— Товарищ Горбылев, ну не мог я его приказа ослушаться!.. — Щекастый и румяный, словно с мороза, Маслаков едва не плакал. — Вы же его характер знаете! Он маузер вынул и сказал, что пристрелит и меня, и любого, кого возле дома заприметит. И пристрелил бы, ей-богу! Не терпит Петр Иванович охрану. Говорит, что она ему каторжный конвой напоминает…
Оправдания Маслакова, командира отряда спецохраны при ВЧК, понимания и уж тем более сочувствия у Горбылева не находили. Начальник особо секретного отдела только стискивал кулаки да время от времени цедил сквозь зубы:
— Заткнись, Маслаков, не то прям сейчас прибью!
Происходил этот надрывный диалог в мчавшемся от Лубянской площади по направлению к Покровскому бульвару штабном семиместном «Бюире», следом за которым ехал грузовик с вооруженными красноармейцами.
Вместе с чекистами в «Бюире» находились Руднев и Трепалов, которым Александр Федорович в нескольких отрывистых фразах объяснил, что на Покровском проживает некто Петр Иванович Лебедев, профессиональный революционер с 1879 года.
Начав свое служение делу освобождения трудового народа со швыряния самодельных бомб под ноги угнетателям, товарищ Лебедев постепенно отошел от идеологии тотального террора и ни много ни мало создал собственное течение, названное им геополитическим коммунизмом и имевшее своею целью объединить все страны Земли в единое пролетарское государство. По мнению товарища Лебедева, построение коммунизма в одной отдельно взятой стране не могло быть устойчивым и эффективным в долгосрочной перспективе.
Идеологическая платформа геополитического коммунизма большого количества сторонников не приобрела, поскольку ее понимание требовало серьезной подкованности в вопросах мировой истории и международного права, но была принята нынешними лидерами коммунистической России как достойный базис для выстраивания принципов международной политики молодой Советской республики, а сам Лебедев сделался основным консультантом наркомата иностранных дел и лично товарища Троцкого. Преисполненный уважения к идеям, а также к личным качествам и революционной одержимости товарища Лебедева Лев Давидович просил его принять пост заместителя наркома иностранных дел, но строптивый идеолог геополитического коммунизма отклонил предлагаемую ему должность, предпочитая оставаться независимым и свободным от обязательств светочем мировой революции.
Именно из-за этого гордого и своевольного характера, свойственного Петру Ивановичу еще во времена его анархистской молодости, а также вследствие благородного происхождения Лебедев еще на заре своей революционной карьеры получил псевдоним Герцог, которым величали его и сейчас, несмотря на ярую борьбу большевиков с любыми проявлениями сословного неравенства.
— Почему вы именно о Лебедеве подумали, Александр Федорович? — спросил Руднев начальника особо секретного отдела. — В криминальной среде Герцогов значительно больше, чем среди революционеров. И Балыба со своим приятелем Косторецким, очевидно, имели связи в уголовном мире.
— Лебедев был привлечен к делу о пропаже венца Барбароссы, — сухо пояснил Горбылев. — Планировалось, что именно Петр Иванович возьмет на себя переговоры с немцами в том случае, если до назначенного срока реликвия не будет найдена.
Автомобиль чекистов остановился на бульваре. Все ехавшие в нем высыпали наружу и кинулись к подъезду изящного трехэтажного особняка, где по распоряжению Троцкого создателю теории геополитического коммунизма была выделена служебная квартира.
У самого порога Дмитрий Николаевич на секунду замешкался и тревожно оглянулся. Горбылев проследил его взгляд и спросил:
— Что-то заметили?
— Да нет, просто адрес знакомый, — ответил Руднев. — В этом доме проживал граф Бестужев-Рязанский, в свое время курировавший строительство Дальневосточной железной дороги. По мнению Анатолия Витальевича Терентьева, неудачное покушение на графа, произошедшее на пороге этого особняка, — дело рук убийцы-невидимки. Это был один из считаных случаев его провалов. Граф остался цел и невредим, но, к несчастью, погибла малолетняя дочь Бестужева-Рязанского.
— Ох, не к добру вы этого душегуба помянули, Дмитрий Николаевич! — буркнул Трепалов и первым ринулся вверх по парадной лестнице.
Руднев, Горбылев и трясущийся от волнения Маслаков поспешили за ним.
