Не застав Дмитрия Николаевича дома, вернувшийся из Зубалова Белецкий отправился в Гнездниковский. У входа в цитадель новых московских сыщиков его остановил хмурый человек с винтовкой, строго потребовавший предъявить документы, однако стоило лишь Белецкому назвать себя и спросить Руднева, революционный страж враз утратил свою суровость, кликнул совсем еще юного безусого паренька и велел ему проводить товарища Белецкого к начальнику.

Когда Белецкий вошел в начальничий кабинет, там мирно чаевничали бывший революционный матрос с бывшим столбовым дворянином. На столе перед классовыми врагами лежали материалы дела, которые они увлеченно и сосредоточенно обсуждали.

Дмитрий Николаевич тут же накинулся на друга с расспросами, а Трепалов тем временем гостеприимно организовал для вновь прибывшего и ничего не евшего с самого утра Белецкого стакан чая и банку тушенки.

— Что узнал? — нетерпеливо спросил Руднев, угадывая по едва заметным признакам самодовольства на бесстрастном лице товарища, что тот вернулся не с пустыми руками.

— Я раскрыл тайну дважды вскрытого сейфа, — заявил Белецкий, с отменным аппетитом поглощая состоявшую преимущественно из жил и хрящей пайковую тушенку. — Не знаю, поможет ли это найти венец средневекового германского монарха, но история занятная.

И Белецкий принялся рассказывать.

Приехав в Зубалово, он первым делом свел знакомство с молочницей, вхожей во всякий дом и имевшей слабость до сплетен. От болтливой и, надо сказать, исключительно злословной женщины он узнал подробности любовного треугольника, участниками которого являлись пострадавшая кухарка, шофер собесовца и хлипкий электрик.

Выяснилось, что драма там была чуть ли не шекспировская. Роковая женщина в лице кухарки бессовестно крутила двумя кавалерами, не отдавая предпочтения никому из них и получая от обоих залоги вечной любви в виде сала, мыла, а однажды даже — набора швейных игл. Корыстная и меркантильная соблазнительница всячески поддерживала соперничество своих ухажеров, ведь оно стимулировало два потока подношений, но внезапно, вопреки соображениям выгоды, дала электрику от ворот поворот, заявив, что собирается выйти замуж за шофера.

По авторитетному мнению молочницы, выбор кухарки был исключительно недальновиден, поскольку, хоть у шофера и было выше довольствие, у электрика завсегда находилась какая-нибудь халтура, что гарантировало материальную стабильность хошь при батюшке-царе, хошь при Керенском, а при грозящих учинить всеобщее равенство и отменить деньги большевиках тем паче.

Еще немного посудачив с молочницей, Белецкий выяснил, что кухарка объявила о своих матримониальных планах незадолго до первого инцидента с сейфом. Такое совпадение Белецкий счел неслучайным и для прояснения ситуации прямиком направился к счастливому жениху. Тот оказался на месте, но выглядел не расстроенным, чего следовало ожидать от человека, чья суженая лежит на больничной койке, а скорее до крайности напуганным.

Белецкий решил воспользоваться неуравновешенным душевным состоянием свидетеля, а также его малограмотностью. Состроив максимально суровое лицо, он ткнул шоферу под нос свое редакторское удостоверение и представился сотрудником ВЧК, выясняющим обстоятельства кражи документов, имевших чрезвычайное значение для судьбы большевицкой революции. Услышав про судьбу революции, а главное, про ВЧК, малый вовсе скис. Тогда Белецкий еще поднажал, объявив, что органам известно все и что лично у него есть все основания и все полномочия прям тут на месте по законам военного времени… но он готов дать шанс оступившемуся товарищу и выслушать его чистосердечное признание. Полуживой от страха шофер едва не кинулся фальшивому чекисту в ноги. Чуть не плача и повторяя через каждое слово, что он-де ничего такого не хотел и что все это затея жадной бабы, перепуганный малый покаялся в заговоре, учиненном им и злосчастной кухаркой.

Началось все с задушевного разговора, состоявшегося между шофером и его бывшим начальником, тем самым, что был застрелен средь бела дня в битком набитом людьми управлении московского комитета соцобеспечения. Обычно не отличавшийся участливостью собесовец вдруг принялся выспрашивать своего шофера о его сердечных делах, и тот, имея потребность излить душу, поведал о своей все никак не складывающейся любви. Собесовец сочувственно выслушал надрывную повесть и заметил между прочим, что женщины обычно отдают предпочтение тем, кто, даже при коммунизме, умеет обеспечить дом — полную чашу и прочее в том же духе. Шофер, конечно, согласился, но посетовал, что на его довольствие и хилый паек даже в кино девушку не всегда сводить удается. В ответ начальник обозвал его безграмотной деревенщиной и сказал, что счастье не в пайках и довольствии, а в смекалке.

