Он знал, что память рано или поздно подведет его под монастырь. Это обязательно должно было произойти, потому что память нарушала его душевное равновесие, а когда человек утрачивает равновесие, он может сделать неверный шаг и упасть… Оступиться, сорваться с каната и шлепнуться из-под самого купола на засыпанную опилками и мерзко воняющую зверинцем арену… Правда, если канатоходец достаточно искусен и опытен, он, скорее всего, успеет ухватиться за канат, подтянуться и продолжить свой полный опасности путь. Трюкач не разобьется на потеху злой толпе, но внутри него оборвется одна из ниточек, которой душа приторочена к бренному телу, и кто его знает, сколько этаких ниточек есть у смельчака в запасе…

Чепуха про пришитую душу циркача пришла ему в голову, разумеется, из-за Ницше. Вообще-то он не любил бессмысленных философских дискурсов, но кроме «Заратустры» в новой съемной квартире на книжной полке нашлись только томик до пошлости приторных стишков какой-то Аммонарии Запретной, очевидно, бездарной и непроходимой дуры, справочник садовода с безграмотными пометками на полях, реестр торговых судов «Астраханского коммерческого товарищества на паях» от 1894 года и мемуары некоего майора В. В. Козельского, графомана, который на семистах страницах обмусоливал события ста пятидесяти девяти дней обороны Порт-Артура.

Имея такой небогатый выбор, он остановился на Ницше, решив завтра же посетить книжную лавку и пополнить библиотеку чем-нибудь более приемлемым для досужего чтения. Чем-нибудь, что развлекало, а не уводило мысли в нелепые иррациональные дебри, блуждая в которых абсолютно невозможно оценить сложившуюся ситуацию объективно.

Он отложил мешавшего думать Ницше и принялся рассуждать. Положение, в котором он оказался, было для него исключительно непривычным, поэтому с трудом поддавалось осмыслению и анализу.

Покинув убогую квартиру матери, он сделался фантомом, реальность существования которого подвергалась сомнению даже теми, кто платил ему за его услуги. Конечно, время от времени он проявлялся в чьей-нибудь жизни, ведь кто-то должен был подавать ему обед или удовлетворять его мужские потребности, но эти «проявления» были такими зыбкими и эпизодичными, что моментально и бесследно вытравливались из сознания очевидцев. Для тех же, кто был ему не нужен, он и вовсе оставался невидимкой.

Он выбрал для себя такую форму существования в равной степени по причинам личным и профессиональным. Под личным он имел в виду все то, что остальные, обычные люди называли чувствами и привязанностями. Он таким брезговал. Эти чуждые для его идеальной стерильной сущности проявления человеческой природы воспринимались им как органические выделения чужого тела, соприкосновение с которыми было так же противно, как если бы на него надели чью-то потную рубашку или предложили отведать пережеванного хлеба.

Профессиональная причина была куда как очевиднее. Его ремесло было сродни охоте, причем не той, где веселая пьяная толпа на лошадях с гиканьем, перекрикивающим звуки рожков и собачий лай, несется через поля за обезумевшим зверем, а той, которая требует одиночества, терпения и скрытности. Так, если верить Фенимору Куперу, краснокожие американские туземцы охотились на бледнолицых носителей великой европейской культуры. Классик утверждал, что обожаемые им дикари умели виртуозно прятаться, и восхищался их способностями. Дурак! И индейцы его тоже дураки! Того, кто прячется, всегда можно найти, достаточно просто обладать здравым смыслом и наблюдательностью. А вот обнаружить фантом мудрено… Ведь как, право слово, уследить за тем, кто не отбрасывает теней на чужие жизни и не оставляет следов в чужой памяти, а значит, по стереотипным меркам обывателей и вовсе не существует?..

