в них только тряпье и газеты. Ушел старый лис! Исчез! Растворился!.. Можете объяснить, зачем это ему было нужно?.. Нет?.. Так я вам объясню! Ваш Терентьев перешел на конспиративное положение, потому что он заговорщик, а может, и глава всего заговора… Что вы на это скажете?

— Ничего не скажу, — тихо ответил Руднев.

Ни на кого не глядя, он поднялся, намереваясь уйти, но голова у него кружилась так, что он не смог сделать ни шагу. К нему метнулся Трепалов и успел схватить в охапку раньше, чем Дмитрий Николаевич свалился с ног.

— Прикажите машину подать, товарищ Горбылев! — рявкнул на хозяина кабинета бывший революционный матрос. — В больницу Руднева надо, а душу из него потом уж вынимать станете.