Подзуживаемый любовным томлением, а еще пуще корыстью, шофер попросил начальника разъяснить намек, и тот на голубом глазу высказал свои соображения. Ничего не стоит, заявил собесовец, прибрать к рукам пенсию Дульского и узаконить свое положение на его жилплощади, став опекунами старика. Для этого достаточно доказать, что дедок выжил из ума и требует постоянного присмотра. Неужто это так просто? — подивился шофер. Да чего уж проще, подтвердил собесовец. Скажем, сообщить куда следует, что нет у Дульского никакой памяти. В его-то лета́ этакая неприятность со всяким приключиться может. Шофер усомнился, да как же это организовать, когда головой старикан еще ого-го? Ну, например, предложил доброхот, подстроить так, будто старик начал забывать запирать свой сейф, о сохранности которого, как всем известно, раньше чрезвычайно пекся. Сделать копию ключа и втихаря открывать железный шкаф. Через несколько таких мистификаций старый хрыч и сам уверует в свою малахольность и сопротивляться решению медицинской комиссии не станет.

Шофер почесал затылок перепачканной в машинном масле пятерней и высказал резонное сомнение, что, предложи он своей зазнобе этакий план, нет гарантий, что она все это исключительно в личном интересе не провернет. И против такого женского коварства верное средство найдется, ответствовал всезнающий собесовец. Опеку, заверил он, преимущественно оформляют на людей семейных, так что ежели кухарка узами брака себя связать не поторопится, так опеку скорее на соседей Никитиных отпишут. А если подлая баба за электрика выскочит? — продолжил сомневаться шофер. А чтобы такого конфуза не случилось, наставлял участливый начальник, бабе сразу нужно донесть, что в случае ее выкрутасов о затее этой донесено будет куда следует со всеми, так сказать, вытекающими последствиями.

Шофер призадумался. Перспектива была заманчивой, но черт его знает, как оно все на деле сложится!

Помаявшись какое-то время в нерешительности, шофер все-таки собрался с духом и сделал своей избраннице предложение провернуть аферу, ну и заодно пожениться. Та, недолго думая, согласилась и велела жениху просить у начальника содействия в оформлении всех требуемых бумаг, а сама сделала слепок с ключа Дульского и заказала дубликат.

Участливый начальник охотно помог с заявлениями, да еще и посоветовал надежного человека, который за незначительную плату был готов открывать сейф в то время, когда оба потенциальных опекуна находились бы на глазах посторонних людей подальше от дома Дульского. Это, объяснил премудрый собесовец, называется «алиби», и нужно оно для того, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений насчет кухарки и ее будущего мужа. Очень умный был человек! Жаль, что так внезапно помер, ну то есть погиб от рук врагов пролетарской революции.

Впрочем, о смерти начальника шофер жалел недолго, здраво рассудив, что теперь, когда у них на руках все оформленные чин чинарем бумаги, да еще и надежный человек в арсенале, лишний свидетель совершенно не нужен и лишь создает потенциальную угрозу. Вдруг придется делить намеченный куш не на двоих, а на троих?

Первый пробный шаг по дискредитации старика осторожные заговорщики все-таки решили провернуть без привлечения помощника. Выждав подходящий момент, когда проще всего было раздуть происшествие, кухарка собственноручно отперла ночью сейф, а утром принялась ратовать за непременный вызов милиции.

Результат этих действий превзошел все ожидания: Дульский сам объявил о своей забывчивости, а оказавшаяся свидетелем казуса Екатерина Афанасьевна Никитина растрезвонила о случившемся мужу и даже потребовала от того, чтобы непременно привез из Москвы какого-то там гениального сыщика.

Окрыленные удачей, заговорщики решили перейти к основной фазе своего плана. На их счастье, старик, до того пару дней хворавший и не выходивший из дома, объявил, что собирается ехать в Москву.

Шофер дал условленную телеграмму подельнику, который должен был обеспечивать будущим опекунам алиби, и тот наутро под чужим документом явился в Зубалово.

Передав надежному человеку ключ, жених с невестой решились пройтись у всех на виду по центральной улице поселка, но тут кухарку обуяло сомнение: а ну как у старого хрыча в сейфе не только его дурацкие дневники, но и ценности какие припрятаны? И решила она на всякий случай потихоньку вернуться на дачу Дульского и присмотреть там за надежным человеком. Коли бы что заметила, подняла бы шум, дескать, вор в дом пробрался, а нет, так вернулась бы обратно к жениху для демонстративного променада.

Когда невеста его не вернулась и шума не подняла, жених сразу почуял неладное, но о том, что зазнобу его по голове стукнули, а подельника и вовсе пристрелили, узнал лишь от местного участкового, которому все соврал, придумав историю про ссору и электрика.

