Обстоятельства с автомобилем выяснились быстро и исчерпывающе благодаря показаниям совсем еще молодого парня по имени Афанасий, с голода и нужды прибившегося к банде совсем недавно и бывшего при налетчиках шофером и механиком.

Ошалелый и перепуганный до полусмерти юнец рассказал, что накануне еще до утренней зорьки пригнал автомобиль на бандитскую дачу его давнишней знакомый анжанер Вася, который помимо своего интеллигентного ремесла еще и помогал златоустовской хевре сплавлять ворованные детали и инструмент. В силу наивности и необразованности Афанасий вовсе не считал уголовную коммерцию анжанера чем-то зазорным и потому выложил все как на духу.

Вася был в автомобиле не один, с ним в нем оказался еще и неизвестный Афанасию интеллигентного вида молодой человек в студенческой форме. Оба, и Вася, и его сотоварищ, вид имели шуганый, хотя пытались держаться важно и уверенно. Анжанер рассказал, что они взяли автомобиль без спросу у какого-то там важного-преважного начальника, родственника его сотоварища, чтобы пофорсить перед девками и свозить их покататься за город, но что-то там у них произошло, в результате чего обе фары начальничьего авто оказались разбитыми. Возвращать транспорт в этаком виде было никак нельзя, поскольку наказание за разбитые фары оказалось бы куда строже, чем просто за самовольно взятую машину, поэтому любители покататься по ночам решили сперва устранить поломку, а уж после каяться в содеянном.

Вася сговорился с бандитами, что те пока попридержат начальничье авто в своем сарае, а заодно помогут раздобыть новые фары взамен битых. Он обещался уплатить любые деньги, лишь бы редкие запчасти отыскались за пару дней.

— А того второго в авто как звали? — строго выспрашивал Фоню главный сыскарь, смоля одну папиросу за другой. — Ведь как-то же к нему твой Вася должен был обращаться. Неужто не слышал?

— Слыхал, — шмыгнув носом, признал Фоня. — Тока он его не по имени называл, а по прозвищу… Странное такое погоняло… Навроде «мигун» или «мигал»… Че-то, в общем, про зенки…

— Может, Мигель? — подал голос сидящий на подоконнике высокий и худой тип, который без клыков и выбеленного лица выглядел вполне по-человечьи.

— Точно! Мигель! — обрадовался подсказке Фоня. — Вот те крест, товарищ начальник, Мигелем его кликали!

Трепалов недоуменно взглянул на Белецкого и спросил:

— Чего еще за Мигель? Уголовный?

— Мигель — это по-испански Михаил, — объяснил Руднев. — Может, это был младший Фогт?

Александр Максимович хмыкнул и снова вперил суровый взгляд в задержанного.

— Фамилия у твоего инженера какая? Где живет?

Фоня залопотал, что ни того, ни другого не ведает.

— Но как-то же с ним связывались, когда слам надо было забарыжить? — настаивал Трепалов.

— Так ему через Муську записку передавали, — охотно объяснил Фоня.

После еще нескольких вопросов выяснилось, что инженер Вася хаживал в сомнительные нумера некоей Агриппины Морозовой, стоящей на учете у московских сыщиков еще при Кошко, и пользовался там особым расположением мамзели по имени Муська.

Дмитрий Николаевич нарисовал со слов задержанного портреты Васи и Мигеля, и сыщики — Трепалов, Савушкин, Руднев и Белецкий — тут же отправились в притон гражданки Морозовой, желая по горячим следам отыскать там Муську, а то, глядишь, и ее технически подкованного кавалера.

