В допросной Руднева и Трепалова ожидали трое: конвойный красноармеец, товарищ Строкина и арестованный профессор.

Александр Максимович отпустил конвоира, деловито пожал руку чекистке и широким жестом предложил Рудневу принять инициативу на себя.

Опасаясь встретиться с Анной взглядом, Дмитрий Николаевич коротко ей кивнул и выдвинул для себя стул таким образом, чтобы, сев, оказаться к женщине спиной. Строкина выглядела абсолютно бесстрастно, но тоже старалась в сторону консультанта не смотреть.

Воззвав к своему профессионализму, Руднев сосредоточился на Верховском.

Адриан Ростиславович, которому, судя по данным личного дела, только-только перевалило за пятьдесят, выглядел дряхлым старцем. Дело было не в его болезненной худобе, понурых плечах, седых волосах и желтоватом осунувшемся лице с впалыми щеками и плотно сжатыми сухими белесыми губами. Стариком этого человека делал его взгляд.

Запавшие слезящиеся глаза профессора, такие же светлые, как и у его дочери, тускло смотрели в одну точку и не выражали ничего, кроме утраченной веры и потерянной надежды. В них не было ни боли, ни отчаяния, лишь безысходность и неспособность противостоять гнету судьбы. Казалось, что это был взгляд сломленного, обреченного на смерть человека, давно ожидающего своего конца как избавления от тягостной и постылой жизни.

— Адриан Ростиславович, — обратился к арестованному Руднев. — Адриан Ростиславович!

Верховский вздрогнул, словно его разбудили, и с явным усилием сосредоточился.

— Что?.. — хрипло, едва слышно откликнулся он.

— Меня зовут Дмитрий Николаевич, — назвался Руднев, он старался говорить как можно ровнее и внятнее. — Я хочу задать вам несколько вопросов, Адриан Ростиславович. Для начала скажите, вам стали передавать домашнюю еду? Ваша дочь Ирина Адриановна оформила соответствующее прошение.

Взгляд профессора сделался испуганным.

— Ирочка? — прошелестел он, и губы его задрожали.

Подпиравший стену Трепалов выругался по матери.

— Вы что с ним сделали?! — набросился он на Строкину. — Он же навроде контуженый! Как его допрашивать теперь?

От грозного окрика Александра Максимовича Верховский сжался и тихо заплакал, поскуливая, словно раненая собака.

Руднев скрипнул зубами.

— Здесь есть врач? — спросил он через плечо.

— Фельдшер есть, — отозвался бывший гальванер.

— Позовите! Скажите, что тут пациент с признаками психоза. И велите чая принести, горячего и сладкого.

Александр Максимович распорядился, и через пять минут в допросную вкатился плотный суетливый субъект в пенсне и с чемоданчиком. Бормоча себе под нос: «Так-с… Однако-с… Интересно-с…», фельдшер проверил профессору пульс, заглянул в глаза, даже молоточком по колену постучал.

— Я бы рекомендовал госпитальное лечение, а после восстановление на водах, — авторитетно заявил эскулап, но, встретившись со свирепым взглядом Трепалова, поспешно скорректировал свои назначения: — Я впрысну камфору.

Тут вошел конвойный, неся кружку, от которой шел густой ароматный пар, и фельдшер оптимистично добавил:

— Чай тоже будет полезен.

Однако ни камфора, ни чай сознание в профессоре не пробудили. Правда, плакать и вздрагивать от всякого звука он все-таки перестал и теперь замкнулся на какие-то свои мысли, которые, судя по гримасам, то и дело искажавшим скорбное опалое лицо, беспокоили и удручали его нездоровый ум.

— Э-эх, приплыли! — безнадежно махнул рукой Трепалов. — Совсем с реек съехал! Попробую настоять, чтобы его в лазарет определили. Глядишь, там оклемается!.. Идемте, Дмитрий Николаевич, чего время-то зря терять! Все одно ничего он нам в этаком помрачении не расскажет, — Александр Максимович обернулся к чекистке и спросил злобно, с претензией: — Вы, товарищ, за каким бесом нам этого убогого сюда привезли? Этакий свидетель, считай, саботаж расследованию!

— Я сделала, что смогла, — сухо отозвалась Строкина, бросив на Руднева взгляд исподлобья.

— Что смогла! — передразнил Трепалов. — Хреново смогла! Забирайте его обратно!

— Подождите, Александр Максимович, — вмешался Руднев, — уж если профессор здесь, стоит попробовать поговорить с ним.

