— Гражданин хороший, а давайте-ка я вам чемоданчик донесу! Хошь за пятачок, а хошь за цигарку! Чаво не жалко!

Разбитной веселый парень в обносках и лихо заломленном на затылок картузе с треснутым козырьком возник как из-под земли и преградил путь пробивавшемуся через вокзальную толкотню Рудневу. Ночной поезд на Петроград должен был отойти через несколько минут.

— Я без багажа, — сердито буркнул Дмитрий Николаевич, норовя побыстрее обогнуть самозваного носильщика.

Но тот и не собирался отступать.

— Так я и саквояжник донесть не поленюсь! — нагловато заверил он и ловко двинул плечом несговорчивого пассажира, отчего тот выронил зажатую под мышкой пачку припасенных в дорогу газет. — Пардону просим, товарищ-барин!

Молодчик так рьяно кинулся собирать газеты, что едва не сшибся с Рудневым лбами.

— Браво, Котов! — шепнул Дмитрий Николаевич, перехватывая из руки молодого человека газетную пачку, сделавшуюся немного плотнее.

— Цигарку-то за труды! А, товарищ? — немытая физиономия парня расплылась в хитрой улыбке.

— Не курю, — пресек всякую надежду на гешефт строгий пассажир и продолжил свой путь через разномастную толпу, гудящую, причитавшую, бранившуюся, толкающуюся локтями, тюками, корзинами и чемоданами.

В условиях государства социальной справедливости Дмитрий Николаевич ехал на поезде впервые, поэтому не был готов к тому, что в мягком двухместном купе, куда он приобрел билет, обнаружит пятерых попутчиков, двое из которых — крестьянского вида мужики в латаных валенках и подпоясанных грубой веревкой сибирках — источали нестерпимый запах махорки, лука и псины.

Не очень-то надеясь на удачу, Руднев отыскал проводника и, красноречиво похрустев пятирублевкой, спросил, нет ли в поезде свободного купе. Жадно облизнув губы и употребив в отношении щедрого пассажира классово неприемлемое обращение «барин», проводник посетовал на неспокойные времена и заявил, что отдельных свободных место́в, к его великому сожалению, никак нет, но что, коли их благородие не побрезгует, он готов уступить ему свое купе, а сам потеснит своего сотоварища из соседнего вагона.

Дмитрий Николаевич накинул для гостеприимного сотоварища еще одну заветную бумажку и тут же оккупировал душную камору, куда услужливый проводник в качестве комплимента подал чаю и даже оставил чайник с кипятком.

Путешествие сделалось если не комфортным, то, по крайней мере, приемлемым. Дмитрий Николаевич надеялся, что и его спутникам удалось хоть как-то обустроиться.

Наконец поезд свистнул, зашипел паром и тронулся.

Заперев купе, Руднев подкрутил фитиль керосинки и вынул из стопки газет переданный Котовым пакет.

Несмотря на убийство Анны Строкиной, план предотвращения покушения на немецкого дипломата решили не менять, поэтому Трепалов остался в Газетном переулке, а Руднев, Белецкий и Савушкин разошлись, каждый в своем направлении, чтобы независимо друг от друга через два с половиной часа сесть на ночной поезд до Петрограда.

Предложенное Рудневым предприятие, и без того рискованное, теперь виделось не на шутку опасным. Нельзя было с уверенностью утверждать, что гибель четвертого члена командированной команды свидетельствовала о разоблачении их операции, но и исключить это было нельзя, а значит, над каждым из трех оставшихся нависла смертельная угроза, не говоря уже о том, что раскрытие миссии уже само по себе обрекало ее на провал, а фон Пресслера — на смерть.

Было и еще одно, что заставляло Дмитрия Николаевича внимательно вглядываться в лица всякого встречного и поперечного. Он нимало не сомневался, что волей случая ему удалось сделать то, чего несколько десятков лет не удавалось никому: он разглядел лицо убийцы-невидимки. Конечно, все произошло мельком, в полутемном сарае, на фантоме были шляпа и пальто с поднятым воротником, но цепкий взгляд художника успел выхватить основные черты, которые феноменальная память запечатлела навсегда.