До октября семнадцатого года нумера Агриппины Морозовой по официальным бумагам значились как меблированные комнаты, предлагаемые под съем господам студентам, теперь же, в условиях пролетарской республики, они именовались студенческим общежитием имени Георга Верта[105]. Несмотря на новое название, характер заведения нимало не поменялся: и при императоре Николае, и при Керенском, и при большевиках это был самый что ни на есть обыкновенный бордель, основной клиентурой которого и впрямь были студенты, а также едва вышедшие в жизнь инженеры, врачи, литераторы и всякие прочие молодые интеллигенты. Ну что поделать, коли питала Груня Морозова, женщина необъятных форм и веселого нрава, страсть к образованной молодежи!

К появлению в своих хоромах граждан с милицейскими мандатами бандерша[106] отнеслась с пониманием и даже, можно сказать, гостеприимно, здраво рассудив, что всякий мужик при любой власти остается кобелем, а потому тонкий намек на бесплатный абонемент в ее заведение не оставит равнодушными и нынешних пролетарских сыскарей.

Потрясая монументальным бюстом и улыбаясь каждой морщинкой щедро напудренного и нарумяненного лица, Груня сладко басила в самое ухо Александра Максимовича, в котором наметанным взглядом сразу определила начальника:

— Товарищ Трепалов, душка вы наш! Да на что же вам себя лишними заботами утруждать и досмотр в наших невинных гнездышках учинять! У меня тут, свет мой, все в полнейшем ажуре! Скандальозу не бывает, девочки чистые. Я для них даже фельдшера персонального имею. А в политическом плане у меня и вовсе заведение примерное! Вот ежели изволите, Розочка и Кларочка в кумачовых панталонах для вашего удовольствия Интернационал споют. А хотите, так они еще и танец спляшут с серпом и молотом!

Бывшего матроса предложение отведать девок в кумачовых портках ничуть не смутило, но он, проявив большевистскую стойкость пред пошлыми мелкобуржуазными соблазнами, заявил, что Розочка с Кларочкой ему без надобности, а вот с Муськой он и его товарищи имеют большое желание познакомиться.

— Мусенька сейчас занята, — с достоинством сообщила бандерша таким тоном, словно шалава-Муська не в койке с каким-то охальником кувыркалась, а читала псалтырь.

— Ничего, — заверил Трепалов, — для нас на пару минут отвлечется. В какой она каюте?

Агриппина изобразила на лице смиренную покорность и, сопроводив ответ площадным эпитетом в адрес мамаши Александра Максимовича, назвала номер комнаты.

В означенном нумере сыщики обнаружили дебелую рыжеволосую девку с глуповатым лицом и молочно-белыми аппетитными телесами, а также молодого человека, в котором без труда узнали того самого «анжанера Васю», тщательно описанного златоустовским шофером Фоней.

— А ну, гражданочка проститутка, освободите помещение, — с максимально возможной для себя вежливостью потребовал бывший гальванер, — нам с вашим кавалером поговорить требуется. А вы, товарищ Вася, штаны наденьте, а то при голом сраме, небось, несподручно показания давать.

Умудренная жизнью Муська подхватила манатки и выскочила за дверь, словно ошпаренная кошка, а инженер Вася растерялся. Сперва он пытался хорохориться и стал требовать каких-то объяснений, но очень быстро сник и забился в угол взбаламученной койки, неловко кутаясь в простыню.

Савушкин сгреб со стула инженерово платье и швырнул трясущемуся и продолжавшему что-то невнятно лепетать молодому человеку.

— Оденьтесь, вам сказано! — прикрикнул он на Васю, и тот принялся натягивать подштанники, не сразу изловчившись попасть ногой в штанину.

Из кармана брошенных на постель брюк вывалилось несколько сторублевых ассигнаций.

— Экий ты, Василий, богатый! — недобро усмехнулся Трепалов, подбирая деньги. — Откуда у тебя такие капиталы?

— Это не мое! — взвизгнул инженер.

— Неужто Муська подсунула? — высказал глумливое предположение Александр Максимович.

— Это мне товарищ на сохранение дал, — упорствовал Вася, запутавшись в рубахе.

— Какой товарищ? — тут же переспросил Руднев. — Не Михаил ли Фогт, которого вы Мигелем называете?

