Ехать в Петроград было решено совсем малой группой, а уже на месте по необходимости привлекать к операции питерскую милицию, для чего у москвичей имелся добытый Горбылевым мандат за подписью самого Дзержинского.

Помимо чекистки Строкиной, команда включала в себя инспектора бюро уголовного розыска Савушкина и двух гражданских — Руднева и Белецкого.

Белецкий, всю жизнь не любивший Северную столицу по какой-то и самому ему неведомой причине, на этот раз брюзжать о предстоящей поездке не стал, а, выждав подходящий момент, тихонько напомнил Дмитрию Николаевичу про два паспорта и два чемодана, которыми по завершении дела можно будет воспользоваться, решившись на марш-бросок через финскую границу. Руднев, к разочарованию друга, не ответил ни да ни нет.

Впрочем, для разочарования у Белецкого была еще одна, не менее серьезная причина: его поиски Михаила Фогта закончились ничем. В общежитии, по свидетельству соседей и коменданта, молодой человек не появлялся уже давно, и никто не знал, где он может жить.

Белецкий направился к Фогту-старшему, представился редактором университетского журнала, ожидавшим от уважаемого Михаила Ипполитовича научной статьи для ближайшего номера и желавшего заверить, что под столь интересный материал, какой они обычно получают от юного, но подающего большие надежды историка, при необходимости будет выделено две дополнительные полосы. Ипполит Эдуардович, знавший о своем отпрыске лишь то, что тот лоботряс и олух царя небесного, новости о научных трудах сына несказанно удивился, но, ослепленный родительской гордостью, подвоха не почуял и искренне посетовал, что, к превеликому своему сожалению, не знает, где проживает будущий светоч мировой науки, баловавший своим посещением отчий кров исключительно редко и только в тех случаях, когда хотел есть или нуждался в средствах.

Последним вариантом отыскать неуловимого Мигеля оставалась Ирина Верховская. Белецкому совсем не хотелось втягивать девушку во всю эту мутную историю, но делать было нечего, и он отправился по адресу арестованного профессора.

Тщательно продумывая предстоящий тяжелый разговор, Белецкий поднялся по некогда парадной лестнице и постучал в дверь. Ее открыла сильно пожилая женщина с испуганным лицом и, пряча глаза, залопотала, что Адриана Ростиславовича дома нет и, когда будет, ей неведомо. Белецкий назвался и на старорежимный лад попросил доложить о себе Ирине Адриановне. Интеллигентные манеры и речь Белецкого произвели на старушку настолько благоприятное впечатление, что она впустила его и даже предложила чаю. Белецкий вежливо отказался и повторил свою просьбу повидать госпожу Верховскую.

Пожилая женщина, оказавшаяся Ирочкиной няней, всхлипнула и запричитала, что лапушка-барышня бог весть куда уехали, ничегошеньки не сказав своей старой нянюшке. Белецкий попытался выяснить подробности, но старушка толком ничего не знала и смогла лишь сообщить, что вчера под вечер к барышне явился Мишенька Фогт — такой приятный молодой человек, да только больно робкий, все никак не решится нашей голубке предложение сделать. Застенчивый кавалер пришел не один. С ним был какой-то неизвестный няне господин, сразу видать, из бывших, очень серьезный и строгий. Гости и барышня имели непродолжительную беседу, которую почтенная старушка, естественно, подслушивать не посмела, и после Ирина Адриановна попросила помочь ей собрать вещи. Няня, как ни выспрашивала у своей любимицы, куда та собралась на ночь глядя, ответа не получила. Девушка лишь всплакнула, поцеловала морщинистую щеку старушки, велела не волноваться и пообещала при первой возможности дать о себе знать.

Белецкий задал пожилой женщине еще несколько вопросов, надеясь хотя бы получить представление о спутнике юного Фогта, но и с этим няня помочь не смогла. К гостю она не присматривалась, да и глаза у нее слабоваты стали, и память уже не та, одно может сказать: человек солидный, возраста зрелого и обращения обходительного, не то что эти голодранцы-большевики, прости господи!

В общем, розыски Белецкого не только не прояснили местоположение Михаила Фогта, но и подкинули сыщикам еще одну тревожную загадку. Дмитрий Николаевич, фактически пообещавший Ирине Верховской свою защиту и покровительство, но теперь не имеющий возможности взяться за розыски девушки самостоятельно, попросил Трепалова не откладывать поиски молодых людей, и тот пообещал приступить к делу сразу, как только ночной поезд на Петроград тронется в путь.