Руднев был уверен и в том, что убийца тоже успел его рассмотреть и что теперь, вероятно, захочет избавиться от знавшего его в лицо свидетеля. Всю дорогу до вокзала Дмитрий Николаевич проверял, нет ли за ним «хвоста», но ничего подозрительного не заметил. Оставалось надеяться, что фантом предпочел просто исчезнуть, что в общем-то было характерным поведением для подобных сущностей.

В пакете от Котова оказалась стопка листов, половина из которых была криво и безграмотно исписана выпускником начальной школы, возглавлявшим Московское бюро уголовного розыска, а вторая — твердо и аккуратно — выходцем из юнкерского училища, руководившим особо секретным отделом Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

Руднев начал с записок Трепалова. Скрепя сердце он пробежался по выписке первичного врачебного заключения, в которой не было ничего неожиданного: выстрел в голову с близкого расстояния, пуля среднего калибра прошла насквозь, мгновенная смерть, следов борьбы, а также недавнего полового сношения не обнаружено.

Далее шел протокол осмотра квартиры, черной лестницы и дровяного сарая. Как и следовало ожидать, никаких следов нигде найдено не было, но вот опрос свидетелей оказался результативным.

Некая гражданка Ложкина Серафима Панкратьевна, проживавшая с мужем-инвалидом в квартире на первом этаже, и дворник Архип Гусев, тот самый гад, что не давал Анне дров, видели в интервале времени, соответствующем времени убийства, как откуда-то с верхнего этажа спустился незнакомый им человек. Появление незнакомца в доме было уже само по себе событием знаменательным, поскольку никто из жильцов не имел привычки водить к себе гостей, а что до того типа, то он и вовсе представлял из себя исключительно заметную фигуру. Это был кавказец с косматой бородой, одетый в черкеску и роскошную папаху, надвинутую до бровей. На обращенное к нему гражданкой Ложкиной пожелание доброго вечера горец не отреагировал, и женщина решила, что тот вовсе не знает русского языка, но, когда гордый джигит споткнулся о брошенную в дверях метлу, оказалось, что, по крайней мере в пределах площадной лексики, он не только виртуозно владеет русским, но и выговаривает бранные слова без малейшего акцента.

Поворот был неожиданным. Вернее, даже не поворот, а развилка, от которой отходило несколько рабочих гипотез.

Если исключить случайное совпадение, приведшее в Газетный переулок совершенно не имевшего никакого отношения к делу незнакомца в национальном кавказском костюме, стоило предположить, что это был тот же самый горец, который приходил в больницу к покойному Балыбе. То есть, если Руднев не ошибался в своих ранее сделанных предположениях, дворник и мадам Ложкина видели не кого иного, как бесследно пропавшего комиссара Янсонса.

И вот тут-то возникало слишком много вопросов, а следовательно и версий. Если ударившийся в бега Янсонс приходил к Строкиной, то что их связывало, помимо службы в ЧК? Означала ли эта встреча причастность Анны к похищенному венцу и эсеровскому заговору? Как так вышло, что Янсонс и убийца находились в доме Строкиной в одно и то же время? Может быть, охотясь на Янсонса, фантом просто шел по его следу, а Анна оказалась случайной жертвой, не вовремя подвернувшейся невидимке под руку? Но как в таком случае удалось избежать смерти комиссару Янсонсу? Снова случайность?

Ни на один из этих вопросов у Дмитрия Николаевича ответа не было, да и сил искать их он в себе не находил. Слишком уж саднило душу от мыслей о воинственной, но хрупкой женщине с удивительными глазами искристого медового цвета.

Закончив с записями Трепалова, Руднев взялся за бумаги от Горбылева.

Александр Федорович сделал для него выписки из трех личных дел: Балыбы, Янсонса и некоего Платона Ивановича Мартынова. Возле последнего имени стояла приписка: «Замена Строкиной А.».

Описание и характеристика четвертого члена команды Дмитрия Николаевича крайне изумила.

