Горбылев хотел выделить для Руднева с Белецким служебное авто, но Дмитрий Николаевич отказался, аргументируя тем, что появление чекистского транспортного средства возле кабака распугает всю почтенную публику, а заодно и персонал. Подлинная же причина состояла в том, что Дмитрию Николаевичу не хотелось иметь за собой пригляд, а в том, что шоферу будет вменена и эта функция, он нимало не сомневался.

Доехав до перекрестка Смоленской улицы с Плющихой, друзья отпустили извозчика, сунув ему в лапищу рублевую пятаковку[80] из выданных им под отчет ста рублей. Лихач начал ныть, что-де, коли господа такие щедрые, так уж лучше николаевским серебром, но под суровым взглядом Белецкого притязания свои унял и укатил.

— Нам, Дмитрий Николаевич, лучше зайти через ту дверь, что с проулка, — заметил Белецкий, указывая на темный прогал между домами.

Руднев, в этот момент шагнувший на крыльцо со скудно подсвеченной вывеской: «„Калинка“. Ресторан Люкс», недоуменно посмотрел на друга и еще недоуменнее — на подозрительное ущелье, из которого тянуло помоями и отхожим местом.

— А почему бы нам не войти с парадных дверей, как всем нормальным людям? — поинтересовался он.

— В этом заведении нормальных людей не допускают в зал для избранной публики, а судя по тому, что наша дива присутствовала при задержании самого Кольки Жука, выступает она именно там.

С тоской взглянув на свои начищенные туфли, Руднев последовал за направившимся в проулок другом.

— Белецкий, меня поражает твоя осведомленность о столь злачном месте, — проворчал он. — Откуда тебе известно, как в него заходить, чтобы оказаться среди здешнего бомонда? Ты что, посещаешь это заведение?

— Посещал, — невозмутимо ответил Белецкий. — Правда, давно. Еще при старом режиме.

— Так этот кабак и тогда дурной славой пользовался!

— Еще какой дурной! В частности, на его заднем дворе устраивались кулачные бои. Ставки там были одни из самых крупных в Москве.

— Белецкий! — Руднев только руками всплеснул.

Увлечение друга всевозможными боевыми искусствами Дмитрий Николаевич принимал как некое чудачество, иметь которое простительно всякому человеку, даже такому идеальному, как Белецкий. Однако Руднева всегда беспокоил прагматичный и лишенный предрассудков подход Белецкого к выбору наставников, в числе которых иной раз оказывались личности крайне сомнительные, имевшие сложные отношения с законом. Когда же Дмитрий Николаевич узнал, что Белецкий не просто берет уроки, но и участвует в подпольных поединках, он и вовсе вознегодовал. Белецкий же лишь пожимал плечами и говорил, что иначе ему придется оттачивать мастерство на самом Дмитрии Николаевиче, и он не может поручиться, что это не закончится для Руднева сотрясением мозга и ломаными костями.

Дверь в привилегированную часть «Калинки» оказалась еще менее презентабельной, чем можно было ожидать, и, не укажи на нее Белецкий, Руднев бы принял эту невзрачную лазейку за ход в подвал. Впрочем, так оно и было: помещение для особых гостей действительно располагалось в подвале под основным залом. Такая дислокация, по всей видимости, объяснялась стремлением избранной публики к приватности, которую не должны нарушать пошлые инциденты с проникновением блюстителей порядка через окна. На тот же случай, если неугомонные легавые все-таки осмелились бы сунуться в эту крысиную нору, из нее наверняка можно было выбраться на соседние улицы подземными ходами.

На затейливый, очевидно условный, стук Белецкого безымянная дверь приоткрылась, и в нее высунулась лысая голова на мощной, как у быка, шее, отороченной крахмальным воротничком с галстуком-бабочкой. Голова смерила гостей тяжелым подозрительным взглядом и заговорила низким скрежещущим голосом, которым впору было пугать непослушных детей:

— Чего изволите-с?

— Да ты что же это, Пафнутий, не признал меня? — ответил вопросом на вопрос Белецкий.

Взгляд лысой головы сделался острее, и спустя пару секунд ее губы растянулись в людоедской улыбке:

— Господин Белецкий! Ну надо же! А я-то думаю, кто же это по старинке стучит? Нонче-то у нас стук другой-с.

И страж заветной двери лихо отбил по глухим доскам припев Интернационала.

— Эка вы момент блюдете! — заметил Белецкий и спросил: — Так ты, Пафнутий, нас пропустишь?

— Вас-то, господин Белецкий, непременно-с, — заверил звероподобный бугай в крахмальном ошейнике. — А вот того, кто с вами будет-с, я вижу впервой… Рекомендацию бы…

— Моей тебе мало? — усмехнулся Белецкий.

Тут в разговор вступил Дмитрий Николаевич:

— У Клима Захарова рекомендацию запроси, того, что на Хитровке заведение держит и очень не любит, когда хороших людей в дверях останавливают.