Вася поднял глаза на вопрошавшего и как был, в одних подштанниках и скособоченной рубахе, бухнулся перед Дмитрием Николаевичем на колени.

— Только не расстреливайте меня! — заголосил он, и из глаз его брызнули слезы. — Это все Мишка! Я только машину должен был достать и шоферить. А что они против вас, товарищ комиссар, дурное задумали, я не знал!

— Поднимитесь! — рявкнул на инженера Руднев. — Никакой я не комиссар, и расстреливать вас пока никто не собирается! Расскажите все, что знаете, о происшествии на Плющихе. Только сперва назовите себя.

Как оказалось, «анжанера Ваську» звали Василием Потаповичем Колечкиным. Инженером он еще пока не был, а лишь проходил курс в Московском техническом училище да подрабатывал при всяком удобном случае механиком, а кроме того не гнушался спекулировать разными железяками, которые добывал через весьма сомнительные источники вроде банды Семки Златоуста.

С гимназической скамьи Василий Колечкин крепко дружил с Михаилом Фогтом, чей папаша при царе служил чиновником казначейства, а нынче заведовал хранилищем цацек, отобранных большевиками у бывших богатеев. В отличие от Василия Михаил склонности к техническим наукам не имел, а, напротив, был до мозга костей гуманитарием, отчего и пошел учиться в университет на историко-филологический.

Историей, надо сказать, Фогт бредил еще сызмальства, правда исключительно в таинственно-авантюрном аспекте. Так, вряд ли бы Михаил сумел бы без ошибок перечислить основные реформы Екатерины Великой, зато мог часами вещать про принципиальные различия ритуалов масонских лож «Гарпократ», «Озирис» и «Изида»[107]. Еще одной страстью Фогта была Америка, правда тоже не реальная, а та, что описана в приключенческих романах с коварными индейцами, отважными креолами и прочей романтической чепухой. Михаил даже взялся учить испанский язык, но продвинулся в этом начинании недалеко, хотя и стал требовать от друзей называть его Мигелем. Значительно более успешным оказалось его освоение различных видов оружия, экзотического для наших палестин, но, если верить романам, обязательного для всякого уважающего себя жителя джунглей Амазонки, техасских прерий или мексиканских пустынь.

Года полтора назад Вася почти потерял своего друга Мигеля из вида. А когда они случайно встретились и отметили это событие в портерной непомерными возлияниями, Миша Фогт в пьяной откровенности рассказал товарищу, что он-де является членом некоего тайного общества, имеющего своей целью хранить и преумножать какие-то мистические тайны со средневековыми корнями. Вася только посмеялся над хмельными речами друга, а на следующий же день напрочь про них позабыл, и наверняка никогда бы не вспомнил, если бы Мишка Фогт вдруг не отыскал его и не попросил помощи в каком-то очень странном и мутном деле.

Мигелю требовалось, чтобы Вася раздобыл автомобиль и несколько ночей побыл бы при нем шофером. Деньги за это предприятие Фогт посулил немалые, но предупредил, что придется держать язык за зубами. Щедрость обещанного гешефта и требуемая секретность возбудили в душе Васи, имевшего опыт сомнительных махинаций, серьезные беспокойства и даже сомнения. А ежели его друг затеял учинить грабеж или — чур меня, чур! — ввязался в контрреволюционный заговор?

Колечкин решительно потребовал от Фогта объяснений, заявив, что играть вслепую ни за какие деньги не станет. Мигель начал плести в ответ всякую нелепицу в стиле его любимых романов, но стреляного воробья Васю на мякине было не провести. В конце концов, взяв с друга клятву молчать, Михаил поведал, что действует по поручению своего тайного общества собирателей старинных реликвий. Один из их братьев оказался отступником и, более того, бессовестным вором, укравшим ценный артефакт и намеревавшимся сплавить сокровище за кордон. Негодяя следует поймать и заставить вернуть реликвию. Сделать это проще всего ночью, подсторожив имевшего привычку поздних прогулок ренегата где-нибудь в темном переулке.