Двадцатипятилетний Платон Мартынов поступил на службу в ЧК всего пару недель назад. Все это время молодой человек числился исключительно по канцелярской части и не касался никаких оперативных дел. До этого с пятнадцати лет Мартынов работал в типографии, где его и закружила революционная вьюга, превратив из ученика наборщика в помощника составителя прокламаций.

Собственно, этим революционная деятельность товарища Платона и ограничивалась до тех пор, пока кто-то из его более боевых товарищей не порекомендовал аккуратного, грамотного и политически подкованного молодого человека в канцелярию ЧК.

Перечитав характеристику Платона Ивановича дважды, Руднев задумался. Понятно, что одной из причин столь странного выбора со стороны Горбылева, как и в случае со Строкиной, был тот факт, что молодой канцелярист вряд ли мог быть участником какого-либо заговора. Однако Дмитрию Николаевичу виделся в решении Александра Федоровича и другой резон, вот только он никак не мог определиться, какой из двух вероятней. Либо начальник особо секретного отдела давал Рудневу полный карт-бланш, сведя роль чекистов в операции к формальному присутствию представителя от их ведомства. Либо Горбылев всерьез опасался, что миссия в Петрограде может закончиться для ее участников фатально, и не хотел рисковать кем-то из по-настоящему ценных сотрудников.

Как бы то ни было, подумал Дмитрий Николаевич, главное, чтобы этот помощничек не оказался обузой, вздумав командовать или, того пуще, геройствовать в самый неподходящий момент.

Отложив личное дело Мартынова, Руднев принялся изучать выписки из дел Балыбы и Янсонса. Они были скудными и с большим количеством купюр, за которыми, очевидно, скрывались сомнительные эпизоды биографии комиссаров. Что поделаешь, революция — дело не только идейных героев, но и отъявленных негодяев! Дмитрию Николаевичу это было хорошо известно хотя бы даже по печальной статистике кровавых эксов[112] и политического террора, не говоря уже о личном опыте общения с отдельными представителями рабоче-крестьянской власти.

Балыба, как уже ранее выяснил Трепалов, был сиротой, воспитанным в богадельне. Сведений о его детстве и юности в бумагах не содержалось, скорее всего, мальчишкой он оказался на улице и весь его нежный возраст прошел среди ворья и прочего криминального контингента. В революцию товарищ Балыба пришел только в двадцать семь лет и сразу оказался в боевой ячейке, функции которой не раскрывались, но, судя по тому, что действовала она то в Новгороде, то в Одессе, то в Варшаве, то в Екатеринодаре, то есть в городах, отличавшихся не столько революционной, сколько торговой и банковской активностью, задачей боевой ячейки были как раз экспроприации. Три раза Балыба оказывался под арестом, дважды бежал, а как выпутался в третий раз, личное дело умалчивало. Ни в тюрьме, ни на каторге он так и не побывал, зато несколько раз выезжал за границу, организовывая в период Великой войны коридор для политических эмигрантов, решивших вернуться в Россию и подпалить наконец фитиль народного гнева.

Биография Янсонса была куда более героической. Сын католического священника из маленького курляндского поселка Атари, он в шестнадцать лет вопреки родительской воле уехал в Санкт-Петербург, где первое время работал посыльным в гастрономе Рогушиных на Невском. Однако уже через пару месяцев Янсонс оказался по уши вовлеченным в подпольную революционную деятельность. Он участвовал в организации стачек, занимался агитацией в рабочей среде, распространял запрещенную литературу. Еще через год Янсонс оказался арестованным и сосланным в Тобольск. Из ссылки бежал и перешел на конспиративное положение. За последующие десять лет одержимый идеями Маркса сын курляндского пастора пять раз побывал в тюрьме и еще дважды отправлялся в ссылку. При этом из личного дела были вымараны подробности того, чем занимался Янсонс в свободное от тюрьмы и ссылок время. В октябре семнадцатого Янсонс оказался в числе тех, кто штурмовал Зимний дворец, а в декабре стал одним из первых сотрудников ВЧК, проявив себя непримиримым борцом с контрреволюционным элементом. На этом жизнеописание славного комиссара заканчивалось.