Что же там произошло на самом деле, шофер был ни сном ни духом, а потому с того самого злополучного дня чрезвычайно боялся за свою драгоценную жизнь, а еще больше опасался, как бы про затею его, учиненную против светоча русской революции, не стало известно тем органам, что этаких шуток совсем не понимают и за такое невинное по сути своей предприятие могут во всех отношениях политически надежного человека, то есть его, поставить к стенке.

— Выходит, с вашим Дульским совсем другая история вышла, и сокровища тут вовсе ни при чем, — проговорил Трепалов, когда Белецкий окончил свой рассказ.

— Ошибаетесь, Александр Максимович! — возразил ему Руднев. — Дело как раз в сокровищах. Уверен, что покойный собесовец надоумил шофера и порекомендовал ему надежного человека именно ради того, чтобы добраться до списка схронов. Да только собесовец не один на эти богатства виды имел. Есть некое третье лицо, которое, судя по всему, направляло руку наемного убийцы. Его-то нам и нужно искать.

— И как же его искать? — проворчал Трепалов. — Кому прикажете вопросы задавать, коли он всех свидетелей на тот свет спроваживает?

— Тут важно не то, кого спрашивать, — задумчиво проговорил Руднев, — важно, на какие вопросы искать ответы. Вот, например, хотел бы я знать, откуда собесовец мог узнать про содержание записок Дульского?

Возможно, Дмитрий Николаевич назвал бы и другие занимавшие его вопросы, но тут в кабинет вошел радостно возбужденный инспектор Котов и доложил, что на одной из сокольнических дач ему-таки удалось отыскать автомобиль с двумя битыми фарами.

— Поганое место, — заявил чрезвычайно довольный собой Семен Гаврилович, — малина бандитская. Семка Златоуст со своей хеврой там квартирует.

— Семка Златоуст? — переспросил Руднев. — Не слышал про такого.

— Этот из новых, — пояснил вошедший следом за Котовым Савушкин. — С полгода как куролесит. Громит в основном товарные склады, а кроме того, механические и ремонтные цеха. Нынче на инструменте и деталях разных большие барыши поднять можно, заводы-то стоят, а всякий агрегат, понятное дело, ремонта требует.

— А Златоустом его почему кличут? — уточнил Дмитрий Николаевич. — Из аферистов, что ли, выходец или из революционеров, которые на митингах вещают?

— Не-е! — хохотнул Котов. — Он заика! Да, говорят, такой, что с бандою своей объясняется жестами и кулаками.

— А откуда у этой банды автомобиль? — задал новый вопрос Руднев. — Неужто налетчики нынче на моторах?

— Да нет, грабят они все больше по старинке на подводах и черных извозчиках[99], — внес ясность Савушкин. — А вот толкают свой слам[100] в том числе через прикормленных механиков по малым мастерским да гаражным артелям. Хотя, надо сказать, Семкина братва, если подвернется, может и моторный шарабан увести, чтобы потом по частям сплавить. У них на тот случай даже свои шофер и механик в банде имеются. Вон, аккурат на Крещенье, эти вентерюшники[101] у железнодорожного конвоя армейский грузовик увели, а потом железки от этой колымаги на армейском складе обнаружились. Тамошний начальник покаялся, что выменял их на консервы у каких-то шаромыжников. Оправдывался подлец тем, что с него-де всякие триангеля начальство требует и расстрелом грозит, а где ж их достать, когда все пролетарии от станков ушли бороться с контрреволюционной гидрой. В общем, Семке-Златоусту с его промыслом нынче благодать.

— Что ж их не взяли до сих пор? — не отставал с вопросами Дмитрий Николаевич.

— Аккуратные, черти, — покачал головой Трепалов, — и лихие больно. Дела свои обстряпывают шустро, так что накрыть их не успевают, а малина у них, что твой Кроншлот[102], не подступишься!

— И все-таки нам нужно взять этих механиков, чтобы выяснить все про автомобиль, — настойчиво заявил Руднев.

Александр Максимович состроил скептическую мину.

— Три раза пытались мы к ним в ночи подобраться, да все попусту! — посетовал он. — Сад вокруг дачи порублен, так что со всех сторон дома просматриваемый пустырь саженей на десять. Дозорные замечают, и начинается такая пальба, что головы не поднять. Под эту канонаду гады уходят, как треска через дырявую сеть.

Дмитрий Николаевич задумался.

— Ночью таких не взять, — проговорил он. — Бандиты в темноте прекрасно ориентируются на местности и знают пути отхода, так что на их стороне все преимущества.

— Так не днем же идти, — буркнул Трепалов. — На свету-то всех наших перестреляют.

— Если нахрапом, то обязательно перестреляют, — согласился Руднев. — Придумать что-нибудь нужно, Александр Максимович… Давайте-ка карту Сокольников посмотрим…

Бо́льшую часть своей жизни Фоня считал, что быть бандитом очень весело. Собственно, он так считал до тех самых пор, пока сам пару месяцев назад не сделался бандитом.