Услышав такое, Колечкин заартачился. Одно дело сбывать ворованные гайки, и совсем другое — охота на человека. А вдруг его порешить вознамеритесь? Тогда выходит, ему, Василию, быть соучастником убийства? Ну уж нет!

Мигель разозлился и обозвал друга дураком. Ты сам посуди, увещевал он робкого товарища, на кой черт нам этого предателя убивать, когда он нашу вещь спер и неизвестно где припрятал. Покуда не вернет, он нам живой и при полном здравии нужен. А что там дальше будет, то тебя не касается. Ты к тому никакого отношения иметь уже не будешь, и коли захочешь, так мы тебе в благодарность самое что ни на есть убедительное алиби организовать можем.

В общем, уболтал механика Васю красноречивый филолог Мигель, и все у них шло хорошо, пока касадоры[108], так Фогт окрестил их команду, не повстречались наконец с коварным предателем, который, вместо того чтобы оказаться схваченным, едва их всех не перестрелял.

На вопрос, где найти Мигеля, Василий только плечами пожал.

— Раньше он в общежитии на Малой Бронной квартировал, но после того, как мы машину в Сокольники отогнали, сказал мне, что в комнату не вернется, пока все не уляжется.

Поскольку более ничего значимого для дела анжанер поведать не мог, Савушкин погрузил его в пролетку и повез в Гнездниковский, где Василию Потаповичу Колечкину предстояло держать ответ за дружбу с налетчиками и сбыт краденого.

Руднев, Белецкий и Трепалов остались втроем.

— Да что же это такое с вами, Дмитрий Николаевич? — полушутя-полусерьезно спросил Александр Максимович. — Бдительный красноармеец назвал вас заговорщиком. Балыба считал, что вы наняли убийцу. А Фогт ставит вам в вину похищение какой-то там цацки. Может, вы чего недоговариваете, а?

Руднев пропустил шутку мимо ушей.

— Нужно найти Михаила Фогта, — сказал он озабоченно. — Похоже, и впрямь венец Барбароссы пытались украсть Хранители, но кто-то оказался ловчее, и, как говорится, вор у вора дубинку украл, а для верности еще и первоклассного убийцу нанял следы подчищать.

— Я направлю наших на Малую Бронную, — отозвался Трепалов, — может, он все-таки еще там швартуется. А нет, так, глядишь, кто что знает. И отца спросим…

— Я знаю, кого еще нужно спросить, — вставил Руднев. — Дочь профессора Верховского. У нее с Михаилом Фогтом симпатия взаимная. Он мог ей довериться.

— Но доверится ли она нам? — покачал головой Белецкий. — Отца в тюрьме чуть не до сумасшествия довели, теперь еще и жениха ловим.

— Доверится, — уверенно сказал Руднев, — если к ней пойдет не милиция, а мы с тобой. Объясним ей, что ее Миша ввязался в нехорошую историю и что единственный его шанс выпутаться без последствий — рассказать нам всю правду. А еще объясним, что за Михаилом может охотиться убийца, на совести которого неизвестно сколько жизней. Вы, Александр Максимович, позволите нам переговорить с Верховской неофициальным порядком?

Трепалов коротко кивнул:

— Под мою ответственность.

В этот момент к ним подъехал автомобиль, и высунувшийся в окно молодой парень в кожанке крикнул:

— Кто из вас, товарищи, Трепалов и Руднев?.. Садитесь. Вас срочно требует к себе товарищ Горбылев.

Александр Максимович и Дмитрий Николаевич сели в автомобиль. Прежде чем тот тронулся, Руднев велел Белецкому:

— Не жди меня, поезжай к Верховской один. Что-то мне подсказывает, что у нас каждая минута на счету.