Сведений, конечно, было негусто, но кое-какие выводы напрашивались. Во-первых, отметалось предположение Трепалова, что Балыба обзавелся татуировкой в тюрьме или на каторге, куда он, если верить личному делу, никогда не попадал, разве что в малолетстве успел побывать в исправительном доме. Во-вторых, в личных делах обоих чекистов ни разу не упоминались эсеры, из чего с большой долей вероятности следовало, что участие этих двоих в заговоре обуславливалось не убеждениями, а исключительно корыстным интересом. И в-третьих, у Руднева возникло предположение о преступной схеме, которая могла быть организована комиссарами. Например, так: арестовывая представителей контрреволюционных классов, Янсонс удерживал часть конфискованного буржуйского добра, а Балыба по старым связям помогал сплавлять похищенные ценности. В схему укладывался и продажный адвокат Косторецкий, и даже Хранители. Хотя оставался вопрос, как все это могло быть связано с эсеровским заговором.

Изучив бумаги, Руднев не без труда приоткрыл закоптелое окно и методично сжег все страницы до единой, старательно выгоняя дым, запах которого, несмотря на паровозную гарь, мог привлечь любопытных или особо бдительных пассажиров.

Покончив с конспирацией, Дмитрий Николаевич притушил керосинку и, сунув под голову свернутое пальто, устроился на узкой, застланной сбитым войлоком полке в надежде хоть немного поспать. Поезд считался скорым и делал остановки всего лишь на пяти станциях, так что у него оставалось еще несколько часов до первой — в Твери, — где четверо командированных должны были выйти на платформу и дать друг другу знать, кто из них где едет.

Однако, как и предупреждал Горбылев, поезд шел медленно, то и дело останавливаясь и пропуская темные гремящие эшелоны, пытавшиеся прорваться в голодную Северную столицу с хлебом или везшие к неспокойной западной границе вооруженных старыми винтовками, несгибаемой верой в правоту своего дела и мечтой о счастье трудового народа всего мира молодых защитников новой России. Так что, когда поезд остановился напротив окруженного галереей чугунных колонн творения академика Желязевича[113] и проводник прошелся по вагону, выкрикивая: «Тверь!.. Тверь!.. Стоим двадцать пять минут!.. Тверь, граждане!», было уже без малого четыре утра. Оно и неплохо, поскольку углядеть друг друга в рассветном сумраке членам команды было куда проще, чем в ночной темноте.

Ежась от утренней сырости, Дмитрий Николаевич спрыгнул с подножки и тут же едва не оказался смят рвущейся в вагон бабой с огромной корзиной в руках, из которой едко тянуло вяленой рыбой. Баба обругала Руднева недобитым буржуем, а когда в ответ он, приподняв шляпу, не без ехидства проговорил: «Excusez-moi, Madame!»[114], еще и пожелала сдохнуть окаянному. Затем, с трудом протиснув корпулентный зад в узкий дверной проем, торговка двинула по вагону, бойко и крикливо предлагая свой товар.

На платформе возникло оживление. Пассажиры входили и выходили, тащили багаж и лениво, видать по причине раннего часа, переругивались. Кто-то торопился в поиздержавшийся в условиях пролетарской революции буфет, кто-то торговался с кантюжниками, продававшими всякую домашнюю снедь и самогон.

Руднев размеренным шагом двинулся от первого вагона к концу поезда.

Первым он заметил Савушкина, который, балагуря и рассыпая соленые шуточки, пытался выменять на папиросы у смешливой молодки кулек вареной картошки. Взяв торговку не столько выгодной меной, сколько сокрушительным обаянием, Савелий Галактионович получил свое и расположился для завтрака на стоящей поблизости скамье. Когда Дмитрий Николаевич поравнялся с ним, Савушкин невзначай оторвался от трапезы и указал взглядом сперва на ближайший вагон, а потом на соседний, подле которого Руднев разглядел знакомую высокую и худую фигуру.

