Дмитрий Николаевич сидел на железнодорожном косогоре, привалясь спиной к облицованной неотесанными плитами опоре моста, и с болезненной сосредоточенностью наблюдал за стайкой каких-то серо-пятнистых птах, хлопотливо и бестолково суетившихся в подернутых сочно-зеленой дымкой молодой листвы ветвях густого ивняка. Птицы, наверное, галдели, щебетали, свистели, чирикали, но он этого не слышал. В ушах его гудело, словно десяток колоколов били в набат… Хотя нет, это был не набат, а погребальный перебор…

«Белецкого больше нет… Нет… Нет…» — вторила колоколам простая и безысходная мысль, казавшаяся запредельной для понимания Дмитрия Николаевича. Все его естество противилось ей, не желая не то что принимать, но даже допускать возможность ее принятия.

«Нет… Нет… Нет…» — гудели колокола, а он пытался с ним спорить: «Нет! Нет! Нет! Быть не может!» Не может такого быть, что не стало Белецкого! Не может, потому что ангелы-хранители не уходят раньше своих подопечных… Даже если эти ангелы из плоти и крови!

Чем-то напуганная стайка птиц разом поднялась и взмыла в небо, словно Господь Бог поманил пернатых к себе в высокую хрустальную высь… Туда, куда так рано ушли отец, мать, сестра, оставив Митеньку Руднева одного-одинешенька на этой скорбной Земле. Но осиротевшего мальчишку не оставил Бог, приставив к Митеньке ангела-хранителя в лице замечательного человека, наделенного множеством талантов, главными из которых были верность и преданность. Этот человек исключительного ума, безупречной честности и благородного мужества встал у Дмитрия Николаевича за плечом, расправив ангельские крылья, размаха которых хватало, чтобы укрыть от любых невзгод, а силы — чтобы поднять, когда ему, Рудневу, не хватало своих сил подняться. Во всякий момент жизни Дмитрий Николаевич неизменно ощущал защиту и поддержку этих крыльев, и оттого ему было не страшно жить, и не страшно умирать, а теперь… Теперь Руднев чувствовал, что земля ушла из-под ног и он кубарем летит в пропасть, не находя за что ухватиться, чтобы остановить это безудержное падение.

Сверху посыпались камешки и комья земли. Руднев обернулся. От железнодорожного полотна, неловко припадая на калечную ногу, спускался Савушкин.

В голове Дмитрия Николаевича забилась, заметалась, словно пойманная в силок птица, отчаянная безумная мысль: «А может, все хорошо? Вот сейчас Савушкин скажет, что Белецкий жив и здоров! Ну, пусть не здоров! Пусть ранен! Пусть даже серьезно ранен! Белецкий сильный! Он выкарабкается!..»

Савелий Галактионович подошел и посмотрел так, что Руднев все понял.

— Нашли? — спросил он, с трудом узнавая свой голос за гулом навязчивых колоколов.

Савушкин только кивнул.

Дмитрий Николаевич вскочил.

— Я должен увидеть!

— Нет! — Савелий Галактионович преградил Рудневу дорогу и пихнул в плечо, принуждая сесть. — Нет!.. Он бы не позволил!.. Он бы не хотел, чтобы вы видели его таким…

В душе Дмитрия Николаевича поднялась жгучая удушливая волна гнева. Он был готов ударить Савушкина, но волна тут же отхлынула, оставив после себя пустоту и бессилие.

Савелий Галактионович вынул что-то из кармана и протянул Рудневу. Это был золотой брегет с погнутой крышкой.

Руднев принял часы так бережно, будто это было живое существо. Повозившись с замочком, он смог открыть и прочел: «Храни вас Бог! Мария».

На этот раз Бог не уберег… Дмитрий Николаевич наконец понял это… Он держал в руке разбитые часы, стрелки которых замерли под расколотым стеклом в тот самый миг, когда перестало биться сильное и благородное сердце его друга.

— Спасибо, Савелий Галактионович, — поблагодарил он Савушкина, сам точно не зная, за что: за переданные часы, за то, что удержал, или за то, что разделял немую скорбь по Белецкому.

Савушкин опять молча кивнул, а потом как-то странно взглянул исподлобья.

