Руднев вернулся на Пречистенку, когда только-только рассвело. В доме было тихо. Никифор и женщины еще спали, а Белецкий пока не вернулся.

Дмитрий Николаевич прошел на кухню, пристроил на примус кофейник с ячменным кофе и отыскал под салфеткой несколько слегка подсохших пресных коржей, заботливо припасенных Настасьей Варфоломеевной для припозднившихся господ.

Ячменная бурда вкус имела унылый, но, по крайней мере, была горячей и вприкуску с хлебом казалась почти бодрящей. Однако как ни пытался Дмитрий Николаевич стимулировать в себе бодрость ума и духа, ни черта у него из этого не получалось. Напрасно он старался сосредоточиться на деле и черкал в блокноте, мысли его снова и снова возвращались к тем событиям, что произошли в маленькой неуютной квартирке, ютившейся в мезонине дома за Успенской церковью в Газетном переулке. И с каждым новым витком воспоминаний он все больше и больше чувствовал себя безответственным дураком.

Надо же было ему, давно уже не мальчику, но мужу, поддавшись нелепому порыву, не устоять перед желанием, родившимся не столько из истинного влечения к женщине, сколько из самой ситуации, в которой он и она оказались. Как в бульварном романе: доблестный герой и прекрасная незнакомка! Господи, какая глупость! Он ведь не рыцарь в сверкающих доспехах, а классовый враг, а она не дама под вуалью, а убежденный борец с контрреволюцией, да еще и ярая феминистка. Чего он, спрашивается, ожидал? Как мог забыться и обмануться ее и своей минутной слабостью? Как позволил себе разглядеть в этой женщине то, что она более всего скрывала и ненавидела? Как допустил, что его душа коснулась ее и без того искалеченной души и обожгла не страстью, но мукой?

Руднев мог еще долго корить себя и каяться, но тут пришел Белецкий и отвлек Дмитрия Николаевича от тягостных дум.

Обычно невозмутимо бесстрастный Белецкий имел такой удрученный и потерянный вид, словно обнаружил в своей корректуре пропущенную запятую. Не говоря ни слова, он достал из буфета чашку, налил себе подостывшего пролетарского кофе и, сев напротив друга, пару минут сосредоточенно разглядывал что-то в мутновато-бурой жиже.

— Я часто упрекал вас за легкомыслие и безответственность, Дмитрий Николаевич, — произнес он наконец, поднимая на Руднева усталый взгляд, — теперь вы вправе вернуть мне мои упреки.

— Ты до утра танцевал с мадмуазель Жемчуговой?

— Könnte man so sagen…[92]

— Рад за тебя. Она восхитительная женщина.

— Она свидетель по делу, осведомительница ЧК и соучастник — надеюсь, правда, невольный — какого-то преступного заговора, в результате которого зарезали того бедолагу, а вас едва не сгубили в тюрьме.

— Что это для тебя меняет, Белецкий?

Белецкий тяжело вздохнул и снова надолго замолчал.

— Она хочет уехать из России, — вновь заговорил он. — То ли в Риме, то ли в Париже у нее есть знакомые, которые смогли бы помочь ей там устроиться и вернуться на сцену. Для этого ей нужны деньги. Пять тысяч на паспорт, дорогу и на то время, пока не будет заработка. Полторы тысячи она уже собрала. У меня есть две с половиной тысячи личных накоплений… Не хватает еще одной тысячи. Вы дадите мне ее, Дмитрий Николаевич? Навряд ли я смогу вернуть…

Дмитрий Николаевич жестом оборвал друга.

— Дам…

Белецкий только благодарно кивнул, продолжать разговор было и тяжело, и незачем, поэтому он перевел тему.

— Судя по тому, что вы до сих пор не переоделись, вы и сами только что пришли, я прав?

— Как всегда, Белецкий.

— Надеюсь, вы передали от меня поклон Эсфири Шимоновне?

— Я был не с ней.

Белецкий удивленно поднял брови.

— Ваш ответ, Дмитрий Николаевич, означает, что вы были с другой женщиной?

— Ох, Белецкий! Не ты один был сегодня легкомыслен и безответственен. Я преуспел в этом куда больше.

И Руднев рассказал другу о своих ночных приключениях, начавшихся с преследователей в автомобиле и закончившихся выкинутой на лестницу шляпой.

От комментариев романтической составляющей этой повести Белецкий воздержался, а вот история с нападением его не на шутку обеспокоила.

— Дмитрий Николаевич, на вашу жизнь за два дня покушались дважды! Если и дальше так пойдет, вас не сегодня, так завтра убьют! Всякой удачливости есть предел! Я думаю, вам и впрямь стоит просить для себя охрану.