До этого переломного момента свой жизни Фоня был простым помощником мастера, работающим в ремонтной мастерской трамвайного депо. Помимо «Нюрнбергских» и «Фонарных» вагонов[103] к ним частенько пригоняли сверкающие лакированными боками и латунными рычагами авто. Одним нужно было выправить колесо, другим заменить треснувшую ось, а иным даже требовалось перебрать и промаслить двигатель. Для такой сложной и серьезной работы старший мастер приглашал знакомого «анжанера» — парня одних с Фоней лет, но чрезвычайно важного, носящего штуденческий мундир с петлицами Московского императорского училища.

Анжанер менял мундир на рабочую робу, надевал нарукавники и очки-консервы, повязывал голову косынкой — право слово, как девка! — и с видом хирурга погружал свои умелые руки в механическую утробу железного коня.

Несмотря на свой серьезный вид и страсть какую образованность, Вася, так звали анжанера, оказался вполне себе компанейским и неспесивым малым. Он охотно болтал с Фоней, показывал ему устройство автомобиля, объяснял, как тот работает, и даже учил шоферить.

«Автомобиль, — поучал Вася своего ученика, — это, брат, воплощенная в металле свободная и прогрессивная мысль! За автомобилями будущее! Скоро, Фоня, у каждого гражданина Земли будет свой автомобиль! Люди перестанут жить в домах, а будут проживать в больших автомобилях. Представляешь, как будет удобно путешествовать или в гости ездить? Вроде ты и в гостях, а на самом деле — дома. И еще будут совсем маленькие автомобили для поездок на небольшие расстояния, скажем на прогулку или на базар. Даже у младенцев вместо колясок и у стариков вместо инвалидных кресел тоже будут свои автомобили. Так вот, брат!»

Фоню, которому больно уж нравились шикарные безлошадные экипажи, очень прельщала картина автомобильного будущего. Коли у всякого человека будет автомобиль, думал Фоня, сколько же мастеров для такого всемирного гаража потребуется? Верно, что немало! Значит, он, Фоня, в этом моторном раю со своими умелыми руками точно не пропадет и на кусок хлеба завсегда себе заработать сможет.

Однако раньше чем наступила автомобильная благодать, случилась всеобщая пролетарская справедливость, и занятые вопросами мировой революции граждане стали ремонтировать своих железных коней куда реже. Впрочем, и трамвайные вагоны оказывались в их мастерской теперь нечасто, правда не от того, что стали реже ломаться, а потому, что после национализации трамвайных депо следить за исправностью вагонов стало некому.

Фоня приуныл. Работы не было и, как следствие, не было заработка, а светлое будущее, в котором все на свете будет поровну поделено между всеми, включая, разумеется, и Фоню, наступать пока не торопилось. Фоня подумывал уж было поехать на Дон или вступить в Красную армию, но тут судьба его круто изменилась.

Однажды среди ночи в мастерскую, где выгнанный из общежития за неуплату Фоня был вынужден теперь ночевать, вломились бандиты. Они вынесли и сгрузили на подводы все, за исключением крыши и стен. Фоню они сперва хотели пристрелить, но бандитский главарь, здоровенный бугай, выговаривавший любое слово только с пятой попытки, велел своему помощнику выяснить у Фони, сподручен ли тот шоферить и смыслит ли что в моторах. Фоня на оба вопроса ответил утвердительно, и тогда атаманов помощник предложил ему присоединиться к банде. Фоня, недолго думая, согласился. А че? У бандитов жизнь сытая и веселая, не то что у мастерового в пустом депо.

Насчет сытости Фоня не ошибся, с этим в банде был полный порядок. Он даже малек округлился щеками и перестал видеть во сне чугунки с мамкиными щами. А вот с веселостью явно вышла промашка. Из всех развлечений на даче в Сокольниках, где квартировала банда, признавались только срамные девки, карты да самогон. С девками Фоня по молодости лет, любовной неопытности да, надо признать, природной брезгливости общаться не решался, в карты вечно проигрывал, а с самогона ему потом так корежило и выворачивало нутро, что какое уж тут веселье. Короче говоря, единственное, что скрашивало нудные и однообразные будни, были ночные налеты, когда от страха и лихости заходилось сердце и сосало под ложечкой, да долгие часы в сарае, где он на пару с молчаливым, но зело умелым слесарем Ефимом Сундучником, умевшим в считаные секунды вскрыть всякий замок, разбирал захваченные в ходе ночных налетов машины и агрегаты на пригодные для выгодной продажи части.

Тот день на Сокольнической даче начался как обычно и ничего особенного не предвещал. Но вдруг около полудня послышалось урчание моторов, и на поляну перед дачей выкатились два автомобиля: грузовая полуторка, на борту которой красовалась надпись: «Кино», и шикарный «Делоне-Бельвиль» с опущенным верхом.