За дверью раздались шаги, и он вздрогнул. Раньше он никогда не вздрагивал от чужих шагов, ведь они его ни в коей мере не касались, а теперь… Теперь он не был в этом уверен, потому что шаги могли принадлежать тому, другому охотнику… Охотнику, умудрившемуся вычислить невидимого фантома каким-то математическим способом, которым астрономы, наблюдая общее движение небесных тел, умудряются обнаруживать светила, неразличимые даже в телескоп. Теперь этот второй охотник пытался высмотреть невидимку, чутко следя за всяким волнением вселенского эфира, вызываемым его действиями.

Он толком не мог сказать, откуда и в какой момент возникло это ощущение чужого неотступного внимания. Неосязаемое, оно, возможно, тоже было сродни астрономическому расчету, построенному на болезненном неприятии всякого интереса к его персоне. Но это ощущение было мучительно реальным и тягостно неотступным…

Шаги поравнялись с его дверью, а после начали удаляться. Тот, кому они принадлежали, поднимался на верхние этажи… Означало ли это, что они не принадлежали второму охотнику? Возможно, но не обязательно…

Все это из-за чертовой памяти! Он был уверен, что, если бы не колыхнул вселенную тем спонтанным убийством доктора, второй охотник утратил бы свою сосредоточенность и его внимание переметнулось бы на другой предмет, но проклятущая память принудила его совершить ошибку…

До того дня, когда взгляд его случайно упал на латунную табличку с указанием профессии, фамилии и научной степени, он никогда не вспоминал доктора, которого приглашала к нему мать в глупой надежде, что тот сделает ее сына таким же, как все. Роковой приступ памяти овладел им мгновенно, и его замутило от внезапно возникшей перед глазами картины: солидный интеллигентный человек в золотом пенсне заглядывает ему в глаза и выспрашивает про то, какой он нынче видел сон…

Он, конечно, знал, что память рано или поздно отпустит, что нужно только перетерпеть головную боль и бессонницу, но на этот раз приступ был слишком сильным и мучительным… И тогда он позвонил и записался на прием к этому интеллигентному доктору в золотом пенсне… Естественно, он нашел этому поступку рациональное объяснение: доктор наблюдал его еще тогда, когда он не был невидимкой и чисто теоретически мог узнать… Глупость, разумеется! Сколько лет прошло! Скольким убогим дуракам за это время доктор заглядывал в глаза… Но больная память не давала ему покоя…

Зря он пошел к доктору! Зря понапрасну потревожил вселенский эфир. Тот, кто охотился на фантом, почувствовал это колыхание и более уже в существовании фантома не сомневался.

Руднев вышел из дверей «Калинки» и оказался в кромешной темноте. Ночь была пасмурной и безлунной, фонари не горели, в окнах жилых домов в этот поздний час уже не горело ни единого огонька.

Вынырнув из безымянного проулка на Плющиху, Дмитрий Николаевич остановился в нерешительности. Можно свернуть направо, дойти до Девичьего Поля, оттуда поворотить к Зубовской площади, выйти на Пречистенку и через полчаса оказаться уже дома. А можно пойти налево и через Смоленскую-Сенную площадь по Новинскому бульвару дошагать до Большой Никитской, где на втором этаже доходного дома Кузнецова в квартире с невообразимыми сиреневыми обоями и бирюзовыми портьерами проживала прима театра имени II Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов великолепная Эсфирь Шимоновна Эпельгольц.

Руднев взглянул на часы. Было около половины второго ночи, а значит, актерская вечеринка в доме Фифы сейчас в самом разгаре. Дмитрий Николаевич живо представил себе, как звонит в дверь, как она открывается без всяких вопросов, как множество радостных и порядком уже пьяных голосов восторженно приветствуют его, знакомые и незнакомые люди радостно обнимают, целуют и хлопают по спине, а потом тащат за стол и наливают полный стакан сладкого белого вина, а то и просто самогона. Кто-то выбивает по клавишам рояля авангардную импровизацию, кто-то дергает струны гитары и, путаясь в словах, надрывно выводит бесконечный цыганский романс, кто-то жарко спорит о превосходстве гения Мейерхольда над гением Дягилева[90], кто-то хвастается палеткой грима от «Ля Дафин», купленной по баснословной цене у спекулянтов, кто-то врет о своих любовных похождениях, то и дело сбиваясь на сюжет «Огненного ангела»[91], кто-то рассказывает анекдот, слышанный всеми уже сотню раз, но все равно поддерживаемый дружным хохотом. В общем, все разом что-то говорят, шумят и смеются, отчего за столом царит сумбурное, но радостное настроение.