Перелицованный в сыщика моряк буркнул что-то сердито-невразумительное, но возражать не стал.

Дмитрий Николаевич снова позвал Верховского, и тот, после нескольких настойчивых повторений его имени и отчества, наконец обратил на Руднева внимание и озабоченно задал совершенно неожиданный вопрос:

— Вы разговариваете во сне, молодой человек?

— Домашние говорят, что случается, — ответил Руднев, едва приметным жестом подавая Трепалову и Строкиной знак молчать.

— Это плохо… — сокрушенно покачал головой профессор. — В народе говорят, что если спящего человека взять за мизинец и спросить о чем угодно, он обязательно расскажет всю правду… Представляете, какая незадача?.. Не хочет, а расскажет… Все, как на духу…

— Какую правду, Адриан Ростиславович? — осторожно спросил Руднев.

— Так в том-то и вопрос, какую?.. Он же спит, человек-то, и за себя не в ответе… Всякую может рассказать… Потому я и не сплю… Руки себе кусаю, чтобы не спать…

Верховский задрал рукав посерелой рубахи, и на его худом предплечье стали видны воспаленные следы зубов. Профессор, видать, и впрямь до крови кусал себе руки.

— Что за правда? — повторил свой вопрос Дмитрий Николаевич, вздрогнув от увиденного.

Верховский хрустко рассмеялся.

— А вы, молодой человек, какую знать хотите? Ее сейчас много разной стало. Одну в декретах пишут, другую в протоколах фиксируют, третью в камере на стене царапают…

— Ту, что вам спать не дает, — пошел ва-банк Руднев.

Адриан Ростиславович потер заросший седой щетиной подбородок, будто всерьез обдумывал заданный ему вопрос, а потом собрал лоб морщинами, вроде бы вороша что-то в памяти.

— Знаете, как в Библии? — спросил он и, пожевав губами, процитировал: — «Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода…»[94] У вас есть дети, молодой человек?

— Нет.

— А у меня дочь…

— Я знаю. Я с ней знаком. Очень милая девушка. Вы за нее беспокоитесь, Адриан Ростиславович? Что ей угрожает?

— За вину отцов до третьего и четвертого рода… — монотонно повторил профессор.

— В Библии есть и другие слова, — поторопился заговорить Дмитрий Николаевич, почувствовав, что разговор угасает и что сейчас Верховский снова впадет в прострацию. — «Сын не понесет вины отца, и отец не понесет вины сына…»[95]

— У меня нет сына, у меня дочь… — прошептал профессор.

Чувства и мысли в нем окончательно затухали, и вдруг, как это бывает со свечой, готовой совсем уж погаснуть, пламень его душевной боли взвился в последнем порыве, и Адриан Ростиславович надрывно прокричал:

— Правду ищете, молодой человек! Так это не ко мне! Мое имя Анания! Слышите?! Анания мое имя!

Верховский обхватил голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону, бормоча что-то нечленораздельное.

— Его бы прям сейчас в больничку, — хмуро проговорил Трепалов. — Видал я такое с людями, когда на «Екатерине Великой» минный запас рванул, а потом человечину с палубы собирали. Там мужики были крепкие, просоленные, но и те иные за борт кидаться норовили, а этот интеллигент — душа чувствительная… Проломит себе башку о стену или жилы на руке вконец перегрызет… Свидетеля потеряем… Да и не по-пролетарски это, эдак человеку душу выворачивать… Сможете решить вопрос, товарищ Строкина?

Через полчаса от Гнездниковского отъезжал санитарный автомобиль с красным крестом на боку, увозя профессора Верховского и конвоирующую его товарища Строкину в больницу имени Всемедикосантруда, что на Яузе, в которой имелось специальное отделение с изолированными палатами для пациентов, требующих особой охраны.

Вслед за тем покинули штаб-квартиру московских сыщиков и Руднев с Трепаловым. Эти двое направились на Лубянку, где их доклада дожидался начальник особо секретного отдела ВЧК товарищ Горбылев. Идти решили пешком, и, хотя Трепалов не преминул напомнить Рудневу взорванный «фиат», причина такого решения была не в отсутствии служебного автомобиля, а в необходимости обсудить результаты допроса профессора.

— Думается мне, Верховский уж точно в деле замешан, — начал разговор Александр Максимович. — Если и не сам украл, то, верно, был у вора подельником. И все как вы тогда сказали: принудили его, ухватив за больное место. Пригрозили чёй-то насчет дочки, он и сломался, а теперь еще и боится проболтаться. Так боится, что руки себе грызет! Жуть до чего довели!.. По-человечески-то, конечно, жаль его, но с точки зрения революционной справедливости никому и ни при каких обстоятельствах руку к народному добру тянуть негоже. Что скажете, Дмитрий Николаевич?