Отойти от перрона поезд должен был в десять вечера. К этому времени командированной команде требовалось собраться в полном составе, поэтому к семи часам уполномоченный Горбылевым Трепалов отправился к Строкиной с настоящим распоряжением и инструкциями. Поскольку из соображений секретности было решено, что все четверо сядут в поезд порознь и поедут в разных вагонах, Дмитрий Николаевич настоял, чтобы к Строкиной они пошли все вместе и согласовали свои действия у нее на квартире.

Помимо необходимости обсудить планы, настойчивость Дмитрия Николаевича объяснялась еще одной причиной, признаваться в которой он и себе-то самому не хотел и которая заключалась в наивной, как сам он понимал, надежде, что официальное совещание при свидетелях вытравит тягостную и болезненную неловкость в отношениях между ним и Анной.

Желая остаться незамеченными, сыщики прошли к маленькому двухэтажному дому в Газетном переулке за Успенской церковью внутренними дворами, намереваясь подняться в квартиру черным ходом.

Проходя мимо дровяного сарая, дверь которого была приоткрыта, Руднев вспомнил, какая холодная и сырая у Анны квартира и как женщина жаловалась на злого и жадного дворника, отказывающего ей в дровах. Не в силах противостоять душевному порыву, Дмитрий Николаевич буркнул своим спутникам какое-то невнятное объяснение, попросил подождать на лестнице и решительно направился к сараю, чтобы прихватить оттуда охапку дров. Он был уверен, что никто из соседей Анны не примет приличного вида гражданина за вора и возмущаться не станет, а если в сарае окажется не сосед, а дворник, так это еще лучше. Дмитрий Николаевич был всерьез настроен надавать вредному мужику по шее, да так, чтобы тому впредь стало неповадно обижать хрупких одиноких женщин, пусть даже те расхаживают в галифе и проповедуют феминизм.

К досаде Руднева, вместо дворника в сарае оказался какой-то тихий невзрачный тип в добротном пальто и шляпе, критически перебиравший поленья в дальнем углу. На появление Дмитрия Николаевича он даже не обратил внимания и продолжил копаться в дровах. Чтобы не выглядеть воришкой, Руднев решил обозначить себя:

— Здравствуйте! — сказал он громко.

Невзрачный тип замер, обернулся и коротко бросил через плечо:

— Добрый вечер!

— Я к Строкиной, что живет в пятой квартире. Дрова для нее, — счел нужным уточнить Дмитрий Николаевич.

Уже выходя из сарая, он догадался, что наткнулся на вора, и подумал, что надо бы позвать дворника, но снова вспомнил пустую неуютную квартиру с венскими стульями и остатком сервиза из прошлой поломанной жизни. В нем шевельнулась жалость к человеку, совсем не похожему на уличного оборванца, но вынужденного в их проклятое время таскать поленья из чужого сарая.

Друзья ожидали Руднева на верхней площадке темной черной лестницы, пропахшей запахами кухни вперемешку с помоями. Вопросов про дрова они задавать не стали: Белецкий ответ знал, а Трепалову с Савушкиным было не до того.

Стараясь, чтобы их шаги звучали на скрипучей лестнице как можно тише, сыщики поднялись в мезонин. Александр Максимович постучал в дверь, и та, взвизгнув несмазанными петлями, качнулась под его рукой и приоткрылась.

На мгновенье все четверо замерли. Трепалов распахнул створку, прислушался к царившей в квартире тишине и шагнул в крохотную кухню. Остальные вошли следом. Маленькое неуютное пространство едва вместило в себя четверых мужчин.

В кухне было темно, но из-за двери жилой комнаты лился неяркий теплый свет.

Держась неестественно прямо и скованно, Александр Максимович в три строевых шага пересек кухню и вязко замер на пороге комнаты.

У Дмитрия Николаевича захолонуло в груди. Позабыв о необходимости соблюдать тишину, он бросил на пол дрова, и те, рассыпавшись, гулко загремели о цинковое корыто. Руднев кинулся за Трепаловым, оттолкнул его и оказался в круге электрического света, смягченного оборчатым абажуром. Широко распахнутые медового цвета глаза смотрели на него удивленно и мертво.

Тело Анны лежало на полу перед изящной японской ширмой, изысканный рисунок которой был обезображен бурым потекшим пятном с аккуратной черной дырой посередине. Такое же бурое пятно расплывалось на полу, выползая из-под повернутой на сторону головы женщины, и потихонечку впитывалось в простенькую нижнюю рубашку, зажатую в руке убитой. На самой Анне были лишь панталоны и бюстгальтер, убийца застрелил ее в тот момент, когда она переодевалась.