Горбылев встретил членов малого совета по делу венца Фридриха Барбароссы крепкими товарищескими рукопожатиями, словно и не было накануне неприятной сцены в квартире убиенного идеолога геополитического коммунизма. Александр Федорович казался как-то по-особому сосредоточен и собран, но за всем этим сквозили плохо скрываемые удрученность и растерянность, кои никак не вязались с образом начальника особого отдела такой серьезной и всесильной организации, как Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

Горбылев поднял трубку внутреннего коммутатора и отдал распоряжение не беспокоить его ни при каких обстоятельствах, а затем, выпроводив секретаршу, собственноручно организовал чай, хоть и с морковной заваркой, но зато обжигающе горячий.

— Есть что-то новое? — отрывисто спросил он Трепалова, глядя на начальника Московского бюро уголовного розыска колючим не то по причине сердитости, не то от неловкости взглядом.

В бывшем гальванере взыграл мстительный бес.

— Простите, товарищ Горбылев, я правильно понимаю, что вы сводкой происшествий интересуетесь? — спросил он, сделав настолько наивные глаза, насколько это было возможно для повидавшего жизнь и закаленного в горниле пролетарской революции матроса. — В таком случае докладываю: за прошедшие сутки в городе произошло…

Горбылев скрипнул зубами так отчетливо, что даже неустрашимый Александр Максимович счел за лучшее прикусить язык. На мгновенье в кабинете повисла напряженная тишина, казалось, готовая вот-вот разразиться бурей гнева уполномоченного по всем статьям комиссара, но Александр Федорович бушевать не стал, больше того, как-то весь понурился и болезненно сжался.

— Не надо, — тихо, будто через силу проговорил он. — Вы отлично понимаете, товарищи, о чем я вас спросил.

Идти на мировую Трепалов не желал.

— Нет, товарищ Горбылев, не понимаю, — отчеканил он. — И понимать не хочу! Потому как я вам не юнга сопливый, которого то за водкой шлют, то — гальюн чистить. Вы вчера нам однозначное приказание отдали: де'ла о похищенной короне не касаться… Правду говорю, Дмитрий Николаевич?.. Вот мы и не касаемся! Так что вопросы ваши многозначительные кому другому задавайте…

Александр Федорович шумно хлебнул горячего чая и перевел взгляд на Руднева, но тот тоже молчал. Не то чтобы он разделял замешанный на ущемленном самолюбии воинственный настрой главы новых московских сыщиков, просто жизненный опыт подсказывал, что при общении с представителями всякой государственной службы, имевшей в своем названии слова «специальная», «особая» или «чрезвычайная», предпочтительнее сперва выслушать и понять обстановку, а потом уж самому открывать рот. Впрочем, если быть до конца честными, следует признать, что демонстрируемая комиссаром неловкость была для бывшего графа целительным бальзамом, пролитым на его опаленную страхом и побитую советской властью гордость.

Поняв, что разговор придется начинать самому, Горбылев пододвинул сыщикам полную бумаг папку и коротко бросил:

— Можете ознакомиться.

Папка осталась лежать нетронутая.

— Что это? — спросил Руднев, выждав паузу, достаточную для того, чтобы до начальника особого отдела как следует дошло, что Дмитрий Николаевич тоже не считает себя юнгой.

— Документы, изъятые у Герцога, — проявляя похвальную сдержанность, ответил Горбылев и добавил: — Не все, но и этого достаточно…

— Достаточно для чего? — уточнил Дмитрий Николаевич.

— Для того, чтобы понять, кто и зачем похитил корону древнегерманского короля.

— Во-он оно как? — протянул Трепалов. — Выходит, дело окончено. Так на кой ляд вы, товарищ Горбылев, нас сюда позвали? Только от службы отрываете…

Терпение чекиста иссякло. Он саданул по столу кулаком, так что с телефонного аппарата свалилась трубка, а чернильница, жалобно звякнув латунной крышкой, выплюнула на зеленое сукно столешницы солидную кляксу.