— Про революционную справедливость ничего не скажу, я привык о преступлениях судить в категориях юриспруденции. Там понятие справедливости отсутствует, — натянуто ответил Руднев, которого всякий раз коробило, когда Трепалов принимался разводить агитацию.

Александр Максимович счел за лучшее пропустить мимо ушей ершистую отповедь собеседника и, снизив идеологический градус своего вопроса, еще раз спросил:

— А касательно Верховского какое ваше мнение? Причастен он или как?

— Вероятнее всего, причастен… Нужно просить Горбылева, чтобы он позволил переговорить с профессором без Строкиной.

— Зачем? Думаете, без нее он вам покается? Чем же она ему, по-вашему, мешает?

— Она мешает не ему, а мне. Я не могу при ней заводить разговор о Балыбе и Янсонсе. Сами понимаете, ей о наших подозрениях знать незачем.

— Понимаю, — глухо проговорил бывший революционный матрос и в сердцах ударил мощным кулаком по мозолистой ладони. — Неужто правы вы, Дмитрий Николаевич, и в наших рядах этакая гниль прорасти успела?!

— Гниль, она во всяких рядах встречается, — философски заметил Руднев. — Важно ее вовремя найти и обезвредить, чтобы дальше не распространялась.

— Это верно… Так вы, значит, хотите Верховскому рассказать, что мы все знаем про комиссаров, и что гад этот Балыба сдох, и теперь ничего его дочке не угрожает?

— Вроде того…

Уловив в тоне Руднева нотки сомнения, Александр Максимович стрельнул в собеседника острым приметливым взглядом.

— Неуверенность в вас какая-то, Дмитрий Николаевич, — прямодушно заявил он. — Что не так-то?

— Меня смущают два момента, — признался Руднев. — Во-первых, мы не можем гарантировать безопасность Ирине Верховской, покуда не знаем, где Янсонс.

— Эка! — нахмурился начальник московских пролетарских сыщиков. — А я и не подумал! Верно говорите, Дмитрий Николаевич, бес его знает, где этот сукин кот притаился и чего еще замышляет… А во-вторых что будет?

— Во-вторых, мне кажется, что не все так просто с Верховским.

— В смысле, не так просто?

— В том смысле, что история его сложнее, чем нам с вами видится.

— Да с чего вы взяли?

— Интуиция, если угодно.

Трепалов скептически поморщился.

— Интуиция — это у бабки-гадалки. Вы мне, Дмитрий Николаевич, конкретный аргумент назовите.

— Хорошо! Будет вам конкретный аргумент, — ответил Руднев и, к изумлению Александра Максимовича, повернул к дверям храма Космы и Дамиана в Шубине, мимо которого они в тот момент проходили. — Подождите меня здесь минутку. Вам-то — большивику — в церковь заходить несподручно.

Дмитрий Николаевич вернулся очень скоро, имея при себе книгу в дешевом бумажном переплете.

— Это «Деяния святых апостолов», — пояснил он все еще недоумевающему Александру Максимовичу. — Если я правильно помню, оно должно быть где-то здесь…

Руднев принялся перелистывать страницы, быстро пробегая их глазами.

— Вот! — он ткнул пальцем в строчки. — Глава пятая… «Некоторый же муж, именем Анания, с женою своею Сапфирою, продав имение, утаил из цены, с ведома и жены своей, а некоторую часть принес и положил к ногам Апостолов. Но Петр сказал: Анания! Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому и утаить из цены земли? Чем ты владел, не твое ли было, и приобретенное продажею не в твоей ли власти находилось? Для чего ты положил это в сердце твоем? Ты солгал не человекам, а Богу. Услышав сии слова, Анания пал бездыханен…»

— И что вся эта поповская трепотня значит? — бывший гальванер начинал потихоньку закипать.

Руднев объяснил.

— Это притча о человеке, который не просто украл и солгал, но и утаил часть того, что принадлежало другим. Должен был отдать, но не отдал, понимаете теперь?

Александр Максимович снял фуражку и взъерошил себе волосы.

— Думаете, что профессор не просто помог умыкнуть венец, но и прикарманил его? — неуверенно спросил он.

Руднев пожал плечами.

— Честно сказать, Александр Максимович, не знаю. Но почему-то же он назвал себя Ананией.