— Не уверен, что в сложившейся ситуации пара красноармейцев с винтовками послужат мне защитой, — возразил Руднев. — Чего доброго, они сами нас с тобой пристрелят как неблагонадежных. Нет, Белецкий, давай лучше рассчитывать на собственные силы и божью помощь. Тем более, я не уверен, что те типы в автомобиле пытались меня убить.

— Думаете, что это были случайные грабители, охотящиеся на посетителей кабака?

— Нет, я так не думаю… Строкина сказала, что автомобиль дежурил у «Калинки», пока мы с тобою там находились, то есть около двух с половиной часов. За это время из ресторана вышло немало тех, кто мог заинтересовать грабителей куда больше, чем я: и одеты вычурнее, и пьяные вдрызг. Так что поджидали они, скорее всего, меня, но вот убивать не собирались. Иначе бы стрельбу открыли и наверняка бы попали. А эти… Я даже не понял, что они сделали… Метнули что-то… И преследовать не стали…

Белецкий задумался.

— Дмитрий Николаевич, у меня есть совсем безумная идея, — сказал он наконец. — Вы говорили, что прежде чем услышали свист и удар о стену, человек в автомобиле сделал какое-то странное движение. Так похоже?

Белецкий поднял руку над головой и покрутил ею, вроде как готовился метнуть аркан.

— Пожалуй, — согласился Руднев. — Что же, по-твоему, по Плющихе разъезжают американские пастухи с лассо?

— Кто бы там ни разъезжал, он скорее был не с лассо, а с бола. Это такой ремешок с грузами на концах. Его раскручивают, швыряют, и он по законам физики наматывается на то, что задевает. Одно из древнейших охотничьих оружий. Вы не попались только потому, что наклонились к Строкиной, правда, при этом рисковали получить удар грузилом по голове. Но это просто случайность, а так, выходит, убивать вас и впрямь не собирались, а пытались поймать и обездвижить. Версия с бола объясняет и то, что вас не стали преследовать, когда вы свернули с улицы во внутренние дворы, там узко и много препятствий, а бола можно использовать только на открытом пространстве.

— Белецкий, это какой-то абсурд! Майн Рид и Фенимор Купер!

— Согласитесь, что история несостоявшегося спектакля с Лидией и зарезанным филером — еще больший абсурд!

Дмитрий Николаевич принялся барабанить пальцами по столу, а его взгляд сделался совершенно рассеянным.

— Знаешь, Белецкий, — произнес он задумчиво, — если помножить минус на минус, получается плюс.

— Дмитрий Николаевич, ваши метафоры иной раз для меня сложны. Растолкуйте, пожалуйста, свою мысль.

Руднев терпеливо объяснил.

— Каждая из этих историй в отдельности представляется нелепостью, но если обе они — звенья одной цепи, то в них появляется смысл.

— Я все равно не понимаю! — передернул плечами Белецкий. — Какой вы тут улавливаете смысл?

— Предполагаю, кто-то тем или иным способом пытается заставить нас действовать против нашего желания. Сперва был расчет на шантаж, а после — на физическое принуждение.

— Насчет шантажа уж больно натянуто, — не согласился Белецкий. — Если того филера зарезали, чтобы подставить вас, то почему местом для розыгрыша был выбран Староваганьковский переулок? Вы там не бываете. Да и вообще, то, что вы пошли за будущей жертвой, чистая случайность.

— Да нет же, Белецкий! Все было не так! По плану целью мистификации должен был стать ты, а я оказался в этой истории лишь по чистой случайности. Думаю, первоначальный замысел состоял в том, чтобы на глазах всей редакции «Московского листка» разыграть сцену ревности с тобой в главной роли. Поэтому местом действия и был выбран Староваганьковский переулок. Однако по непредсказуемому стечению обстоятельств я обнаружил Зябликова, который, видимо, во избежание каких-либо накладок решил проследить тебя от самого дома, поэтому и оказался на бульваре. Опытный топтун, вероятно, тоже заметил меня. Ну, или меня заметил тот, кто изображал извозчика. Так или иначе, спектакль у редакции не состоялся и заговорщикам пришлось импровизировать… Уж не знаю, почему Зябликов пошел тогда в ту квартиру и как его там подкараулил убийца, но по итогу филер оказался с перерезанным горлом, а я — перепачканный кровью.

— Подождите, Дмитрий Николаевич, подождите! — перебил Белецкий. — Так не сходится. По словам Лидии, мистификаторы должны были лишь изобразить несчастный случай, но никого не убивать!

— Зябликов так сказал Лидии, потому что сам был всего лишь статистом и не знал ни реальных планов заговорщиков, ни истинных причин заговора. Он и впрямь мог считать, будто дело в неуплаченном долге. А в действительности мотивы тут, скорее всего, совсем нешуточные. Я практически уверен, что судьба филера была предрешена. Предметом шантажа в любом случае должно было стать убийство. Так что фальшивой кровью дело бы не ограничилось, и злосчастного Зябликова убили бы в экипаже. Кроме того, для убийства была и еще одна причина. Я видел филера в лицо, значит, мог его найти, а тот, в свою очередь, мог указать на заказчика мистификации.