— Не сметь обсуждать приказы! — проорал он, но тут же перегорел и потянулся за папиросами. — Революция не прощает предателей! — с жестокой интонацией произнес он, цедя слова сквозь зубы.

Руднев догадался, к кому относился грозный пассаж, и, взглядом призвав Трепалова умерить пыл, принялся листать папку.

— Александр Федорович, вы говорили, что Герцог не принадлежал ни к одной из партий, а здесь сплошь одни эсеры, — заметил он и абсолютно нейтральным тоном спросил: — Вы хотите, чтобы мы все это проштудировали, или готовы изложить нам с Александром Максимовичем выводы?

Горбылев несколько раз глубоко и жадно затянулся, очевидно стараясь заглушить едким табачным дымом грызущую душу мрачную тревогу, и, сухо откашлявшись, ровно заговорил.

— Судя по этим документам, Петр Иванович Лебедев, он же Герцог, являлся активным участником, а возможно, и главой заговора левых эсеров, рьяно выступающих за продолжение войны с Германией и призывающих к расторжению Брестского мира. Герцог считал, что только так, на волне недовольства тяготами войны, можно поднять революционную активность немецкого пролетариата. Целью заговора должен стать барон Берхард фон Пресслер, глава Фонда культурного наследия Германии, возглавляющий переговоры по возврату венца Фридриха Барбароссы.

— В чем состоит заговор? — спросил Дмитрий Николаевич. — И можно ли его предотвратить, раз о нем стало известно?

Горбылев на мгновение запнулся, словно не решаясь на ответ.

— То, что я вам сейчас скажу, товарищи, — тщательно выговаривая каждое слово, произнес он наконец, — является государственной тайной. Это вопрос международного пристижа нашей молодой республики. От него зависит безопасность…

— Будет цену-то набивать, чай не на базаре, — хмуро перебил Трепалов. — Дело говорите, товарищ Горбылев, а если не доверяете, так зачем разговор начали?

Александр Федорович стерпел.

— Когда венец был похищен и стало ясно, что отыскать его по горячим следам не удается, — объяснил он, — нарком иностранных дел написал личное послание на имя посла Мирбаха[109] с просьбой вызвать в Россию фон Пресслера для неофициальных переговоров в связи с внезапно возникшими затруднениями. Подробности происшествия не разглашались, но при этом было высказано однозначное пожелание сохранить данный визит в тайне. Немцы приняли предложение со всей серьезностью — видимо, венец Фридриха Барбароссы и впрямь имеет для них исключительную ценность. Назначили дату визита. Фон Пресслер приезжает в Россию инкогнито. Знать его маршрут и дату приезда должен был только возглавляемый мною отдел, чтобы обеспечивать безопасность.

— Но секретный визит оказался не таким секретом, как рассчитывалось? — спросил Руднев снова запнувшегося Горбылева.

— Да, — уныло подтвердил тот. — Более того, судя по документам, собранным в этой папке, похищение короны было первым этапом заговора, организованным не из-за каких-то там, как мы все думали, корыстных целей, а лишь для того, чтобы спровоцировать приезд в Советскую республику видной политической фигуры, обреченной на смерть от руки профессионального убийцы.

Горбылев с остервенением растер окурок о дно пепельницы и снова закурил. Руднев, барабаня пальцами по столу, смотрел в пространство отрешенным взглядом. Только Трепалов выглядел нимало не встревоженным.

— И в чем вопрос? — легкомысленно спросил бывший гальванер. — Коли мы знаем об эсеровских происках, нужно дать немцам телеграмму, чтобы их… как там его?.. фон-барон, в общем, сидел бы у себя в Неметчине, а мы тут пока всех заговорщиков переловим, а там, глядишь, и кокошник их найдем.

— Отменять переговоры поздно, фон Пресслер уже пересек границу, — сухо объявил Александр Федорович, обращаясь преимущественно к Рудневу.