Из кузова полуторки словно горох посыпались люди и деловито принялись выгружать какие-то ящики и еще что-то, завернутое в брезент. Начальничал над ними крепкий, армейского вида человек с зычным голосом и слегка развалистой походкой, какая обычно бывает у моряков.

В «Бельвиле» приехали пятеро.

На заднем сиденье теснились трое мужчин. Первым был одетый в старорежимную тройку неопределенного возраста невзрачный тип с усами, как у полицейского надзирателя, и блестящей залысиной, которую он то и дело вытирал огромным клетчатым платком.

Второй, годами не старше тридцати, крепкий и широкоплечий, вырядился в потешные портки до колен, длиннющие полосатые носки и клетчатый полуперденчик с начищенными до блеска медными пуговицами. На голове этого гражданина красовалась кепка с двумя козырьками и поникшими ушами, как у охотничьего кобеля. В руках он держал какую-то штуковину, похожую на жестяной чемодан с торчавшим из него огрызком подзорной трубы. Когда этот малый вылез из авто, стало заметно, что он прихрамывает.

Третьим пассажиром заднего сиденья оказалась личность и вовсе невообразимая. Это был высокий и худой словно жердь индивид с длинными иссиня-черными патлами, белой, будто вымазанной в известке, физиономией и алым ртом, в котором, как у заправского вурдалака, жутковато посверкивали два острых клыка. Оделся упырь, что твой Шаляпин: в черный фрак с белоснежной манишкой и шелковым галстуком, лакированные штиблеты и черный бархатный плащ с кроваво-красной подкладкой.

На переднем пассажирском кресле восседала страсть какая красивая гражданка в мехах и огромной шляпе, подвязанной широким воздушным шарфом, видать, чтобы не сорвало при езде. Едва автомобиль остановился, барынька выскочила из него, скинула шляпу и меховой палантин, оказавшись простоволосой и одетой в белую, до бесстыдности прозрачную рубаху, через которую, словно сквозь пар в бане, было видать все ее заманчивые округлости.

Управлял «Бельвилем» невысокий щуплый субъект в ярко-желтом пиджаке, который, вкупе с суетливыми манерами и крикливостью, делал своего обладателя похожим на канарейку. Помимо дурацкого пиджака, внешность шофера разнообразил не менее дурацкий криво надетый, смятый и запыленный парик, очки с круглыми зелеными стеклами, как у слепого, и щегольские перчатки с отстрочкой и серебристой пуговкой на запястье.

Кенарь в парике выскочил из машины и, размахивая руками, принялся визгливо орать на застрявшего на заднем сидении мужика с лысиной и платком:

— Маркизов! Что вы расселись?! Велите этим идиотам ставить декорации!.. Нет! Вы только посмотрите, что эти болваны делают! Это же против света! Маркизов! Ну пошевеливайтесь, наконец! Вы же помощник режиссера!

Презрение, с которым были брошены два последних слова, навели Фоню на мысль, что с киношного языка переводятся они как «шпаныжник».

Нервный шофер меж тем продолжал лютовать и теперь набросился на мужика с чемоданом:

— Савушкин! Что с камерой? Надеюсь, все будет не как в прошлый раз? Вы проверили пленку?

Савушкин что-то пробурчал и принялся доставать из-под сидений какие-то палки и круглые жестяные банки.

Очкастый поворотился к упырю и, сбавив тон с гневного до слегка раздраженного, потребовал:

— Гражданин Дракула, извольте еще раз повторить текст! Вчера из-за вашей рассеянности нам пришлось переснимать семнадцать дублей!

После этого последнего сердитого наставления нервный кенарь метнулся к бабенке в прозрачной рубахе и принялся целовать ей руки.

— Фифочка! — воскликнул он, и голос его зашелся от восторга. — Ты так прекрасна, душа моя! И в кадре будешь просто ослепительна!

— Ах, Митя! — капризно воскликнула Фифочка. — Куда ты меня привез? Здесь грязь и заросли!

— Зато здесь такая атмосфера! — ликовал шмырь в парике. — Это же настоящая Европа!

— Это московские задворки! — топнула ногой полуголая красавица. — Подай мне палантин, Митя! Я замерзла!

Кенарь принялся кутать капризную бабу в меха, а та распалялась все больше:

— Прекрати меня лапать, Митя! Что за пошлые манеры?! На нас все смотрят!.. Ах, Митя! Я так не могу работать! Я не желаю, чтобы на меня глазело всякое мужичье!

Фифа указала рукой в сторону цитадели Семки-Златоуста, из окон которой таращились бандиты, обалдевшие от внезапного нашествия на их территорию каких-то скоморохов.

На крыльцо дачи в сопровождении нескольких приближенных вышел косноязычный главарь.