Едва прикрытая жалким штопаным бельем нагота бледного худенького тела показалась Рудневу невыносимой. Ему хотелось выгнать всех из комнаты, перенести Анну на кровать и заботливо укрыть, словно мертвое тело могло знать стыд и холод. Но, оцепенев от накатившей на него обморочной слабости, Дмитрий Николаевич был неспособен шевельнуться.

Ему показалось, что он простоял над телом Анны целую вечность до самого конца времен, покуда все сущее со звоном не осыпалось в непроглядное серое марево. Но свершившийся апокалипсис, вероятно, был неокончательным, по крайней мере в нем уцелела крохотная кухня с нетопленной плитой и цинковым корытом, а еще Белецкий, который добивался от него чего-то по-немецки, тормоша и нависая со стаканом в руке.

Дмитрию Николаевичу хотелось закричать, заплакать, дать волю мучительному чувству, в котором мешались жалость, злость и потеря, но ни слез, ни крика выдавить из себя он не мог. Душа его коченела, как и лежавшее за стеной тело Анны, и лишь где-то в самой глубине стылого сердца нестерпимо жгла и рвалась неуемная лютая боль.

В кухню вошли Трепалов и Савушкин.

— Умерла буквально за несколько минут до нашего прихода, — сухо и бесстрастно констатировал Савелий Галактионович. — Выстрел в висок с небольшого расстояния. По положению тела и отметине на ширме я бы предположил, что стреляли от кухонной двери. Вероятно, убийца вошел по черной лестнице и по ней же вышел.

— Профессионал сработал, — хмуро добавил Александр Максимович. — Уверен, как и в прошлые разы, никто ничего не слышал и не видел… Невидимка, твою в душу мать!

Дмитрий Николаевич вскинулся. Окутавший его сознание мрак будто молнией осветило.

— Я видел! — прошептал он и кинулся к черной лестнице.

Друзья метнулись за ним.

Перебежав двор, Руднев остановился у все еще незапертой двери дровяного сарая и поднял руку в предостерегающем жесте. Сыщики достали наганы. Дмитрий Николаевич рванул дверь. Сарай оказался пуст.

Однажды в Венеции он заглянул в антикварную лавку, в витрине которой стоял огромный кубок из синего стекла. На его стенках в мельчайших деталях была изображена сцена охоты: одетые в средневековые одежды всадники на разгоряченных, украшенных изысканной сбруей конях, сопровождаемые сворой тонконогих и узкомордых гончих псов, преследовали могучего оленя с золотыми ветвистыми рогами. Участь великолепного зверя, очевидно, была уже предрешена: из его шеи торчало несколько стрел, одна из собак, ощерив кроваво-алую пасть, изготовилась к прыжку, чтобы вцепиться будущему трофею в горло. Олень рвался вперед в последнем отчаянном прыжке, запрокинув благородную голову и глядя куда-то вверх, откуда за его гибелью, должно быть, наблюдал олений бог, такой же равнодушный, как и бог человеческий.

Он смотрел на кубок и думал: как странно, этот олень умирает уже несколько столетий, но никогда не умрет. В простом сюжете художник зашифровал формулу бессмертия, над которой человечество билось на протяжении всей своей истории, да так и не смогло разгадать секрет, оказавшийся на поверку простым, как дважды два. Ошибка людей заключалась в том, что они искали способ оттянуть финальное мгновенье жизни, а оказывается, нужно было приблизиться к нему вплотную и раздробить последний миг на еще более краткие временные интервалы. По законам математики предела для такого дробления не существует, поскольку делению подлежит всякое, даже бесконечно малое число. А если это так, то, с точки зрения науки, граница между жизнью и смертью становится недостижима.

— Шедевр! Не правда ли, сеньор? Это работа самого Анджело Баровьера[110], — глуховато-гортанный голос вывел его из философской задумчивости.

От двери лавки к нему спешил хозяин, крепкий старик с темным морщинистым лицом, птичьим носом, острыми скулами и темными влажными глазами. Почтенный торговец, очевидно, никак не мог взять в толк, как это он умудрился просмотреть клиента, каждый из которых в июльскую жару, когда стены старинных особняков дышат каменным жаром, а воды каналов — смрадом затхлой воды, буквально на вес золота. Не упади на прилавок тень от фигуры застывшего у витрины туриста — старик безошибочно отличал эту категорию людей по праздному выражению лица и добротному костюму, — лавочник мог и вовсе не заметить потенциального покупателя.