Голова Дмитрия Николаевича делается легкой и хмельной, и не столько от вина, сколько от этого самого настроения, которому он безотчетно поддается, и от того взгляда, которым смотрит на него сидящая на противоположном конце стола хозяйка вечера.

Ах, Фифа-Фифа! Эта женщина походила на первый порыв ветра, предвещающий грозу, на залп парадного фейерверка, на глоток ледяного пенящегося шампанского. Все в ней было светло, ярко и безудержно. И все это она изливала на него в своем сияющем взгляде.

Часам к четырем вечеринка бы достигла своего апогея, и тогда Фифа бы поднялась, топнула ножкой, стукнула кулачком по столу и выставила всю эту шумную, задорную, подгулявшую компанию за дверь, и они бы остались вдвоем… И это было бы так хорошо…

Руднев вздохнул и повернул направо. Идти к Фифе сегодня не стоило. В храм света и веселья нужно приходить с легким сердцем и беззаботными думами, а у него было беспокойно на душе и разум занимали совсем невеселые мысли.

Не успел он сделать и сотни шагов, как отчетливо понял, что кто-то следует за ним по пятам, стараясь оставаться при этом незамеченным.

Не оборачиваясь и не меняя темпа, Дмитрий Николаевич опустил руку в карман, где за подкладкой была припрятана бандитская финка, доставшаяся ему в качестве своеобразного подарка от Аркадия Францевича Кошко.

Искусством слежки или обратным ему искусством уходить от таковой Руднев владел неплохо. И хотя ему, конечно, было далеко до уровня мастерства его учителя, Анатолия Витальевича Терентьева, мгновенно и бесследно исчезнуть на темной улице труда для Руднева не составляло.

Выждав момент, когда фигура его оказалось скрыта в узкой полосе особо глухой тени, Дмитрий Николаевич мгновенно замер, отвернул лацканы пиджака, чтобы те скрыли белую рубашку, надвинул на лицо шляпу и скользящим движением шагнул к стене дома, полностью растворившись в ночном городском мраке.

Как и следовало ожидать, ошеломленный тем, что объект преследования испарился прямо на глазах, соглядатай, позабыв всякую осторожность, выскочил на середину тротуара и едва не бегом поспешил туда, где притаился и теперь поджидал его Дмитрий Николаевич. Фигура шпиона, одетого не то в длинное пальто, не то в шинель, была какой-то нелепой и почти жалкой. У Дмитрия Николаевича мелькнула догадка… Еще несколько секунд, и никаких сомнений в личности соглядатая у него не осталось.

Когда несуразная фигура поравнялась с Рудневым, тот стремительным движением выскочил ей наперерез, ухватил за плечо, толкнул к стене, впрочем не слишком сильно, и приставил финку к тонкой шее, беззащитно торчащей из поднятого воротника. Соглядатай не издал ни единого звука.

— Почему вы за мной следите? — тихо, но очень отчетливо спросил Дмитрий Николаевич.

— Уберите нож, товарищ Руднев! — в ответ ему строго приказала товарищ Строкина. — У меня маузер в кармане. Если бы мне это было нужно, я бы уже разрядила его вам в живот.

— А если бы мне было нужно, я бы метнул финку раньше, чем вы сообразили взяться за маузер, — парировал Дмитрий Николаевич, убирая нож, но не ослабляя хватки. — Так зачем вы за мной следите?

— Я вас охраняю.

У Руднева вырвался нервный смешок.

— Неужто в ЧК не нашлось более опытного телохранителя?

Строкина промолчала и сделала резкое движение, порываясь высвободиться. Дмитрий Николаевич разжал руку.