— Он едет через Киев? — спросил Дмитрий Николаевич.

— Нет, через Финляндию.

— Да какая разница! — снова вмешался Трепалов. — Приставить к немцу роту охраны, и дело с концом.

Горбылев от предложения бывшего революционного матроса поморщился, словно от зубной боли.

— Товарищ Трепалов, — сказал он, с трудом сдерживая раздражение, — если в качестве убийцы фон Пресслера нанят тот, кто слывет невидимкой несколько десятков лет, то нам и кавалерийская дивизия не поможет.

— А почему вдруг именно невидимка? — не унимался Александр Максимович, для которого куда привычней было иметь дело с бандитами-налетчиками, чем с заговорщиками.

— Потому что невидимка убил замешанных в деле Балыбу и Герцога, — рассеянно отозвался Руднев. — Слишком странное совпадение, скорее уж заговорщики заметают следы. Раз они используют для этого невидимку, то и основное дело поручено именно ему. — Дмитрий Николаевич обратился к Горбылеву: — Есть хоть какой-то намек на дату и место покушения?

Александр Федорович покачал головой.

Руднев несколько секунд ворошил память, а потом вынул из кармана блокнот с карандашом и принялся легкими движениями штриховать чистый лист, следующий за тем, где раньше были цифры со стены в квартире Герцога.

Эти самые цифры отчетливо проступили на грифельной штриховке, промятые предыдущей записью. Трепалов восхищенно присвистнул, а Горбылев затаил дыхание.

— Александр Федорович, фон Пресслер прибывает из Финляндии в Петроград на поезде, не так ли? — спросил Дмитрий Николаевич, разглядывая проявившиеся цифры. — Дату и время знаете?

Начальник особого отдела только кивнул.

— Эти?

Руднев пододвинул Горбылеву блокнот, обвел комбинацию цифр и вставил в нее разделительные знаки, характерные для указания дат и времени.

Чекист снова кивнул.

— Думаю, место и время покушения нам известны, — резюмировал Дмитрий Николаевич.

Горбылев прерывисто выдохнул так, словно воздух застревал у него горле.

— Я немедленно прикажу пересадить немца на другой поезд, — сказал он и потянулся к телефону.

— Подождите! — остановил его Руднев. — Ваш приказ может попасть не тому, кому следует.

Рука начальника особо секретного отдела на мгновенье замерла в воздухе, а потом упрямо легла на телефонную трубку.

— Я знаю, кому могу доверять, — сухо заявил он.

— Янсонсу и Балыбе вы тоже доверяли, — с жестокой прямотой напомнил Дмитрий Николаевич. — И Герцога считали непогрешимым.

Чекист в ответ только злобно сверкнул глазами и поднял трубку.

— Да подождите же, Александр Федорович! — Руднев прижал телефонный рычаг. — Дело даже не в благонадежности ваших сотрудников! За фон Пресслером наверняка следят. Если он пересядет на другой поезд, заговорщики, скорее всего, заподозрят, что разоблачены, и приведут свой приговор в исполнение немедленно. Ваш приказ не только не спасет немца, а, наоборот, ускорит его гибель.

Глядя на Руднева каким-то едва ли не ненавидящим взглядом и тяжело дыша, Александр Федорович положил трубку.

— Что вы предлагаете? — спросил он, не разжимая зубов, и тут его прорвало: — Рады, да?! — проорал он. — По-вашему вышло! Нам позор, а вам праздник!

— Все высказали? — с убийственным спокойствием спросил Руднев, демонстративно глядя мимо комиссара. — Тогда предлагаю вам, Александр Федорович, определиться, как мы дальше действуем. Варианта два. Первый: я встаю и ухожу, и более к делу касательства не имею. Второй: вы извиняетесь, и я излагаю вам свое предложение по предотвращению покушения.

Надо отдать должное начальнику особо секретного отдела, взять себя в руки он смог быстро.