— Что еще? — спросил Руднев.

— Мы нашли только одно тело, — ответил Савелий Галактионович. — Не понимаю, как это могло произойти, но невидимка исчез.

Из-за происшествия движение по мосту оказалось перекрытым до глубокого вечера. Хотя мощности взрыва не хватило, чтобы повредить паровоз, вагон пострадал сильно, а кроме того, оказались погнутыми несколько пролетных конструкций, так что им требовался инженерный осмотр на предмет надежности.

Человеческих жертв, кроме погибшего Белецкого, к счастью, удалось избежать. Пострадавших тоже было немного. В ближайшем к месту взрыва купе пассажиры получили различные травмы, но все нелетальные, еще несколько человек ушиблись из-за резкого торможения. В числе пострадавших также значился Руднев, у которого прибывший на место катастрофы доктор диагностировал контузию и рекомендовал отправить его вместе с остальными ранеными в больницу, но Дмитрий Николаевич наотрез отказался.

Наконец поезд отогнали обратно на вокзал в Тверь, где отцепили поврежденный вагон. В начале десятого остальной состав был готов продолжить свой путь в Петроград, и тут Дмитрий Николаевич заявил, что возвращается в Москву. Савушкин встретил это решение с молчаливым пониманием и объявил, что в таком случае дальше тоже не поедет, так как лично отвечает за Руднева и одного его не отпустит.

Отступничество сыщиков потрясло Платона Мартынова до глубины души.

— Как же так, Дмитрий Николаевич?! Вы должны ехать! Просто обязаны! — кипятился канцелярист.

— Я должен похоронить Белецкого, — глухо ответил Руднев, давая понять, что разговор окончен.

Но молодой чекист продолжал упорствовать.

— Ваш друг погиб за дело революции! — патетично провозгласил он. — Мы подхватим выпавшее из рук павшего товарища знамя…

— Заткнитесь, Мартынов! — проскрежетал Дмитрий Николаевич, у которого и без этого глупого кукареканья до тошноты болела голова, а на душе было черным-черно. — Революция — это ваше дело, а не мое и не Белецкого. Хватайте знамя, поднимайтесь в кавалерийскую атаку, бросайтесь на амбразуру, что хотите делайте, но без меня.

— Но ведь есть приказ товарища Горбылева! — попытался разыграть новую карту молодой человек.

— Горбылев может приказывать вам. Мне и Савелию Галактионовичу ваш начальник не указ.

Поезд на Петроград дал предупредительный свисток, и проводники начали поторапливать замешкавшихся пассажиров.

— Но ведь убийца уцелел! — с отчаянием воскликнул Платон, вскакивая на подножку. — Это значит, что он доберется до Петрограда и там убьет дипломата! И тогда все! Опять война!

— Ничто не мешает вам остановить убийцу без меня, — отрезал Руднев. — Вы знаете, где и когда произойдет покушение. У вас в Петрограде боевые отряды. Справитесь!

— Дмитрий Николаевич, но невидимка отчего-то именно вас пытался убить! — бестолковый малый неожиданно продемонстрировал недюжинный аналитический талант. — Значит, он именно вас опасается, потому что знает: только вам под силу его остановить! Вы не можете вот так просто оставить дело!

— Вы, Платон Иванович, сказок про волшебных витязей перечитали, — устало ответил Руднев. — В реальности, даже в революционной, такие незаменимые герои не встречаются. По крайней мере, я точно не из их числа. Так что желаю вам удачи, а с меня хватит. И так уже цену уплатил непомерную.

— Но, Дмитрий Николаевич!..

Поезд тронулся. Руднев отвернулся и пошел прочь.

Дмитрий Николаевич стоял посреди темной комнаты, где пахло пылью и книгами. Чтобы зрение быстрее привыкло к темноте, он сильно зажмурился и выждал несколько секунд. Снова открыв глаза, он смог различить очертания мебели и массивные складки оконных портьер, за которыми таилась беспроглядная ночь. Единственным источником света в этой почти осязаемой тьме была узкая полоска теплого уютного света, пробивавшаяся через приоткрытую дверь у дальней стены.

Натыкаясь на едва различимые кресла, диван и столик, Дмитрий Николаевич прошел через комнату и заглянул в дверную щель. Там оказалась парадная гостиная его пречистенского особняка.