— Допустим, вы правы, Дмитрий Николаевич, — Белецкий все еще был преисполнен сомнений, — но кто из нас с вами в таком случае был целью шантажа? Вы или я?

— Возможны оба варианта, поскольку шантаж мог планироваться как прямой, так и косвенный. Простейшая схема — целью шантажистов был ты, поэтому тебя и пытались подставить под убийство. Более сложный вариант, если тебя подставляли, чтобы потом торговаться со мной за твою судьбу.

Белецкий задумался, а после сказал:

— Если так рассуждать, то шантажисты все-таки пытались добраться до вас, Дмитрий Николаевич. Будь это иначе, по вашей же логике, они бы вышли на меня со своими требованиями, когда вы оказались арестованы и отправлены в тюрьму. И сегодняшняя история с метателем бола ровнехонько в эту версию ложится: не вышло с шантажом, решили захватить в плен. Остается непонятным, кто эти люди и что им от вас нужно?

Руднев в ответ только развел руками:

— Понятия не имею! Но по здравом размышлении подобными способами могут добиваться только двух вещей. Либо от меня хотят каких-то сведений, которые я не стану давать по доброй воле. Либо от меня требуется сделать что-то такое, чего я точно делать не хочу.

— Думаете, это имеет какое-то отношение к украденной короне или убийце-невидимке?

Вместо ответа Дмитрий Николаевич поднялся, порылся в ящике буфета и достал оттуда альбом с набросками, один из тех, что всегда были рассованы в пречистенском доме по всем углам. Руднев выдрал из альбома чистый лист и вооружился вынутым из кармана вечным пером.

— Знаешь, Белецкий, а ведь тут всё и все имеют к этому отношение, — сказал он и принялся иллюстрировать свои соображения. — Начнем с пресловутого венца. — Руднев нарисовал смахивающую на театральный реквизит корону. — Даже если я ошибся, подозревая Балыбу и Янсонса в его краже, они все равно имеют к нему прямое отношение, поскольку именно они начали расследование, — Дмитрий Николаевич поставил на листе две жирные точки с соответствующими подписями и продолжил делать то же самое, вводя в свои рассуждения каждое новое лицо. — При этом Балыба, по свидетельству Жемчуговой, якшался с адвокатом Косторецким, а тот, в свою очередь, в прошлом прикрывал темные делишки аферистов, нынче пригревшихся на хлебных должностях в наркомате соцобеспечения, где, предположительно, дебютировал наш убийца-невидимка, — Руднев соединил точки линиями и дополнил схему изображением полумаски. — Между убийцей и подлецами-комиссарами прямой связи нет, наоборот, они его боялись, и, как мы знаем на примере Балыбы, совсем не напрасно. Есть еще кто-то, связанный и с чекистами, и с адвокатом, кого называли Герцогом и чья смерть, вероятнее всего, вынудила Янсонса и адвоката к бегству. Вполне вероятно, что Герцог — еще одна жертва невидимки… Так… Кто еще имеет отношение к венцу?.. Профессор Верховский, Фогт и эзотерик Аскольд. Первых двоих связывает не только Гохран и возможная причастность к краже, но также романтическая дружба их детей и таинственная секта Хранителей, членами которой являются профессор и Фогт-младший. Дальше… Аскольд… Тут возникает еще одна ветка нашей истории… Адепт пролетарского мистицизма дружен с подозрительно не вовремя убитым контрабандистом Киршнером, который в свое время подряжался эвакуировать партийные ценности из Исторического музея. Эвакуация не состоялась по причине скоропостижной смерти доверенного лица из числа сотрудников музея… Думаю, этим лицом был покойный директор, с которым товарищ Аскольд спорил из-за выставки… по времени события совпадают… Таким образом, наш Аскольд вполне мог быть в курсе партийной заначки, состоящей из культовых артефактов, и даже иметь на нее виды. Как бы то ни было, история с революционными сокровищами, начавшаяся полгода назад в музее, получила продолжение в Зубалове, где из сейфа Дульского украли список схронов и где снова отметился наш невидимка. Как видишь, Белецкий, круг замкнулся.

— А где, Дмитрий Николаевич, в вашей схеме шантажисты, зарезавшие филера и практикующие охоту на людей с применением дикарского оружия? — уточнил пунктуальный до дотошности Белецкий.

Руднев нарисовал еще несколько точек и линий.