— От кого же вы пытаетесь меня охранять, мадмуазель… О, простите!.. гражданка Строкина?

— Я знала, что вы отправились в бандитский притон.

Женщина воинственно вздернула подбородок.

— А-а! — протянул Руднев, откровенно злясь на эту надменную и глупую пигалицу. — От уголовников, значит. А позвольте вас спросить, вы хоть раз с ними дело имели? Это совсем не то же самое, что выгонять интеллигентов из квартир или арестовывать ветхих статских советников.

— Ветхих статских советников охраняли юнкера с пулеметами, — прошипела Строкина. — Вам с таковыми приходилось иметь дело, гражданин выгнанный из дома интеллигент?

Она хотела сказать что-то еще, но тут послышался звук мотора. С той стороны, откуда пришел Руднев, из переулка на Плющиху выехал автомобиль и медленно покатился в их направлении.

Руднев и Строкина замерли и подались глубже в тень.

— Я, кажется, видела этот автомобиль возле «Калинки», — прошептала Строкина. — Он был там все то же время, что и вы.

Автомобиль приближался. Руднев понимал, что, если это по их душу, то покуда они еще не видны, но меньше чем через минуту попадут в свет фар. Дмитрий Николаевич оглянулся по сторонам. Через три фасада вверх по улице он заметил арку, узкую для автомобиля. Не выжидая более ни секунды, он схватил Строкину за руку и кинулся в направлении спасительного хода, увлекая женщину за собой. Та, похоже, поняла его маневр и не отставала, несмотря на свое длинное неуклюжее пальто.

Едва они выскочили из густой тени, автомобиль взревел и резко набрал скорость. Теперь уже стало окончательно ясно, что их преследуют.

До арки оставалось совсем ничего, когда темная ревущая машина оказалась практически рядом.

— Живее! — крикнул Руднев.

Вместо того чтобы бежать быстрее, Строкина выдернула руку из его хватки. Дмитрий Николаевич подумал, что женщина споткнулась и упала, но оказалось, что революционная воительница, выхватив упомянутый ею маузер и припав на одно колено, целит в преследователей.

— Бегите! — резко бросила она Рудневу.

— Дура! — рявкнул тот в ответ, пытаясь подхватить хрупкую чекистку под мышки.

Автомобиль теперь был уже настолько близко, что стали видны его открытый верх, водитель и пассажир на заднем сиденье.

Автомобиль притормозил. Пассажир поднялся в полный рост и произвел какие-то странные пассы руками. Раздался резкий, непонятной природы свист. Что-то рассекло воздух над головой Дмитрия Николаевича, ударило по стене и откололо от нее известку. Руднев упал на свою телохранительницу, прикрывая женщину собой. Тут же прогремел выстрел. Звонко лопнуло стекло, и одна из фар погасла. Руднев дернул из-за подкладки финку и метнул ее во второе дьяволово око. Наступила мгла, в которой кто-то досадливо и яростно выругался.

Дмитрий Николаевич вскочил на ноги, обхватил Строкину за талию и поволок к спасительной арке, так что женщина едва могла касаться ногами земли. Впрочем, она уже больше не упиралась, и, когда они оказались во внутреннем дворе, Руднев предоставил строптивой валькирии возможность перемещаться самостоятельно.

Некоторое время Дмитрий Николаевич вел свою спутницу через лабиринт внутренних дворов, все более удаляясь от Плющихи и путая след. Надо сказать, что бывший граф Руднев-Салтыков-Головкин, он же внештатный консультант Московской сыскной полиции, отлично знал Москву, причем не только ее парадный фасад, но и совсем не авантажные задворки.

Наконец Руднев остановился и, тяжело дыша, прерывисто проговорил.

— Можно передохнуть… Теперь они нас не найдут.

Строкина присела на ступени черного хода и сложила руки на коленях. Ни дать ни взять образцовая гимназистка! Только вот маузер в ее кармане по деревяшке стукнул.