Посреди залы стояла высокая, под самый потолок, пахнувшая талой хвоей и острым морозцем густая новогодняя ель. На полу под ней помещался деревянный ящик, доверху заполненный ватой и папиросной бумагой, среди которых что-то празднично блестело, искрилось и переливалось хрустальными бликами. Подле ящика стояла на коленях его сестра, бережно разворачивала игрушки и передавала матери, а та подвязывала их к пушистым ветвям. Там, где мама не могла дотянуться, ей помогали отец и Белецкий.

— Мамочка, смотри, это моя любимая! — Софи с восторгом разглядывала фарфоровую балерину в пачке из шелковой ленты и в короне из золотой фольги. — Папочка, повесь ее, пожалуйста, повыше! Да, туда! На самый верх!.. Ой, а это гусар! Митенька его очень любит! Нужно их с балериной рядом повесить! Белецкий, помоги!.. Ах, какая прелесть — наша елка! Правда?

«Правда», — прошептал Дмитрий Николаевич, любуясь таким родным и пронзительным счастьем, от которого замирало сердце, а на глаза наворачивались слезы.

Ему нестерпимо захотелось толкнуть дверь и оказаться около волшебной елки, выбирать игрушки и развешивать их вместе со всеми. Стало даже обидно, что он здесь в темноте, а они там и совсем не вспоминают о нем. И тут мать, будто услышав его мысли и почувствовав его тоску, спросила:

— А где же Митенька? Отчего никак не идет?

— Я сейчас приведу его, — отозвался Белецкий и направился к двери, за которой стоял Руднев. — Дмитрий Николаевич! — позвал он. — Дмитрий Николаевич!

Восторженное ликование наполнило душу Руднева, он распахнул дверь и шагнул навстречу свету…

— Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! Очнитесь!

Свет исчез. Исчезла елка и темная комната за спиной. Он лежал на жесткой полке. Стучали колеса. Откуда-то тянуло сквозняком и табачным перегаром. Савушкин с испуганным лицом склонился над ним и тряс за плечи.

— Дмитрий Николаевич! Дмитрий Николаевич! Вы меня слышите?..

— Вы так орете, Савушкин, что вас слышит весь вагон… Какого черта вы меня разбудили?

Руднев с трудом подтянул себя в сидячее положение.

— Вы не дышали! Я решил… Решил, что вы умерли…

Савушкин сдернул с вешалки свой бушлат и, скомкав, сунул Рудневу под спину, пытаясь устроить Дмитрия Николаевича поудобнее.

— Тоже мне сыщик! Живого от мертвого не отличаете, — Дмитрий Николаевич попытался усмехнуться, но оказался способен только скривить губы. — Да не суетитесь вы, Савелий Галактионович! У меня от вас голова кружится!

— Она у вас от контузии кружится! Вам в больницу надо!

Руднев отмахнулся.

— Вы, Савелий Галактионович, лучше чаю раздобудьте, уж раз поспать не дали…

— А вы не помрете без меня?

— С тем же успехом, что и при вас, так что идите смело…

Савушкин исчез за дверью. В том, что он добудет чая, а то еще и какой-нибудь снеди, сомнений не возникало. Для того, кто умудрился обеспечить отдельное купе на двоих в забитом до предела поезде, вопрос провианта представлял собой сущий пустяк.

Руднев попытался вдохнуть полной грудью и почувствовал, как сдавило виски и холодно закололо в груди. И впрямь не помереть бы раньше времени… На губах появился соленый вкус, а на лацкан пиджака капнула густая капля крови. Черт, теперь вот еще и кровь носом пошла! Увидит Савушкин и, чего доброго, в самом деле определит в больницу!

Савелий Галактионович вернулся минут через пять, имея при себе два стакана в латунных подстаканниках, чайник с кипятком, завернутую в лоскуток щепотку душистой заварки и кулек из смятой газеты, в котором на поверку оказались дольки сушеных яблок.