Белецкий вид имел скучающий. Без всякого интереса он разглядывал здание вокзала и суетящихся на платформе граждан. Лишь на мгновенье его равнодушный взгляд задержался в той точке пространства, где праздно фланировал Руднев, а Савушкин со свойственным молодому организму аппетитом уплетал картошку. Белецкий увидел обоих и понял, что и они его видят.

Оставалось найти четвертого члена команды, внешность которого была известна только Дмитрию Николаевичу, и то по описанию из личного дела. Вопреки ожиданиям, это оказалось совсем нетрудно.

Из общего вагона выскочил нескладный молодой человек в студенческой шинели без петлиц. Сделал он это так неловко, что было ясно: парня грубо выпихнули, поскольку он мешался в дверях.

Двадцатипятилетний Платон Мартынов выглядел значительно моложе своих лет, так что мог сойти не то что за студента, но даже за гимназиста. Лицом юный чекист более всего напоминал барчука с парадного портрета восемнадцатого века: те же ангельские кудри, те же пухлые, румяные и гладкие, как у девицы, щечки и те же телячьи глаза с огромными бархатными ресницами.

Оказавшись на платформе, Платон тут же начал вертеть головой, шаря по толпе очумелым взглядом, и, обнаружив наконец Руднева, сперва просиял, а после, глупейшим и очевиднейшим образом симулируя безразличие и фальшиво насвистывая Венгерский танец Брамса, двинулся в сторону Дмитрия Николаевича.

Руднев мысленно застонал. Такого балбеса он не то что не ожидал, но даже не мог себе вообразить. В голове Дмитрия Николаевича на полном серьезе промелькнула мысль, что хорошо бы подстроить как-нибудь так, чтобы этот революционный недоросль прямо тут, в Твери, отстал бы от поезда.

Тем временем товарищ Мартынов был уже совсем близко к Рудневу. Молодой человек демонстративно смотрел в сторону, но при этом так косился на Дмитрия Николаевича, что, право слово, рисковал заработать косоглазие. Руднев понял: если позволить Платону подойти вплотную, тот непременно сморозит какую-нибудь глупость, выдав и себя, и Дмитрия Николаевича с головой. Конечно, возможно, за ними никто и не следил, и вообще никаких эсеров и прочих заговорщиков в поезде не было, но рисковать он не хотел, поэтому развернулся и пошел по направлению к своему вагону.

Вдруг за его спиной раздался пронзительный женский крик: «Грабят! Убивают! Караул!». Руднев обернулся. В десяти шагах от него двое лихого вида парней рвали из рук приличного господина добротный кожаный саквояж. Господин сопротивлялся, а его спутница отчаянно вопила. Свидетели происшествия кинулись врассыпную, и лишь пара отчаянных смельчаков сделали попытку вмешаться, но тут же пожалели о своей храбрости. Один из налетчиков выхватил наган и пальнул в воздух. Упрямый владелец саквояжа выпустил наконец свою ношу. Бандит еще раз выстрелил поверх голов.

Туда же, поверх голов напуганных пассажиров, был устремлен и взгляд Руднева. Там с подножки соседнего вагона за происходящей сумятицей внимательно и бесстрастно наблюдал человек в форме проводника. Но внимание Руднева привлекло не бездействие железнодорожного работника и не демонстрируемое им равнодушие к творившемуся беззаконию, а лицо. Лицо, которое он узнал и которое менее суток назад видел в дровяном сарае в Газетном переулке.

Нужно было что-то срочно предпринять, но сообразить, что именно, Дмитрий Николаевич не успел: его смел с ног и опрокинул на спину неистовый ураган, оказавшийся на поверку розовощеким молодым человеком в студенческой шинели. Несмотря на неожиданность, Руднев практически сразу оказался на ногах — благодаря тренировкам Белецкого он, едва ли не как кошка, умел при падении моментально возвращать себе устойчивое положение, — а вот Платон Иванович явно не обладал должной ловкостью, и потому вся энергия его броска преобразовалась в звонкий удар головой о перрон.