— Вы знаете, кто это был? — спросил Руднев, выровняв наконец дыхание.

Женщина отрицательно помотала головой.

— Машину тоже не разглядели?

Чекистка снова сделала отрицательный жест.

— Ладно, значит, завтра попросим Трепалова отыскать автомобиль с битыми фарами, за один день на новые их нынче не поменяешь.

Строкина никак не отреагировала на деланый рудневский энтузиазм. Было видно, что она очень устала.

— Вы где живете, Анна? — спросил Дмитрий Николаевич как можно мягче.

— В Газетном за Успенской церковью, — тихо и машинально ответила женщина.

— Идемте, я провожу вас.

Руднев взял Строкину под руку, принуждая встать, та послушно поднялась и пошла с ним.

Через полчаса они дошли до небольшого аккуратного двухэтажного домика с мезонином в три окна.

— Я живу там, — сказала женщина, указывая на мезонин. — Одна… Вы подниметесь?

Она смотрела на Дмитрия Николаевича снизу вверх невыносимо тоскливым взглядом удивительно красивых глаз.

— Если вы этого хотите, — ответил Руднев.

— А вы? — спросила женщина.

Ничего не сказав в ответ, Дмитрий Николаевич открыл перед Строкиной дверь и, когда она, не оборачиваясь, прошла в подъезд, шагнул вслед за ней на темную лестницу.

Анна жила в маленькой квартирке, состоящей из одной комнаты, поделенной цветастой ширмой на спальню и столовую, а также крохотной кухни, которую, похоже, давным-давно не использовали по назначению. Ванной в квартире не было, ее заменяло примощенное в кухне оцинкованное корыто. Колонки для нагрева воды не было тоже, зато была малюсенькая, будто шкаф, уборная.

Обстановка комнаты поражала режущим глаз противоречивым сочетанием скудного количества вещей с их изысканностью. Из всей мебели здесь был круглый стол красного дерева, два обитых голубым набивным шелком стула, изящная девичья кровать с резной спинкой и уже упомянутая выше ширма, весьма художественная, удачно стилизованная под японскую. На ширме висело несколько женских нижних вещиц, которые Строкина поспешила сдернуть и сунуть под матрас. На подоконнике были составлены, видимо, последние уцелевшие представители какого-то парадного сервиза, тут же расположился помятый чайник и пара ободранных жестяных коробок из-под печенья. На полу вдоль стены были сложены стопки книг. Под потолком горела тусклая электрическая лампочка в затейливом оборчатом абажуре мягкого тепло-кофейного цвета.

Хозяйка квартиры скинула на пол свое уродливое пальто, и оказалось, что на ней вовсе не гимнастерка и галифе, а темно-синяя бумазейная юбка и скромная серая блузка с воротничком-стоечкой, отделанным тонким кружевом. Женщина выглядела так беззащитно и трогательно, что у Руднева защемило сердце.

— Вам нужно выпить горячего чая, — сказал он торопливо, желая спрятать за деловитой суетой нахлынувшие на него эмоции. — Я разожгу плиту и поставлю чайник. У вас есть дрова?

— Нет, — тихо ответила она.

— Тогда я схожу к дворнику и попрошу у него.

— Он не даст. Он меня не любит, — бесцветно откликнулась Строкина.

— Я его уговорю. В крайнем случае, возьму в сарае без спроса.

Женщина шагнула к нему и робко взяла его за руку.

— Вы ищете себе дело потому, что я вам совсем не нравлюсь? — спросила она, заглядывая ему в глаза с давешней тоской. — Я знаю, что я некрасивая, но ведь я все-таки женщина, а вы — мужчина.

Скованный ее взглядом, он не сразу смог ответить.

— Что вы, Анна! — выговорил он наконец. — Вы очень красивая женщина. У вас удивительно правильные черты лица и глаза такого редкого цвета, медовые с золотыми искорками. Уверен, что у вас должна быть очаровательная улыбка.

Улыбнувшись сам, Руднев взял Строкину за вторую руку и ободряюще встряхнул.