— Простите, Дмитрий Николаевич, — произнес он и устало мотнул головой. — Простите!.. Умаялся я что-то со всем этим, вот и… Ничего такого я про вас не думаю, честно… Верите?

Руднев на вопрос чекиста не ответил.

— Ладно, — буркнул тот и усмехнулся. — Насильно мил не будешь!.. Так что у вас за идея?

— Прежде всего, нужно обеспечить полнейшую тайну нашим действиям, — принялся излагать Дмитрий Николаевич. — Для этого максимально ограничить круг посвященных и до поры до времени ничего не менять в отношении безопасности фон Пресслера. Пусть едет тем маршрутом, каким было намечено, и пусть его охраняют те, кто первоначально был к нему приставлен. На подъезде к Питеру немца перехватит другая команда, о которой никто не будет знать до последнего, и переправит его в Москву альтернативным путем под личной охраной.

— Что за команда? — уточнил Горбылев.

— Если не возражаете, в Петроград немедленно отправлюсь я вместе с кем-то из сотрудников УГРО, кого Александр Максимович назначит. Со стороны же вашего ведомства пусть будет лишь кто-то один, кто пользуется вашим безусловным доверием. Я ведь правильно понимаю, что оставить нас без надзора вы не можете?

— Не могу, — подтвердил Александр Федорович и счел необходимым пояснить: — Поймите, товарищи, дело не в том, что я вам не доверяю. Дело идет о государственной безопасности, а этим занимается ЧК.

— Кого вы к нам приставите? — тут же задал вопрос Трепалов, и по его тону было понятно, что пригляд со стороны чекистов ему как кость в горле.

— Товарища Строкину, — не задумываясь, ответил Горбылев. — Я знаю ее много лет. Она верный делу большевик, смелая, умная, имеет опыт секретных операций и открытого боя, — начальник особо секретного отдела помолчал и добавил: — А самое главное, не участвовала в деле и даже не слышала о нем до того, как несколько дней назад была вызвана мною из Петрограда. Значит, вероятность ее причастности к заговору мизерна.

Руднев, да и Трепалов тоже, предложению начальника особо секретного отдела по понятным причинам не порадовались, но возражать не стали, поскольку высказанный Александром Федоровичем аргумент в пользу благонадежности Анны был если и не железным, то уж точно убедительным.

— Когда вы сможете выехать из Москвы? — спросил Горбылев, к которому вернулась его обычная холодная и властная деловитость. — Я смогу организовать литерный за пару часов.

— Не нужно литерный, — возразил Дмитрий Николаевич. — Это привлечет к нам внимание. Мы поедем обычным, ночным. Он сейчас ходит?

— Да, ходит, — подтвердил чекист, — но идет долго и не по расписанию. Пути забиты, и диверсии случаются. Но за сутки вы точно доберетесь.

— Этого хватит, — кивнул Трепалов. — В случае чего и на перекладных докатиться можно. Чай Петроград, а не Япония.

— Мне нужно дать инструкции товарищу Строкиной, — заявил Александр Федорович. — Как это лучше сделать, Дмитрий Николаевич, чтобы избежать утечки?

Руднев на секунду задумался.

— Строкина по-прежнему дежурит при Верховском? — уточнил он и, получив утвердительный ответ, предложил: — Напишите для нее два распоряжения. Первое, для отвода глаз, нужно передать ей в больницу с кем-то, кого вы определите ей на смену охранять Верховского. В нем должно быть сказано, что профессора решено переправить и спрятать в какое-нибудь секретное место… Есть же у ЧК такие?.. Строкину вы назначаете сопровождающей. Велите ей съездить домой, собрать для себя необходимые вещи на неделю и, соблюдая полнейшую секретность, к условленному часу возвращаться в больницу. Второе распоряжение, настоящее, вручите Александру Максимовичу. Он придет к Анне домой и передаст документ ей из рук в руки.

— Дельно, — сухо бросил Горбылев и принялся писать.