Первым делом Руднев кинул взгляд на подножку, где за мгновение до этого он видел невидимку. Подножка была пуста. После Дмитрий Николаевич оценил ситуацию с грабителями. Там все обошлось без жертв, но шансов на поимку бандитов не было никаких: один из них как раз перемахивал через сцепку, а второй уже скрылся за вагоном.

Только после этого Дмитрий Николаевич повернулся к товарищу Мартынову. Образцовый канцелярист сидел, слегка пошатываясь, и зажимал рукой лоб и правый глаз. Сквозь пальцы на шинель капала кровь. Руднев склонился к молодому человеку и отнял его руку от лица. Бровь у того была рассечена и сильно кровила.

— Зажмите так, — приказал он, прикладывая к ране собственный платок.

— Я… Я ничего… Я сейчас… — пролепетал Платон, обмякая.

Дмитрий Николаевич поднял парня, взвалил на плечо и потащил к своему вагону. Он очень надеялся, что тот потерял сознание с перепугу, а не из-за серьезной травмы.

Чрезвычайно услужливый проводник, уже получивший от Руднева червонец и явно рассчитывавший, что этим щедрость взыскательного, да еще и сердобольного пассажира не ограничится, помог занести Платона в купе и потрусил искать доктора. К этому моменту молодой человек практически пришел в себя и теперь сконфуженно таращился на Дмитрия Николаевича, хлопая своими мохнатыми ресницами.

Руднев сходил к титану, принес в чайнике воды, отыскал в маленькой кладовке чистое полотенце и принялся смывать с виноватой физиономии кровь. В Дмитрии Николаевиче клокотала такая злость на глупого малого, что он не сразу смог заговорить, боясь обругать юного чекиста последними словами. Платон же Иванович открыть рот первым не решался.

Наконец, малость остыв, Руднев спросил:

— Мартынов, какого черта вы вздумали на меня кинуться? Что за цирк?!

— Я решил, товарищ Руднев, что этот бандит в вас целит, — промямлил молодой человек.

— Называйте меня Дмитрием Николаевичем! — рявкнул Руднев.

— Дмитрий Николаевич, — послушно повторил Мартынов и продолжил свои дурацкие объяснения. — Я хотел вас от пули закрыть… Товарищ Горбылев сказал, что вы, тов… Дмитрий Николаевич, в нашей операции главный человек. Мозг, который нужно беречь!

— Вы бы свой мозг поберегли, Мартынов, если он у вас есть, конечно, — буркнул Руднев. — Как голова? Кружится? Болит?

— Не… Только над бровью щиплет, — заверил Платон и попытался пощупать разбитую бровь перепачканными в перронной пыли пальцами, но Дмитрий Николаевич откинул его руку.

Тут в дверь постучали, а после в нее просунулась голова проводника, сообщившего, что он привел немца-доктора. Почтенным эскулапом оказался не кто иной, как Белецкий, имевший при себе свою дорожную аптечку. Он вполне умело промыл рану, прижег йодом и заклеил пластырем, не проронив при этом ни слова. Руднев тоже насупленно молчал, воздерживаясь от каких-либо комментариев.

Когда перевязка была закончена, Дмитрий Николаевич велел Платону возвращаться на свое место и без указаний носа из вагона не показывать, Белецкому же сделал неприметный знак остаться.

— Хотите, чтобы я потихонечку скинул этого болвана с поезда? — не то в шутку, не то всерьез спросил Белецкий, когда они с Рудневым остались вдвоем. — Обещаю сделать все аккуратно. Максимум он рассадит себе вторую бровь… Ну еще, пожалуй, колени и локти.

— Белецкий, я видел невидимку, — игнорируя заманчивое предложение друга, объявил Руднев.

— Im Zug?[115] — уточнил враз сделавшийся серьезным Белецкий.

— Да. Он был одет в форму проводника. Уверен, что он меня тоже видел и узнал.