— Дмитрий Николаевич! — ахнул он, обнаружив Руднева сидящим с запрокинутой головой и зажимавшим нос насквозь пропитавшимся кровью платком. — Вот я же говорю!.. Контузия у вас! Скверно это! Я такого на фронте повидал предостаточно! Сперва ничего, человек на ногах, а потом!.. Приедем в Москву, вас сразу в больницу! Без разговоров!

— Сперва давайте доедем, — оборвал Руднев поток увещеваний. — Сейчас ограничимся тем, что вы найдете для меня другой платок или ветошь какую-нибудь…

Савушкин развязал тесемку своего офицерского вещмешка.

— Таисия Васильевна мне в дорогу две дюжины платков выдала, — объяснил он. — Говорит, в Петрограде сыро и ветрено, не ровен час простудишься.

Савелий Галактионович запустил руку в вещмешок по самый локоть и, вынимая пачку платков, выронил на колени Рудневу толстую записную книжку.

— На фронте пристрастился дневник вести, — несколько сконфуженно признался он. — Думал, если не вернусь, хоть записки мои останутся. Может, их даже опубликуют…

Дмитрий Николаевич, шмыгая носом и меняя платок, промычал в ответ что-то деликатно одобрительное и хотел было возвратить записную книжку будущему мемуаристу, но вдруг рука его замерла над раскрывшимися страницами.

— Савелий Галактионович, — спросил он, и взгляд его сделался туманным и рассеянным, — вы имеете привычку писать химическим карандашом?

— Да. Не чернильницу же было с собой по окопам таскать, а простой карандаш стирается…

— Вы позволите?

Руднев пролистнул несколько страниц, внимательно присматриваясь. Савушкин сперва терпеливо помалкивал, а потом не выдержал и спросил с мальчишечьей запальчивостью:

— Что?! Что вы там увидели, Дмитрий Николаевич?

Дмитрий Николаевич не отвечал. Он пододвинул блокнот поближе к свету, еще раз перебрал листы и вдруг, потемнев лицом, стиснул кулаки.

— Какой я дурак! — простонал он.

— Да что случилось? Что не так с моим дневником? — окончательно растерялся Савушкин.

— Не в дневнике дело! Смотрите на цвет букв! Видите? Более старые записи заметно бледнее. А если бы вы держали дневник на свету, контраст оказался бы еще заметнее, потому что пигменты, используемые в химических карандашах, выцветают на солнце.

— И что это значит?

— Это значит, что записи на стене в квартире Герцога были сделаны в одно и то же время, поскольку все они были одной интенсивности. Понимаете?

Савушкин не понимал.

— Цифры на обоях — подделка! — принялся объяснять Руднев. — Герцог действительно страдал дискалькулией, я проверил. Он записывал любые цифры, которые были ему нужны, но делал это не на стене, где мы обнаружили номер ячейки и дату приезда немца в Петроград. Нас обманули! Подсунули фальшивку! Кто-то другой написал все это специально для нас.

— Что же это значит? Герцог к заговору непричастен? — Савушкин все еще никак не мог уловить суть.

— Причастен, — возразил Дмитрий Николаевич. — Об этом свидетельствуют найденные в его доме бумаги. Маловероятно, что все они тоже мистификация. Но Герцогом решили пожертвовать, как жертвуют фигурой в шахматной партии.

— С какой целью?!

— С целью отправить нас по ложному следу. Убийство фон Пресслера должно произойти в другом месте и в другое время. По крайней мере, точно не в Питере, на котором сосредоточили наше внимание.

Савушкин упрямо тряхнул головой.

— Подождите, Дмитрий Николаевич, но почему тогда убийца ехал с нами в одном поезде?

— Не знаю, — признался Руднев. — Но с учетом того, как ловко он исчез, допускаю, что это тоже было частью спектакля. Дополнительный аргумент в пользу нашей ошибочной версии.

Савелий Галактионович нервно заелозил и запустил пятерню в свою и без того взъерошенную шевелюру. Будь купе попросторнее, он бы, пожалуй, вскочил и принялся мерить его шагами.

— Дмитрий Николаевич, выходит, вы вовремя раскусили их план, — возбужденно проговорил он, — и теперь у нас есть шанс предотвратить смерть дипломата!

Руднев откинулся на скомканное пальто и закрыл глаза.

— Я слишком поздно раскусил их план, — прошептал он, — и погубил Белецкого…