Упоминание Дмитрием Николаевичем наемного убийцы и впрямь оказалось пророческим. Идеолог всемирного коммунистического единства с простреленной головой лежал посреди своего аскетичного, доверху забитого книгами кабинета, со стен которого на бренное тело скорбно смотрели портреты Маркса, Дантона[96] и Платона[97]. В комнате стоял тяжелый гнилостный запах, свидетельствовавший о том, что тело пролежало тут точно не менее суток.
Поспешивший выйти из кабинета Руднев увидел через дверной проем, как Горбылев, лицо которого сделалось бледным и страшным, схватил за грудки помертвелого Маслакова и, выплевывая злые матерные ругательства, несколько раз так приложил командира спецохраны о стену, что тот, жалобно охнув, сполз на пол. Александр Федорович потянулся к кобуре, но Трепалов перехватил его руку и заломил за спину, а после грубо вытолкал начальника особо секретного отдела в прихожую к Рудневу.
— Охолоните-ка, товарищ Горбылев! — рявкнул бывший гальванер. — Степень виновности и меру ответственности Маслакова суд решать будет! Негоже нам — большевикам — своих товарищей, пусть даже и проштрафившихся, так вот, как собак уличных, стрелять!
Несколько секунд Александр Федорович смотрел на Трепалова бешеным ненавидящим взглядом, а потом разом обмяк.
— Пусти, матрос, руку сломаешь, — едва слышно хрипло прошептал он.
Александр Максимович разжал пальцы.
Горбылев некоторое время, потупившись, потирал плечо и молчал, потом поднял глаза и объяснил:
— Петр Иванович мне все равно что отцом был, жизни научил, в революцию вывел. Я ту сволочь, что его убила, вот этими руками придушу, — Александр Федорович показал сыщикам сильные, но слегка дрожащие ладони. — А Маслаков… Что уж тут?.. Герцог и впрямь охрану на дух не терпел… Спасибо, товарищ Трепалов, что не дали мне в угаре самосуд учинить…
Спустя полчаса в квартире идеолога геополитического коммунизма хозяйничала оперативная группа УГРО, а еще через полчаса тело убитого революционера в сопровождении команды из четырех красноармейцев было отправлено в судебный морг, и Дмитрий Николаевич смог присоединиться к осмотру места преступления.
В тот момент, когда Руднев вошел в кабинет, пролетарские сыщики с похвальной методичностью перетряхивали одну за одной все книги обширной библиотеки, перерывали шкафы и простукивали каждую пядь пола и стен по всей квартире.
— Бумаги ищем, — пояснил Трепалов. — Товарищ Горбылев сказал, что у Герцога должно было быть много записей и переписка обширная, но на столе нашлось лишь несколько несущественных документов.
— Так может, бумаги вынес убийца, как в Зубалове? — высказал предположение Руднев.
— Не думаю, — ответил Александр Максимович. — Стол, сами видите, так книгами завален, что большое количество бумаг не приткнуть, ящиков в столе нет. Ни полок пустых, ни шкафов, ничего такого мы не обнаружили. Не на полу же он бумаги сваливал, да и пыльно тут по углам, если бы что-то забрали, след бы остался. Думаю, имелся у Герцога тайник.
Дмитрий Николаевич согласился, что в таком случае версия с тайником вполне состоятельна.
— Что медэксперт сказал? — задал он следующий вопрос.
— Убит двое-трое суток назад. Стреляли с близкого расстояния, но не в упор, — Трепалов порылся в памяти и добавил со знанием дела: — Штанцмарки нет, но следы ожога имеются. Звука выстрела ни соседи, ни дворник не слышали и посторонних не видели. Скорее всего, снова невидимка, так его растак!
Старорежимный сыщик был бы и рад утешить своего пролетарского коллегу, да нечем было, поэтому Руднев только коротко кивнул и принялся осматривать кабинет.
Через пару минут он подозвал Трепалова и указал на простенок между двух небольших одностворчатых окон.
— Что это? — спросил он.
На пожелтевших обоях с затертыми золотыми лилиями кто-то написал химическим карандашом вразнобой около дюжины цифровых комбинаций. Некоторые из них, очевидно, были телефонными номерами, другие напоминали даты и время, были и такие, формат которых не угадывался.
— Это убитый записывал, — ответил Трепалов и переадресовал вопрос начальнику особо секретного отдела ВЧК, мрачно и молчаливо сидевшему в углу. — Товарищ Горбылев, объясните еще раз сами.
— Герцог не мог запоминать цифры, — вяло отозвался Александр Федорович. — Последствие контузии… Не помню, как это называется…
— Дискалькулия[98], — подсказал Дмитрий Николаевич рассеянно. — Я читал о таком, но столкнулся, должен признаться, впервые.