— Eine Chance, dass Sie falsch liegen?[116] Проводник — слишком заметная фигура. Er hat immer versucht, unsichtbar zu sein.[117]

— Как раз все наоборот, Белецкий! — возразил Дмитрий Николаевич. — Форма проводника для него — лучшая маскировка. Вероятно, он не видел, в какой именно вагон я сел в Москве, поэтому ему требовалось прочесать весь поезд. А кто, как не проводник, привлечет наименьшее внимание, разгуливая по вагонам и заглядывая в купе?

Белецкий помрачнел.

— Интересно, в его планы входит только убийство немецкого искусствоведа или вы, Дмитрий Николаевич, теперь тоже в его списке? Wir müssen ihn finden, bevor er wird dich erkennen.[118] Осмотрим поезд после отправления. Сейчас невидимка может прятаться где угодно, в том числе на станции. Нарисуйте мне его портрет.

Руднев вынул блокнот и изобразил несколько ракурсов неприметного человека в фуражке проводника.

— Мы не можем устраивать тут облаву, — сказал он, отдавая рисунок Белецкому, — это опасно для пассажиров. Он не оставляет свидетелей, а стреляет, как машина. Случись что, жертв не избежать. И так-то неизвестно, по своей ли воле проводник одолжил ему форму.

— В таком случае, Дмитрий Николаевич, was schlagen Sie dann vor?[119]

— Нужно заманить его в это купе.

— Ловля на живца?

— Белецкий, я не вижу другого выхода! Завлечем его в ловушку.

— Думаете, он успел отследить вас, пока вы таскали на себе leiblichen Hülle?[120]

— Не уверен, но до отправления поезда есть еще несколько минут. Помаячу на платформе, потом зайду в вагон, брошу пальто на полку так, чтобы было заметно, и оставлю приоткрытой дверь. Мы спрячемся в тамбуре или в уборной…

— Лучше спрятаться только вам, — перебил Белецкий, — а я останусь в коридоре, чтобы точно его заметить и не упустить. Меня он, вероятно, в лицо не знает и вместе с вами не видел, так что я для него случайный пассажир. Когда он появится… если появится, я подам вам условный знак, например спрошу его, на сколько мы выбились из расписания.

Руднев согласился и снова вышел на платформу, а Белецкий занял его место в том самом купе, откуда Дмитрия Николаевича выгнало слишком тесное соседство и мужицкий дух.

Пройдясь вдоль поезда туда-сюда, Руднев заметил что-то на рукаве своего пальто и принялся недовольно отряхиваться. Он так увлекся, что вскочил на подножку лишь в тот момент, когда поезд тронулся и тихонько пополз вдоль перрона.

Оставив пальто так, чтобы его было видно в приоткрытую дверь, Дмитрий Николаевич прошел в противоположный конец вагона и заперся в уборной. Оттуда было отлично слышно, как открывается дверь тамбура, через который только и мог пройти невидимка, поскольку вагон был первым.

Поезд уже подъезжал к мосту через Волгу, когда до слуха Руднева донесся характерный щелчок замка и гул открытого тамбура. Кто-то неторопливо прошел мимо уборной, не преминув дернуть ручку, но не остановившись.

Дмитрий Николаевич досчитал до десяти и тихо приоткрыл дверь. Видеть коридор он не мог, зато отчетливо услышал голос Белецкого:

— Простите, любезнейший, когда мы планируем прибыть в Петроград? По моим часам мы уже катастрофически опаздываем.

Тут поезд въехал на мост, и дальнейший разговор потонул в грохоте колес.

Руднев шагнул в коридор.

Его друг стоял в нескольких шагах от каморки проводника, из-за его спины была видна фуражка и плечи человека в форменном кителе. Больше в коридоре, слава богу, никого не было.

Мнимый проводник сунулся в рудневское купе. Белецкий двинулся следом. Дмитрий Николаевич прибавил шагу.

Когда Руднев дошел уже до середины вагона, прогремел взрыв.

В лицо Дмитрию Николаевичу полыхнуло жаром, ударная волна отшвырнула обратно к тамбуру. Уже проваливаясь в глухую бездонную темноту, он успел почувствовать, как срывает связки в отчаянном крике: «Бе-лец-ки-ий!»