— К-к-кт-то? — грозно вопросил он и пнул своего помощника Петьку Сопача, приказывая тому вступить в переговоры с непрошеными гостями.

— Вы хто такие? — гнусаво растягивая слова, спросил Петька и сплюнул сквозь щербатые зубы.

— Мы, товарищи, снимаем пролетарское кино, — охотно объяснил Маркизов. — Революционная история про то, как румынское трудовое крестьянство и прогрессивная научная интеллигенция порешили осиновым колом угнетателя и кровопийцу графа Дракулу. Вот, товарищи, можете убедиться, у нас и мандат от наркомата просвещения имеется.

— Че? — переспросил Петька, надвигаясь на помощника режиссера и потирая кулаки. — Какое такое кино-вино? Мотайте отседова!

Маркизов испуганно заморгал и попятился.

— Но, товарищи!.. Как… Как же так?! — залопотал он. — У нас же мандат!..

Вперед выступил субъект в желтом пиджаке и решительно отстранил горе-переговорщика.

— Что это еще за возражения! — наскочил он на дюжего Петьку. — Кино, товарищи, это важнейшее из искусств! Так сам товарищ Ленин сказал![104] И вообще, товарищи, съемки согласованы с участковым милицейским комиссариатом! — Тут очкарик на полном ходу сменил интонацию со скандальной на елейную. — Граждане, мы вам совсем не помешаем! Более того, мы будем рады, если вы сами примете участие в съемках! — Он отскочил на шаг, сложил большие и указательные пальцы рук квадратом и, глянув сквозь него на Петьку, возопил будто оглашенный: — Боже, какой типаж!

Петька шарахнулся от полоумного и вопросительно посмотрел на Златоуста.

Из всей болтовни фраера осторожный вожак уяснил главное: попытайся они выставить циркачей вон, те вернутся с милицией. Такая перспектива Златоуста совсем не прельщала, поэтому он счел за лучшее согласиться на временные неудобства, тем более и ребятам какое-никакое развлечение будет. Нехай позабавятся парни! Бандитский главарь кивнул и ушел в дом, а вся банда высыпала на двор.

Тем временем к главному киношнику подошел начальник по инвентарной части.

— Товарищ режиссер, — спросил он, закуривая, — куды задник-то ставить?

— Что значит «куды»? — снова принялся кипятиться кенарь. — На фоне буковой аллеи, разумеется!

Его собеседник почесал затылок и недоуменно оглянулся.

— Да где ж здесь буки-то? — не понял он.

— Вы тупица! — завизжал режиссер. — Вон же они! — он тукнул пальцем на густые ивовые заросли прямо напротив окна златоустовской дачи. — А кресты и гроб тащите на ту сторону. Там крапива по пояс, как на настоящем английском кладбище. И свет! Свет выставьте! Где осветитель?

— Котов, подь сюды! — не вынимая из зубов папиросы, крикнул начальник чернорабочих и махнул рукой молодому задорному парню.

Тот резво подбежал.

— Товарищ режиссер велит выставить свет туды и туды, — объяснил начальник, кивая на указанные очкастым скандалистом направления.

— Это ж как же я тудысь и тудысь провод докину? — язвительно поинтересовался осветитель.

— Господи! Что за идиоты! — режиссер заломил руки, едва не сбив с головы парик. — Поставьте динаму за домом, тогда проводов в оба конца хватит.

— Легко сказать поставьте! — возмутился осветитель. — Она весит-то сколько! Пупок развяжется такую дуру таскать!

— А вы вон рабочий класс привлеките, — тут же предложил режиссер и сам обратился к бандитам: — Граждане, вы же хотите поучаствовать в съемках пролетарского кино? Нужно выставить оборудование и декорации, а потом мы вас загримируем и выдадим колья. Будете играть восставшее против помещика-вампира трудовое крестьянство.

Бандиты замялись, а потом пятеро самых молодых, включая Фоню, пошли помогать грузить и расставлять киношное барахло. В доме и на крыльце, помимо Златоуста, оставалось еще полдюжины вооруженных крепких мужиков.

Киношники рассредоточились вокруг дачи и принялись вместе с добровольными помощниками налаживать там картонные декорации и оборудование. Между ними метался взмыленный помощник режиссера, очевидно всем только мешавший бесчисленными указаниями и советами. Савушкин установил свой чемодан на треногу и теперь с озабоченным видом перебирал жестяные банки. Дракула, стоя спиной к даче, самовлюбленно смотрелся в вынутое им из кармана зеркало и репетировал то сатанинский оскал, то соблазнительную улыбку, то выражение смертной муки. Режиссер собачился с капризной Фифой. В общем, обстановка была самая что ни на есть творческая, даром что почти все участники съемочной группы являлись сотрудниками Московского бюро уголовного розыска. Исключение составляли лишь Руднев, Белецкий и Фифа Эпельгольц.