— Ну? Улыбнитесь!

Неожиданно лицо женщины просветлело, а в глазах появилось дерзкое и какое-то злое кокетство. Она и впрямь улыбнулась, и на ее щеках появились нежные ямочки.

— А почему вы ничего не сказали о моих волосах? — по-мальчишечьи тряхнув головой, спросила она. — Их вы не находите красивыми?

Дмитрий Николаевич легко провел рукой по густому русому ежику.

— Волосы у вас тоже дивные. Даже сейчас. Вам их из-за тифа состригли?

— Нет, — вызывающе заявила Анна.

Теперь он узнал в ней рвущуюся в бой и заставившую его покраснеть феминистку, но сейчас эта воинственность казалась ему милым невинным озорством.

— Дело не в тифе. Я сама по собственной воле обрила голову, чтобы соратники по революционной борьбе видели во мне исключительно товарища, а не объект для сексуальных мечтаний!

Руднев хохотнул.

— Помогло?

Строкина вспыхнула и пихнула его в грудь.

— Вы самец!

— Что ж я могу с этим поделать? С точки зрения биологии все приматы, включая человека, рождаются либо самками, либо самцами. Или у Карла Маркса на этот счет иное мнение?

Строкина состроила сердитую гримаску, но глаза ее лучились безудержной веселостью.

— Вы меня нарочно злите? — с напускным гневом спросила она и придвинулась к нему вплотную, так что Дмитрий Николаевич почувствовал, как от нее пахнет простым мылом и женским теплом. — Чего вы добиваетесь?

Ее медовые глаза с бархатными ресницами оказались совсем-совсем рядом.

Руднев снова коснулся ее волос, но на этот раз его пальцы зарылись в короткий ежик, приятно щекочущий ему ладонь. Вторая его рука продолжала оставаться в плену ее тонких пальцев.

Анна зажмурилась, порывисто бросила руку Дмитрия Николаевича и резким движением сдернула с его плеч пиджак.

Робкий предрассветный сумрак неуверенно вползал в комнату, застенчиво выпрастывая из-под плотного покрывала ночной темноты узенькую кровать, на которой под тонким солдатским одеялом, тесно прижавшись друг к другу, лежали мужчина и женщина.

Анна беспокойно спала, постанывая и вздрагивая, а Дмитрий Николаевич неотрывно глядел на нее и время от времени гладил по белому худому плечу, отгоняя тяжелые сновидения.

Наконец проснулась и она, открыла глаза и посмотрела на него долгим неизъяснимым взглядом.

— Может, хоть теперь чаю попьем? — с улыбкой спросил Дмитрий Николаевич, кутая ее поплотнее в колючее одеяло. — И печку затопим, а то замерзнем. Что скажешь?.. Я сейчас найду брюки и все решу… Самец в брюках способен на великие подвиги, вот увидишь!

Он поднялся, поцеловал ее в щеку и принялся собирать брошенную на полу одежду. Пока он одевался, она продолжала молчать и вдруг беззвучно заплакала.

— Аня! Анечка! Ты что? — он подсел к ней и хотел обнять, но женщина с силой оттолкнула его.

— Уходи! — выкрикнула она зло и рыдающе. — Уходи сейчас же!

— Аня! Что произошло? Что я сделал не так?

— Все! Ты все сделал не так! Ты даже не представляешь, насколько ты все сделал не так!

Анна вскочила с постели, замоталась в одеяло, подбежала к двери, открыла ее и швырнула на лестницу пальто и шляпу Дмитрия Николаевича.

— Убирайся! Вон! — проскрежетала Строкина, глядя на Руднева с такой ненавистью, что у того мороз пробежал по коже.

— Аня…

Он сделал еще одну попытку объясниться, но женщина исступленно повторила:

— Вон!.. Пристрелю!

Дмитрию Николаевичу не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться ее требованию.

— Прости… — тихо проговорил он.

Дверь за его спиной грохнула с силой и неумолимостью гильотины.