Свой доклад Горбылеву сыщики начали с изложения подозрений о роли профессора Верховского в исчезновении реликвии. Гипотеза о том, что Адриан Ростиславович мог быть не просто сообщником грабителей, а самим похитителем, показалась Александру Федоровичу особенно перспективной.

— Выходит, Дмитрий Николаевич, — обратился он к Рудневу, не скрывая гордого торжества, — напрасно вы наших товарищей подозревали. Нет за ними никакой вины!

Дмитрий Николаевич отрицательно покачал головой.

— Вы, Александр Федорович, преждевременно снимаете подозрения с Балыбы и Янсонса. В отношении этих двоих показания Верховского — если это вообще были показания, а не бред тронувшегося умом человека — ничего не меняют. У них была возможность вынести венец, а у профессора не было.

— Верховский мог вынести драгоценность раньше! — не сдавался Горбылев. — В промежутке между тем, как венец вынимали для осмотра в последний раз, и тем, как обнаружилась пропажа. В соответствии с собственными признаниями Верховского, а также показаниями свидетелей и записью в журнале, профессор посещал хранилище за несколько дней до похищения, — Александр Федорович порылся в бумагах и зачитал: — «…с целью составления подробного описания сокровищ рода Виттельсбахов, изъятых в составе коллекции купца Семильянова». Направление подписано председателем комиссии по налаживанию международного золотовалютного обмена товарищем Петуховым.

— Александр Федорович, по тем же самым показаниям профессор не имел при себе ничего, кроме тетради и ручки, — перебил Руднев. — С ними он вошел в хранилище, с ними же и вышел. Куда он, по-вашему, корону спрятал? Другое дело, что именно тогда он мог переложить венец из одной ячейки в другую. Ведь его сопровождал только красноармеец из охраны, который следил исключительно за тем, чтобы профессор ничего по карманам не рассовал, а что и из каких ячеек тот берет и как потом все это обратно раскладывает, бойца не касалось.

Горбылев насупился.

— Ну хорошо! — сказал он так, будто шашкой рубанул. — С чего тогда ваш профессор себя называл этим… Как его? Черт!.. Анисий? Акакий?..

— Анания, — подсказал Руднев.

— Да! Анания!.. Вы же, Дмитрий Николаевич, говорите, что этот библейский персонаж поплатился жизнью за то, что прикарманил себе общественное добро?.. Хорошая, кстати, история для агитации в крестьянской среде. Дескать, еще Христос про колхозы говорил и несогласных ликвидировал.

От такой неординарной трактовки Нового Завета Руднев аж поперхнулся.

— Я не готов однозначно трактовать упоминание Анании, — сказал он, откашлявшись. — В конце концов, профессор мог просто раскаиваться в своем пособничестве ворам. Но если все-таки допустить, что он и впрямь имел в виду какое-то утаивание, я бы скорее предположил такой вариант. Верховский мог не просто быть пособником Балыбы и Янсонса, но и иметь прямую связь с организатором похищения, которого по какой-то причине считал правомочным владельцем венца. Например, это был тот самый орден Хранителей, к которому принадлежал профессор. Верховский или кто-то еще, замешанный в деле, придумал комбинацию с подменой ячеек и привлек нечистых на руку комиссаров… Сейчас я расскажу вам, Александр Федорович, что мне удалось узнать об их темных делишках, только мысль закончу… Как и было задумано, Верховский переложил реликвию, а Балыба или Янсонс ее вынесли, но вместо того, чтобы отдать заказчику, присвоили драгоценность себе, чем навлекли на себя его месть. Профессор же как-то обо всем этом узнал и теперь раскаивается, что по факту помог утаить реликвию от правомочного владельца.

— Тфу ты! — молчавший до сего момента начальник Московского бюро уголовного розыска в сердцах хлопнул себя по колену. — Я-то понадеялся, что вы, Дмитрий Николаевич, сейчас нам расскажете, где корону искать, а вы, извиняюсь, что юнга с портовой девкой! Уж всю обслюнявил, а толку никакого! Ну, скажем, верно вы все угадали, и дальше что? Мы ж от чего ушли, к тому и пришли! Знаем, кто и как дело провернул, а главного, где этот клятый кокошник, — ни сном ни духом! Ходим кругом да около!

— А вы, Александр Максимович, имеете что-то конкретное предложить? — ощетинился Руднев.

Горбылев ударил кулаком по столу и властно оборвал готовые перейти в конфликт препирательства.