— Да, сеньор, вещица исключительная! — продолжал хвастать венецианец. — Вы не можете себе представить, какие деньги мне за нее сулили! Но она не продается! Это реликвия рода Каприано. Нашего рода, сеньор. Благородного рода венецианских торговцев, известного еще при Пьетро Лоредано[111]… Да что же вы здесь стоите, сеньор? Солнце нынче совсем немилосердно. Заходите в магазин! Поверьте, мне есть чем вас удивить! А может, сеньор хочет вкусить особых впечатлений?.. О! Старик Каприано знает, как пощекотать нервы достойному сеньору! Я угощу вас вином из этой самой чаши!.. Если, конечно, сеньор не испугается испить из нее. Ведь это старинное хрустальное стекло. Знаете, как его изготавливали?.. Подмешивали свинец, поэтому, если вину дать настояться в таком кубке, оно превратится в яд. Но зато смотрите, сеньор, как это стекло блестит! Как играет проходящий сквозь него свет! Идеально!

— Нет, — возразил он. — Не идеально. Любое стекло мутнеет со временем и теряет прозрачность.

То, что в этом мире нет ничего идеального, он знал всегда. Этот недостаток вселенной вызывал в нем досаду, но расстраивал не чрезмерно. Какое ему дело до помутневшей чаши какого-то там венецианца, кости которого истлели пять столетий назад? Однако жизнь дала понять, что утрачивают прозрачность не только чаши из муранского стекла, но и фантомы. Маленький дефект в хрустале или, в его случае, досадная ошибка, и вот уже взгляд наблюдателя вместо того, чтобы слепо пройти насквозь, цепляется за несовершенство и различает скрытую игрой света материю.

После той непростительной истории с доктором он впервые задумался о том, как будет жить, когда придется оставить свое ремесло и уйти на покой. Вариантов виделось два: купить где-нибудь в Эгейском море живописный остров с домом и оливковой рощей или провести остаток жизни, путешествуя по миру и переезжая из одного очага цивилизации в другой. Оба варианта имели свои плюсы и минусы, но, главное, оба требовали определенной суммы на банковских счетах.

Проведя ревизию своих капиталов, он понял, что, при всей своей состоятельности, нужной суммой пока не располагает, а стало быть, требовалось повысить доход с оставшихся на его профессиональный век дел. В текущем моменте на увеличение гонорара рассчитывать не приходилось, он и без того выражался цифрой с неприличным количеством нулей, но ничто не мешало уповать на удачу, которая любила его, словно жадная шлюха, особенно за то, что он никогда не стеснялся ей помогать. Не сплоховал он и на этот раз.

Выданная ему инструкция была слишком детальной. Он не любил, когда заказчики ограничивали его творческое начало. Это усложняло дело. Будучи дилетантами, заказчики не имели ни малейшего представления о законе случайных вероятностей и не закладывали его в свои расчеты, тем самым обрекая план на нелепые ошибки.

Так произошло и в этот раз. В тот день и час, когда, в соответствии с инструкцией, он должен был исполнить свою миссию, объекта на месте не оказалось, а это означало, что операцию придется разрабатывать заново, определяя новое место для ее реализации: являться дважды в маленький дачный поселок, равно как и оставаться в нем, ожидая возвращения объекта, было бы неоправданным риском.

Однако в этот раз закон случайных вероятностей не ограничился только неприятным сюрпризом, но и щедро подкинул ему шанс приумножить пенсионные накопления.

В доме неудавшейся жертвы оказались вскрывающий сейф грабитель и какая-то бесчувственная баба с пробитой башкой. Позволив взломщику доделать свое дело, он встретил его в сенях, убил, а после обшарил труп и обнаружил при нем пачку бесполезных дневников и занятный список адресов с пометками, из которых однозначно явствовало, что речь идет о припрятанных деньгах и драгоценностях.

По условию его стандартного контракта, любые ценности, полученные им в ходе выполнения задания и не оговоренные как собственность заказчика, оставались ему в качестве трофея. В этот раз его добыча составляла не менее миллиона в царских рублях. Даже если бы ему удалось собрать из этого половину, он вполне мог позволить себе закончить карьеру прямо сейчас. Но он ни в чем не терпел незавершенности. Поэтому контракт нужно было исполнить до конца.

Неудавшуюся ликвидацию в поселке Зубалово пришлось отложить, поскольку объект был помещен под усиленную охрану. Зато следующее задание оказалось совсем простым. Для него понадобился лишь медицинский халат.

А вот потом… Потом произошло то, чего еще никогда с ним не происходило, потому что еще никогда закон случайных вероятностей не противодействовал ему столь рьяно… А может быть?.. Эта мысль пришла ему в голову уже после… Может быть, дело не в случайных вероятностях, а в объективных закономерностях, начало которым он положил сам в тот момент, когда позволил чужому пристальному взгляду если и не найти его, то заметить матовое пятно на его фантомной сущности.