— Тут мы имеем связь больше интуитивную и гипотетическую, — пояснил он. — Во-первых, Зябликов был завсегдатаем «Калинки» и его вполне мог знать и нанять адвокат Косторецкий. Тогда не исключен вариант, что организаторами мистификации были Балыба и Янсон, считавшие, что я знаю что-то про невидимку, и собиравшиеся вытрясти из меня эти сведения. Конечно, шантаж для этих костоломов — метод нехарактерный, в чем я имел несчастье убедиться на собственной шкуре, да и сегодняшнее ночное нападение при условии, что один из зачинщиков убит, а второй бесследно пропал, выглядит странно. Но я бы все равно эту версию со счетов не сбрасывал… Во-вторых, имя филера отыскалось в журнале убитых невидимкой врачей. И наконец, в-третьих, ты сам знаешь, что крайне редко несколько абсолютно независимых друг от друга преступных замыслов сходятся в одно время и в одной точке. Должно быть между ними что-то общее, какой-то единый пусковой момент. Как круги на воде. Каждая волна вроде и сама по себе, да только все они из-за одного брошенного камушка.

— Ваше художество больше похоже на паутину, чем на водяные круги, — заметил Белецкий.

— Пусть так, — согласился Дмитрий Николаевич, — но у паутины тоже есть исходная точка — паук. Если последовательно пройтись по всем нитям, рано или поздно до него доберешься. А мы с тобой пока и половины нитей нащупать не можем.

— Worauf warten wir dann noch, Dmitri Nikolajewitsch?[93] — невесело усмехнулся Белецкий. — Нужно идти нити нащупывать, да поторапливаться, не то паук сам инициативу проявит и доберется до нас первым.

Спустя пару часов друзья разошлись, каждый в поиске своей нити.

Белецкого Дмитрий Николаевич отправил в Зубалово, велев ему еще раз переговорить с кем только возможно, за исключением самого Дульского и Никитиных, которых Трепалов определил на временный постой в ближайшую часть железнодорожного охранения, где за главного был его приятель по службе на Балтийском флоте.

— Ты должен вычислить наводчика, — наставлял Руднев друга. — Знать про сейф и про отъезд старика мог только кто-то из своих. Скорее всего здесь замешана кухарка, но допросить ее пока, к сожалению, нельзя. Травма серьезная, и пострадавшая все еще не пришла в сознание. Опроси ее знакомых. В первую очередь, кавалеров: электрика и шофера. На последнего обрати особое внимание. То, что прежний его начальник оказался в числе первых жертв невидимки, кажется мне странным совпадением.

Сам же Дмитрий Николаевич, собравшись с мужеством и скрепя сердце, отправился в Гнездниковский. Перспектива встретиться там со Строкиной его откровенно страшила, поскольку после всего произошедшего он абсолютно не знал, как себя с ней вести, чтобы не усугубить причиненную ей боль и самому не оказаться в исключительно дурацком положении.

На его счастье, чекистки там не оказалось. Руднев прошел к Трепалову и с должными купюрами пересказал откровения Жемчуговой. Он также поведал о ночных преследователях и попросил немедленно начать розыск автомобиля с расколоченными фарами.

— Поиск уже начали, — неожиданно для Дмитрия Николаевича заявил начальник Московского бюро уголовного розыска и хохотнул. — Ваша горе-телохранительница уже обо всем доложила. Котов прочесывает все гаражи и механические мастерские, а Маркизов опрашивает дворников и уличных мальчишек. Думаю, к вечеру точно отыщем драндулет, чай не иголка… Меня куда больше волнует убитый Герцог. Кто это может быть, как думаете?

— Никак не думаю, — буркнул Руднев, пытаясь угадать по лицу и интонации собеседника, что еще сподобилась доложить товарищ Строкина.

— Эх, сейчас бы нам архив вашего друга Терентьева! — между тем продолжал Трепалов. — Глядишь, там бы и отыскался этот тип с буржуйской кличкой.

Ободренный тем, что Александр Максимович не проявляет признаков излишней осведомленности, как и с кем провел ночь старорежимный консультант, Руднев высказал свое мнение:

— Кличка Герцог, как и любая другая, означающая титул, частое явление в уголовной среде. Обычно так именовались вожаки того или иного ранга или признанные мастера какой-то криминальной профессии. Если учесть, что герцог — титул заграничный, можно предположить, что его обладатель специализировался на «чистом» ремесле. То есть это, скорее всего, шулер, аферист, возможно, скупщик краденых ценностей или произведений искусства.

— Скупщик нам бы подошел, — с энтузиазмом поддержал Трепалов, и тут его перебил телефонный звонок.

Александр Максимович с довольным видом выслушал чей-то краткий доклад.

— Как вы и просили, Дмитрий Николаевич, товарищ Строкина доставила к нам профессора Верховского, — сообщил он. — Поговорим с ним по душам, может, и про Герцога что узнаем. Идемте в допросную.