На своем участии в операции Эсфирь Шимоновна настаивала так категорично, что отговорить ее не смог не только Руднев, но даже и не склонный к сантиментам товарищ Трепалов.

— Если среди вас не окажется женщины, это будет выглядеть подозрительно, — решительно заявила она. — Кроме того, я стану отвлекать головорезов, и вы сможете окружить их незаметно.

На саркастический вопрос бывшего гальванера о том, как именно гражданка Эпельгольц собирается отвлекать бандитов, та высокомерно фыркнула, удалилась в свою гримерную, а потом вернулась одетая в пеньюар, прозрачный до такой степени, что у начальника УГРО дух захватило и он был вынужден признать, что в таком костюме товарищ актриса и впрямь станет служить серьезным отвлекающим фактором.

Надо отметить, что участие в подготовке операции принял буквально весь коллектив театра имени II Всероссийского съезда Советов. Версальский раздобыл у хроникеров настоящую камеру, а Толбухин за ящик контрабандного коньяка неизвестно где одолжил великолепный «Делоне-Бельвиль». Актеры и кулисная обслуга собрали реквизит и подобрали костюмы для главных действующих лиц.

Особый ажиотаж вызвал вопрос о том, как загримировать Руднева и Белецкого. Необходимость этого возникала из того предположения, что раз участвующий в ночном нападении на Дмитрия Николаевича автомобиль обнаружился у бандитов, возможно, среди них же находятся и сами участники нападения, наверняка знавшие в лицо свою несостоявшуюся жертву, а заодно и того, кто вместе с ней коротал вечер в кабаке.

Не знавшие чура в своем творческом самовыражении актеры предлагали перевоплотить Дмитрия Николаевича в старца-горбуна, а из Белецкого и вовсе сделать женщину, но тут вмешался психолог Савушкин и заявил: чтобы сделать человека неузнаваемым, достаточно нескольких ярких и несуразных деталей. Найти таковые для Руднева труда не составило, но на высокую и узкую комплекцию Белецкого подобрать что-то, что впоследствии не сковывало бы ему движений, оказалось совсем непросто. Отвергнув римскую тогу, монаший подрясник и доспехи из папье-маше, остановились на классическом фраке и плаще, который кто-то из актерской братии удачно додумался дополнить гримом трансильванского монстра.

Возня киношников длилась уже с четверть часа, когда препирательства режиссера и полуголой актерки достигли своего апогея. Своенравная баба влепила кенарю звонкую оплеуху, разрыдавшись, кинулась в автомобиль и велела немедленно отвезти ее домой. Один из чернорабочих сел за руль, и через мгновенье сверкающий «Делоне-Бельвиль» исчез среди зарослей.

Вконец рассвирепевший режиссер обрушил весь свой гнев на Маркизова.

— Когда, наконец, можно будет снимать? — заорал он.

— Так ведь… Как же теперь можно? — пролепетал помощник. — Ведь Эсфирь Шимоновна изволили…

— Что Эсфирь? Что?! Черт с ней, с истеричкой! — перебил режиссер. — Кладбище готово? Я спрашиваю, готово ли кладбище и свет?!

Развалистой морской походкой подошел начальствующий по декорациям.

— Все готово, — заверил он.

— Тогда по местам и начинаем! — пролаял режиссер. — Товарищ Дракула, вам особое приглашение нужно? Идите и полезайте в гроб! Только смотрите не порвите обивку, он арендованный. И свет! Свет! Больше света!

Дракула и главный по технической части пошли за дом, на углу которого подле прилаженного к водостоку прожектора беспокойно переминался с ноги на ногу осветитель.

У крыльца остались только режиссер с помощником и чудно одетый мужик с чемоданом на треноге.

— Савушкин! — гаркнул режиссер. — Вы что, еще не готовы?!

Савушкин виновато потупился, снял свою несуразную кепку и утер ею лицо.

— Тут такое дело, товарищ режиссер, — промямлил он, — я пленку забыл заменить.

— Так меняйте! — взревел режиссер. — Чего вы ждете?!

— Да как же я ее тут заменю? Она ж засветится. Мне темная комната нужна, — не смея поднять глаз, проблеял Савушкин.

Режиссер поворотился к помощнику и протянул к нему руки так, будто намеревался схватить за горло.

— Почему вы не проверили, Маркизов?! — прохрипел он, надвигаясь на потенциальную жертву.

Маркизов отскочил и замахал руками.

— Товарищ режиссер! Товарищ режиссер! Подождите! Сейчас все решим! — затараторил он. — Попросим товарищей пустить нас к себе. Наверняка у них найдется какой-нибудь чулан… Вы позволите нам на минуточку войти, товарищ? — обратился он к подпиравшему крыльцо Петьке Сопачу. — Нам только пленку заменить.