Он подходил к небольшому двухэтажному дому за Успенской церковью в Газетном переулке в тот самый час, когда сумерки вот-вот должны окончательно пропитаться тьмой предстоящей ночи. Это было лучшее время для его работы, потому что именно тогда люди менее всего что-либо замечают. Полумрак скрадывает очертания и тени, а отсутствие полной темноты приглушает звериный инстинкт, заставляющий человека чутко реагировать на звуки и движение. Но неожиданного гостя он увидел сразу и сразу понял: что-то пошло не так.

Вместо того чтобы войти в подъезд, этот человек внезапно юркнул к черной лестнице. Если бы расстояние между ними было чуть меньше, он успел бы зайти следом и решить вопрос, но ему не хватило нескольких секунд. Поднимаясь по первому лестничному пролету, он услышал, как сперва открылась, а после закрылась дверь квартиры в мезонине. Это значило, что теперь убивать придется минимум двоих.

Он взглянул на свой хронометр с фосфорными стрелками и засек десять минут. В среднем именно столько требуется гостю, чтобы снять пальто, помыть руки, а хозяевам — чтобы приготовить чай и накрыть на стол. Если же речь идет о страстных любовниках, то за это время они обычно уже оказываются в спальне или на ковре, полностью увлеченные друг другом. То есть в девяноста случаях из ста через десять минут все объекты должны собраться в одном помещении, и тогда сделать дело можно исключительно быстро и аккуратно. Все могло оказаться и еще проще, если гость зашел по какому-нибудь пустячному делу и, решив его в течение десяти минут, снова оказался бы на лестнице.

В такт хронометру его сердце отмерило шестьсот ударов. Он поднялся в мезонин, отпер отмычкой дверь, пересек темную убогую кухню и вошел в комнату. Перед цветастой ширмой стояла женщина в одном белье. Он выстрелил. Потом быстро заглянул за ширму, рассчитывая найти там гостя. Но постель оказалась пуста, а в квартире было подозрительно тихо.

Проверив уборную и прихожую, он убедился, что вошедший через черный ход гость решил выйти через парадный. Он хотел повторить тот же маневр, но услышал перебранку на первом этаже: одна из жиличек противным визгливым голосом пеняла дворнику на разбитое окно, а тот пьяно и глухо огрызался в том смысле, что нынче господ нет, а пролетариям битые окна не мешают. Дискуссия, очевидно, затягивалась, поэтому он снова поднялся в квартиру, прошел по черной лестнице, оказался во внутреннем дворе и, уже подходя к калитке, ведущей в соседний двор, увидел, что оттуда ему навстречу идут четверо.

Оглянувшись, он заметил дровяной сарай, дверь которого оказалась незапертой. Не иначе, дворник манкировал своими обязанностями не только в отношении окон. Спасибо революции!

Шмыгнув в покосившееся хозяйственное строение, он принялся наблюдать через щель приоткрытой двери, когда можно будет выйти и убраться наконец от этого будто заколдованного дома.

Вот четверо поравнялись с его укрытием… Один остановился, что-то сказал остальным и направился в сарай. Деваться было некуда, да и остаться незамеченным в пустом пространстве затруднительно. Но все же он предпринял такую попытку: отошел в дальний угол и сделал вид, что собирает дрова. Если бы в сарай вошел кто-то, кто бывал здесь регулярно, то точно не обратил бы на него внимания. Однако незнакомец отчего-то чувствовал себя неуверенно, и это обостряло его бдительность. Этот тип не только заметил его, но даже поздоровался. Ситуация оказалась патовой. Не отреагируй он на приветствие, незнакомец мог и вовсе забеспокоиться. Поэтому он обернулся и ответил так, чтобы сразу заглушить в неожиданном визитере всякий намек на тревогу.

Но неизвестный все еще продолжал нервничать и, пытаясь оправдать свое, по всей видимости, не совсем законное вторжение, назвал номер квартиры, в которую шел.

Вот тут-то он и подумал о возможной закономерности происходящего и понял, что ошибки пора исправлять. Исправлять самым надежным и радикальным способом, который никогда его не подводил.

Вслед за человеком с охапкой дров он вышел из сарая, нашел для себя новое укрытие и стал ждать.

Расчет оказался верным: прошло совсем немного времени, и все четверо вернулись к сараю. Двое из них были при оружии.

Охотники упустили зверя, и, сами того не зная, теперь поменялись с ним местами.