Врата «Калинки» моментально распахнулись, и лысая башка, сверкнув в отблесках прорвавшегося из недр ресторана света, почтительно склонилась перед гостями.

— Извольте-с, господа! — приветливо проскрежетал Пафнутий и крикнул вглубь крысиной норы: — Федька, проводь гостей, да усади по первому разряду!

Друзья спустились по крутой деревянной лестнице с крепкими, отполированными прикосновением множества рук перилами. Внизу их дожидался юркий малый с елейно смотрящими вороватыми глазами, одетый в слегка помятый и лоснящийся на сгибах фрак, из-под которого бодро топорщилась бумажная манишка.

— Куда угодно-с присесть? — промурлыкал услужливый Федька, переломившись в сервильном поклоне. — Поинтимнее или ближе к сцене? Нынче, извольте знать, замечательная программа-с…

— К сцене, любезный, — ответствовал Белецкий, — но не в первую линию, чтобы цыганки юбками по головам не трясли.

Официант раболепно захихикал, обозначая свое восхищение остроумным замечанием гостя, а также разумностью его выбора, и, мелко семеня, провел друзей к небольшому столику аккурат напротив полукруглой сцены, но отделенного от нее еще двумя такими же столами, за которыми уже вовсю гуляли.

— Заказывать сразу будете-с? — растекся патокой Федька, наметанным взглядом оценивая платежеспособность гостей и их охочесть до загула.

— Шампанское неси, — деловито повелел Белецкий, — и к нему что-нибудь… Помнится, у вас подавали отменный перепелиный паштет с брусникой.

Официант снова холуйски захихикал:

— Перепела нынче-с все перевелись. Птица больно нежная, большевицкий дух совсем-с не выносит. Но не извольте беспокоиться, марку мы держим-с, так что уважим-с.

С этими словами прохиндей в бумажной манишке шустро метнулся на кухню.

Дмитрий Николаевич осмотрелся.

Специальный зал «Калинки» оказался достаточно велик и претенциозен. Под невысоким потолком, расписанным по периметру цветочным орнаментом, были подвешены четыре керосиновые люстры по восемь плафонов каждая. Их свет отражался в помпезных золоченых рамах аляповатых картин, декорирующих буквально все стены. Основным сюжетом полотнищ служили игривые сценки в духе Фрагонара[81], но только куда как более беспардонные и с очевидным среднерусским колоритом. Вторым излюбленным мотивом ресторанной картинной галереи были изображения охоты, грешившие неверной перспективой и удивляющие странными пропорциями людей и животных.

В зале размещалось около десятка небольших круглых столов, не более чем на четыре персоны, и два длинных прямоугольных, рассчитанных на компанию. Все столы были покрыты белыми скатертями и украшены латунными пепельницами и подсвечниками под одну свечу.

Добрую часть зала занимала эстрада с красным бархатным занавесом и расшитым золотыми звездами темно-фиолетовым атласным задником. С одного края сцену украшал гипсовый пьедестал, увенчанный вазой с искусственными розами, пышными и изрядно запыленными. На другом краю красовался сверкающий благородным лаком кабинетный рояль.

Публика в зале сидела довольно-таки разномастная, но преимущественно чистая, лишь за одним из длинных столов гудела колоритная компания, более уместная в хитровском кабаке. Остальное общество составляли самые разные типажи: пижонящие дешевыми, но яркими костюмами аферисты, элегантные и невозмутимые шулера, развязные и шумные спекулянты, загадочные и надменные фармазонщики, злые и вызывающие личности из числа опустившейся интеллигенции и тому подобные малосимпатичные персонажи. Было в зале и несколько женщин, ярко накрашенных и одетых исключительно броско.

Не успел еще ушлый Федька подать гостям шампанского и закуски, как на эстраду вышел напудренный и набриолиненный конферансье. Выговаривая слова с французским прононсом, он поприветствовал почтенную публику и объявил начало развлекательной программы.

Первым выступал неряшливый тип в полосатом костюме, лакированных туфлях и канотье с малиновой лентой. Бездарно подражая одесскому говору, он пел комические куплеты времен Керенского и фальшиво аккомпанировал себе на расстроенной укулеле. Творчество его не вызвало ни улыбок, ни аплодисментов, а под конец выступления из зала начали раздаваться свист и требования покинуть сцену, высказанные в непечатных выражениях.

Вслед за куплетистом на подмостки вышел прощелыга в изумрудной чалме, украшенной фальшивым бриллиантом, и голубой волочащейся по полу атласной мантии с вышитыми на ней каббалистическими знаками. Набриолиненый конферансье с мистическим подвыванием объявил его как индусского махараджу всея Монголии, в совершенстве постигшего магическое искусство Гавайских йогов, кое он немедленно и продемонстрирует почтеннейшей публике. Чародей тут же принялся делать руками интригующие пассы, в результате которых из рукава у него сперва появился снулый кролик, а после слегка помятая роза, которую он с лучезарной улыбкой преподнес одной одалиске, сидящей за крайним столом. Сопровождающий красотку кавалер, похожий манерами и платьем на битого жизнью купца второй гильдии, состроил в адрес фокусника такую зверскую физиономию, что иллюзионист более розами не раскидывался и перешел к глотанию огня, а после — к карточным фокусам. Эта часть его выступления вызвала легкое оживление и снисходительные смешки со стороны шулерского сословия.