Несколько секунд атаманов заместитель колебался, потом сплюнул и прогудел сквозь зубы:

— Ну захо́дьте…

Савушкин суетливо попытался разом подхватить и чемодан, и жестяную коробку, но рук ему не хватило.

— Идите, я донесу! — цыкнул на него режиссер. — Маркизов, вы тоже идите, поможете.

Трое киношников, в затылок которым шумно сопел Петька, прошли через сени и оказались в большой прокуренной комнате с русской печью, заплеванным полом и длинным грязным столом, на котором стояло несколько стаканов, початая четвертная бутылка с мутным самогоном и миска с солеными огурцами. Златоуст и еще двое угрюмых мужиков пили и резались в карты.

В комнате было два окна, выходивших на одну сторону, и вторая, задвинутая на амбарный засов дверь, расположенная у дальней от входа стены. У ее косяка стоял поигрывавший полуаршинным ножом крепкий верзила. Последний из шестерых бандитов, плотно сбитый невысокого роста малый, стоял в простенке окон и наблюдал за происходящим снаружи.

При появлении творческой троицы все находившиеся в комнате подобрались. Сидящие у стола прервали игру, подпиравший косяк верзила ухватил нож, как для удара, дежуривший у окна поворотился внутрь комнаты и вынул из-за пазухи наган.

Петька пихнул Савушкина в спину, так что того под тяжестью ноши вытолкнуло на середину комнаты. Споткнувшийся об него режиссер выронил жестянку и, чтобы не упасть, ухватился за угол стола. Маркизов отшатнулся и уперся спиной в дуло маузера, оказавшегося в руке у Петьки.

— Ой! — испуганно вскрикнул помощник режиссера. — Извините! Мы не вовремя?.. Нам бы только пленочку поменять… Чуланчик бы нам какой…

Трясущаяся рука Маркизова сунулась в карман, из которого торчал уголок смятого клетчатого платка.

Савушкин с обалделым видом опустил свой чемодан на пол и закопошился возле него.

Режиссер крепче вцепился в стол.

И тут произошло то, чего не ожидали не только бандиты, но и мнимые киношники.

С улицы выстрелили. В одном из окон вылетели стекла.

— Сдавайтесь, сволочи! — проорал снаружи сиплый от волнения голос Котова.

Все последующее происходило одновременно и заняло не более четверти минуты.

Ошалелый от внезапности Петька дернул курок своего маузера.

Савушкин метнулся под ноги тому бандиту, что стоял в простенке, свалил его, ухватил руку с наганом, не давая открыть стрельбу, и оба они, сцепившись, покатились по полу.

Руднев опрокинул стол на трех собутыльников, выдернул из подмышечной кобуры револьвер и выстрелил в палившего по окнам Петьку.

Под мощным ударом слетела с петель дверь черного хода, и в комнату вломился Белецкий. Неуловимым стремительным движением он разоружил кинувшегося на него с ножом бандита и, схватив его за грудки, швырнул на выбиравшуюся из-под опрокинутого стола троицу.

За окнами слышались крики и выстрелы, потом они разом стихли, и в дом ворвались несколько сыщиков во главе с Трепаловым.

Пятеро бандитов, включая Семку Златоуста, оказались обезоружены и закованы в наручники. Петька Сопач с простреленным плечом скулил и матерился в углу. Его тоже скрутили, не проявляя к раненому никакой жалости.

Все было кончено. Все до единого участники банды Златоуста — и те, что оставались в доме, и те, что находились вне его, — были схвачены. Победа сыщиков была полной, но безрадостной, потому как ценой ее стала жизнь инспектора Маркизова, в спину которого вошла пуля, пущенная в упор Петькой Сопачом.

— Какого же ты, Котов?!. — будто через силу выдавил Александр Максимович, свирепо и горько глядя на бывшего революционного рабочего.

Семен Гаврилович, какой-то весь потерянный и ошеломленный, стоял над распростертым на полу телом Велизара Евграфовича.

— Я хотел их, гадов, штурмом… — оглядываясь на товарищей ищущим поддержки взглядом, пробормотал Семен Гаврилович.

Голос двадцатилетнего борца за народное счастье осекся, губы задрожали. Расталкивая скорбно молчавших товарищей, Котов выскочил из дома на крыльцо и завыл, размазывая по щекам крепкими пролетарскими кулаками злые жгучие слезы. Следом за ним вышел Руднев.

— Не казнитесь, Семен Гаврилович! — сказал он, тряхнув пролетарского сыщика за плечо. — Бог нам всем судья!

— Я в бога не верю! — огрызнулся Котов, не оборачиваясь и по-детски всхлипывая.

— Главное, чтобы он в вас верил, — тихо ответил ему Руднев, рассеянно глядя в упоительно высокое и пронзительно-голубое весеннее небо.