Руднев внимательно разглядывал надписи и пытался ухватить какую-то тревожно царапающую его мысль, но та скользила по самому краю сознания и никак не могла оформиться в конкретное и четкое понимание. Досадуя на себя за несообразительность, Дмитрий Николаевич достал блокнот и принялся переписывать в него цифры со стены.
Горбылев меж тем продолжал рассказывать про редкий недуг Герцога.
— Петра Ивановича ударило взрывной волной, когда он с товарищами в девятьсот седьмом году пытался взорвать карету начальника тюремного управления. Неудачно у них тогда все вышло, тюремного генерала в карете не оказалось, а из террористов только Герцог и уцелел, но и тот головой повредился…
Руднев встрепенулся и перебил:
— На кого, говорите, они покушались?
— На действительного статского советника Максимовича, — ответил Александр Федорович и добавил с эсеровским задором: — Этого сатрапа судьба трижды от бомбы спасала, но, как в народе говорят, сколько ни куковать, а к зиме отлетать…
— Подождите! — снова оборвал чекиста Дмитрий Николаевич. — Это тот Максимович, которого застрелили в церкви на пасхальной службе?
— Он, — подтвердил Горбылев. — Вы что, думаете, что между теми событиями и теперешним убийством Герцога есть связь? Так уж больше десяти лет прошло! Да и кто бы теперь, после победы нашей революции, взялся бы за тюремного генерала мстить?
— Про месть я не думаю, — возразил Руднев, — но связь между этими убийствами все-таки существует. Максимовича и Герцога, скорее всего, убил один и тот же человек — наш пресловутый наемный убийца без имени и лица.
— С чего вы, Дмитрий Николаевич, так решили? — вмешался в диалог Трепалов.
— Убийство Максимовича было в досье, составленном Анатолием Витальевичем Терентьевым.
— Эка! — присвистнул бывший гальванер и вопросительно взглянул на Горбылева.
— Были случаи, когда для ликвидации врагов трудового народа привлекались люди с криминальным опытом, — жестко ответствовал на этот взгляд Александр Федорович. — Вам, товарищ Трепалов, это не хуже меня известно!
— Мне не известно! — набычился бывший революционный матрос. — Наш брат, знаете ли, свою грудь подставлял! Мы не эсеры там всякие!
Руднев почувствовал, что обстановка опасно накалилась, и поторопился отвлечь начальника московских сыщиков, переключив его внимание на расписанные обои.
— Александр Максимович, нужно выяснить, что все эти цифры значат, — сказал он повелительно, — чьи здесь телефоны, что за даты. Главное, желательно понять, что весь остальной шифр значит.
Все еще пышущий негодованием в адрес чистоплюев-эсеров Трепалов неохотно обернулся к стене.
— Распоряжусь, — сердито буркнул он, и вдруг мрачное выражение его лица сменилось азартным. — Дмитрий Николаевич, — воскликнул он, — а я знаю, что вот это за координата такая!
Он указал на ряд из восьми цифр, разделенных тремя дефисами.
— Что? — нетерпеливо спросил Руднев.
— Это метка на ключе государственного хранилища. Фогт мне такие показывал.
— Уверены? — переспросил Дмитрий Николаевич.
— Да, чтоб мне провалиться! У меня до цифр память отличная! Никакой там акульей болезни!
— Дискалькулия, — машинально поправил Руднев и повернулся к Горбылеву: — Александр Федорович, как такое может быть? Герцог привлекался к расследованию?
Ответить чекист не успел. Разговор прервало появление одного из сыщиков.
— Нашли! — радостно сообщил конопатый улыбчивый парень в полинялой рабочей робе. — Нашли, товарищ Трепалов! Под половицами в отхожем бумаги схоронены были!
Горбылев сорвался с места, кинулся наперерез второму сыщику, пожилому и солидному, несшему в руках внушительную пачку документов, и забрал их у него.
— Вы позволите нам с этим ознакомиться? — с нажимом спросил Руднев, делая шаг в сторону чекиста.
— Нет! — отчеканил начальник особо секретного отдела, и взгляд его потяжелел. — Я изымаю бумаги. И приказываю вам, товарищи, до моих дальнейших распоряжений приостановить поиски венца Барбароссы, а также дознание смерти товарища Герцога.
Бывшего революционного матроса сорвало с якоря:
— Вот как! Почуяли, что дело дерьмом воняет, и решили сенцом закидать? Контрреволюция это, товарищ Горбылев!