— Неконструктивные прения требую прекратить! — Руднев с Трепаловым притихли. — Дмитрий Николаевич, прошу вас, не откладывая, провести еще один допрос Верховского. Стоит признать, что у вас это выходит значительно лучше, чем у нас. В общем, крутите профессора, как хотите, но разговорите его во что бы то ни стало. А вы, товарищ Трепалов, вплотную займитесь Хранителями. Заказчик венца может оказаться среди них, и, даже если и впрямь их кто-то обмишурил, они вполне могут догадываться, кто именно. Все ясно?

— Разговор с профессором, по крайней мере сейчас, не имеет смысла, — возразил Руднев. — Адриан Ростиславович едва вменяем. Чем сильнее мы станем на него давить, тем больше он станет замыкаться. Пусть побудет пока в больнице, подлечится. Когда немного придет в себя, переправим его вместе с дочерью в безопасное место. Думаю, уверенности в том, что ей ничего не угрожает, окажется достаточно, чтобы он во всем признался. Как бы там ни было, он не закоренелый преступник, а жертва фанатичных убеждений или вовсе жестокого шантажа и насилия.

Предложение Дмитрия Николаевича явно не понравилось Горбылеву. Он хмуро зыркнул на старорежимного сыщика из-под нахмуренных бровей, хрустнув пальцами, несколько раз сжал руку в кулак и наконец неохотно объяснил свои сомнения:

— Дмитрий Николаевич, а если он начнет откровенничать еще в больнице?

Руднев беспокойство чекиста понял.

— Вы опасаетесь, что всплывет нелицеприятная правда о ваших подчиненных? — спросил он с жестокой прямотой.

Александр Федорович принял вызов с похвальным достоинством.

— Да, гражданин Руднев, опасаюсь. Только совсем не потому, почему вы подумали. Если я действительно настолько ошибся в своих людях, я готов ответить за это по всей суровости революционного закона, но я не готов допустить, чтобы из-за двух мерзавцев и отступников на остальных моих товарищей легла тень недоверия. По-вашему, это бесчестно?

Руднев невесело усмехнулся.

— Боюсь, у нас с вами разные представления о чести, Александр Федорович, — сказал он. — Впрочем, должен признать, что и при старом режиме органы правопорядка не имели привычки выносить сор из избы и вопросы с паршивыми овцами в своих рядах предпочитали решать, так сказать, по-семейному. Думаю, во избежание разглашения нужно приставить к профессору лицо, которое станет ограждать его от лишних контактов, будучи при этом посвященным в суть наших подозрений. То есть нам нужно доверить нелицеприятную тайну кому-то еще, кроме нас троих. Человек этот должен быть надежным и неболтливым. Я бы предложил Строкину.

Дмитрий Николаевич и сам понимал, что, предложив Анну, лукавит против своей совести. Нет, он, конечно, ничуть не сомневался в ее верности революционным идеалам и способности молчать, но истинная причина выдвижения им кандидатуры Строкиной заключалась в том, что нахождение Анны в больнице с Верховским исключило бы возможность их с Рудневым встреч, которых Дмитрий Николаевич, надо признаться, откровенно опасался.

Горбылев думал не меньше минуты, стуча по столу карандашом и с таким ожесточением гоняя желваки, будто зубами перетирал камни.

— Хорошо, — решился он наконец. — Другого выбора у нас нет. Товарищ Строкина — человек исключительно надежный. Я лично съезжу к ней и все объясню.

На этом вопрос с профессором был закрыт, и Дмитрий Николаевич принялся рассказывать о событиях минувшей ночи. Про преследователей в автомобиле начальник особо секретного отдела так же, как и Трепалов, уже знал из доклада Строкиной, так что велел на этом не останавливаться, а вот откровения Лидии Жемчуговой потребовал пересказать максимально подробно. Опуская детали личной жизни баронессы Меллер-Закомельской, Руднев принялся рассказывать, но едва он дошел до сообщения, которое адвокат Косторецкий просил передать Балыбе, Горбылев закаменел лицом и хрипловато переспросил:

— Как вы сказали? Герцог?!

— Да, она сказала так, — подтвердил Руднев. — Вы что, Александр Федорович, знаете, кто это может быть?

Горбылев, не ответив, рванул трубку телефона.

— Маслаков? — проорал он кому-то на другом конце трескучей линии. — Кто у Петра Ивановича сегодня дежурит?.. Как никого?!. Да я тебя, Маслаков, лично расстреляю!..

Александр Федорович ударил по рычагу аппарата и тут же вызвал другой номер:

— Автомобиль! Срочно! — гаркнул он в трубку и схватил фуражку.