— Молчать! — рявкнул чекист. — Выполняйте приказ, товарищ Трепалов! Не то за саботаж под трибунал пойдете!
— А ты меня не стращай! — не унимался пролетарский сыщик. — Не таких видывал! Я сейчас же иду к товарищу Дзержинскому и докладываю, что вы покрываете преступников и препятствуете расследованию, от которого судьба революции зависит!
Дмитрий Николаевич шагнул между спорщиками и положил руку на плечо Трепалова.
— Александр Максимович, нам будет разумнее поступить так, как велено, — отчетливо, едва ли не по слогам произнес он, глядя бывшему гальванеру прямо в глаза.
Тот стряхнул руку Руднева и открыл было рот, чтобы выпалить в ответ что-то гневное, но под твердым и умным взглядом старорежимца неожиданно присмирел.
— Я подчиняюсь приказу, товарищ Горбылев, — сказал Трепалов, не глядя на чекиста, — потому как вы уполномочены наркомом внутренних дел быть в этом деле старшим, но оставляю за собой право требовать проверки правомочности ваших решений и вашей личной партийной надежности.
— Это как считаете нужным, товарищ Трепалов, — процедил сквозь зубы Горбылев. — Прикажите вашим людям сейчас же покинуть место преступления, а все ваши протоколы оставьте. И вы, гражданин Руднев, свои записи тоже дайте-ка сюда.
Дмитрий Николаевич без всяких возражений выдрал из блокнота листок с переписанными цифрами и вручил начальнику особо секретного отдела.
Уже на улице, оставшись один на один с Рудневым, Трепалов накинулся на консультанта.
— Вы что же, Дмитрий Николаевич, в дрейф ложитесь и мне предлагаете?! Я несогласный! Не позволю УГРО будто собачку Жучку сперва подозвать и носом в след потыкать, а потом сапогом под зад обратно в конуру загнать!
Руднев невольно улыбнулся.
— Так ведь сыскных всегда легавыми называли, — усмехнулся он. — Чем же мы с вами, Александр Максимович, теперь не Жучки? Самые что ни на есть Барбосы-Шарики с исключительным нюхом.
— Ага! С нюхом, значит! — продолжал бушевать бывший гальванер. — Вот нам и отдали приказ у себя под хвостом вынюхивать!.. Вы, Дмитрий Николаевич, как хотите, а я от дела не отступлюсь! Понимаю, что вам как представителю контрреволюционного класса с ЧК ссориться не резон, потому не попрекаю. Но я — революционный матрос! Я за свободу трудового народа на штыки шел, так что амбиции своей не умерю!
— Да не горячитесь вы, Александр Максимович, выслушайте!
Трепалов недовольно смолк.
— Я вовсе не предлагаю вам отступаться, — заявил Дмитрий Николаевич, — но и на рожон переть глупо! Если ВЧК захочет замять дело, они не только представителя контрреволюционного класса, но и все ваше УГРО в порошок сотрут и по ветру развеют, так что следа не останется. Понимаете вы это?.. Вы Горбылева в предатели записали, а он, наоборот, своим приказом вас из-под удара вывел. Можно сказать, руки вам развязал.
— Да где ж развязал-то? — не понял Трепалов. — Он велел дело оставить!
— Он велел оставить дело о венце и об убийстве Герцога, но остальных нитей из наших рук никто не вырывает. Похищенные бумаги Дульского, перестрелка в лесу, убийца-невидимка, провокация, учиненная зарезанным филером, исчезновение Янсонса и адвоката, вчерашняя история с автомобилем у кабака — все это, с высокой степенью вероятности, звенья одной цепи, той самой, что к похищенному венцу тянется. Горбылев это отлично понимает и оставляет нам в этих делах полную свободу действий, а значит, дает возможность искать реликвию, но формально никаких чекистских тайн не касаться.
— Ох, Дмитрий Николаевич, мудрено все это! А ну как вы ошибаетесь? Горбылев сам сказал, что убиенный Герцог ему будто папаша родной, а тут выясняется, что и с убийцей тот якшался по молодости, и номер ключа отчего-то в его квартире оказался. Подозрения резонные возникают! Вот и решил комиссар, что пора кингстоны открывать и топить дело.
— Даже если и так, — упрямо настаивал на своем Руднев, — пока нас в трюме никто не запер, значит, остается возможность кингстоны перекрыть и воду откачать. Поплаваем еще, Александр Максимович!
— Плавает дерьмо, а корабли ходят, — сердито буркнул бывший матрос, но тут же деловито спросил: — Что предлагаете предпринять, Дмитрий Николаевич?