Затем программа пошла живее. На сцену выкатил цыганский хор — словно кузовок с разноцветными лентами опрокинули. Молодые цыганки звенели монистами и мели пестрыми юбками, седовласые цыгане рвали струны гитар, и все это буйство тонуло в звонком зажигательном: «Ай-лэ-лэ-лэ-лэ! Ай, ромалэ, ай, чавалэ!» Потом, будто бы устав от чрезмерного веселья, хор и пляска оборвались, и вперед выступила волоокая большегрудая цыганка в цветастых шалях и завела надрывную песню о дороге дальней да несчастной любви.

Когда ее густой голос затих, зал разразился овациями. Более всех рукоплескала хитровская хевра, а ее предводитель поднялся на сцену, швырнул к ногам цыганки пачку ассигнаций и тут же был заключен в стремительный хоровод шелковых рубах и пестрых шалей. Кто-то из накурников полового Федьки вынес атаману полный стакан водки. Под громыхавшее на весь зал «Пей до дна! Пей до дна!» пахан махнул чарку и разбил ее об пол, а после под одобрительный гул вернулся к своей шайке.

Атмосферу праздника продолжил неистовый канкан. Девицы в перьях и сетчатых чулках задирали ноги выше головы, демонстрировали аппетитные зады в кружевных панталонах и рассылали в зал фейерверк воздушных поцелуев. Публика ликовала и улюлюкала. Парочка вдрызг пьяных молокососов рыпнулась присоединиться к танцовщицам, но сил своих юнцы явно не рассчитали: на первом же па оба свалились и были выдворены со сцены под насмешливый гогот.

Наконец отгремели последние аккорды «Адского галопа», и танцовщицы с радостным визгом скрылись за кулисами. Публика замерла в предвкушении. Напудренный конферансье степенно вышел на сцену и нараспев прогнусавил:

— Мадам и месье! А теперь перед вами выступит звезда нашего заведения — несравненная Лидия Жемчугова!

Зал грохнул такими овациями, что, будь в нем окна, они наверняка бы вылетели, и на сцену вышла та, ради которой Руднев с Белецким проедали и пропивали в «Калинке» чекистскую сотыгу[82].

Несравненная и впрямь оказалось женщиной редкой и благородной красоты. Дива отличалась стройным станом и царственной осанкой, свойственной выпускницам элитных пансионов и балетных школ. Безупречность ее фигуры выгодно подчеркивало расшитое серебряными пайетками голубого цвета атласное платье с волнительным декольте и открытыми от плеча руками. Лицо великолепной Лидии в ореоле пышных золотистых, словно спелая пшеница, волос имело буквально-таки ангельские черты, тонкие и нежные, и кабы не надменное и одновременно с тем тоскливое выражение глаз, мадмуазель Жемчугова вполне могла бы служить моделью для «Благовещенья». Впрочем, глаза ресторанной дивы тоже были чарующе хороши: широко распахнутые, обрамленные темными бархатными ресницами, они имели уникальный малахитовый цвет, наводящий на мысли о русалках и морских безднах, в которые коварные уиндины вовлекают несчастных мореходов своими неземными голосами. Когда же Лидия Жемчугова запела, сходство с роковой морской девой стало и вовсе разительным. Женщина обладала лирико-колоратурным сопрано невероятной чистоты и силы звучания.

Сперва дива спела фетовский «Душистый венок», после — какую-то игривую французскую шансонетку и еще более двусмысленную песенку про незадачливого в вопросах любви кавалерийского поручика. Публика веселилась, хлопала в такт, а некоторые даже подпевали.

Более всех неистовствовали трое молодцов, сидящих за ближайшим к сцене столом. Одеты они были в штатское, но манеры и лексикон выдавали в них если и не гвардейских офицеров, то уж точно людей армейских.

Едва только Жемчугова появилась на сцене, младший из них, юнец лет двадцати, нырнул под стол и вытащил оттуда огромную корзину невесть откуда добытых тюльпанов. Вместе со вторым своим приятелем молодой человек принялся кидать цветок за цветком к ногам дивы, то и дело экзальтированно выкрикивая: «Богиня! Наша богиня!» Старший же из этой компании, которому на вид можно было дать лет двадцать пять, а то и тридцать, вел себя сдержаннее, но его жест был значительно щедрее. Выбрав один из тюльпанов, он сунул его в высокий бокал, все свободное пространство которого забил сотенными бумажками. Композиция через официанта была вручена властительнице дум немедленно, но та с насмешливой улыбкой повелела вернуть подношение, выбрав из него лишь цветок, который присоединила к другим, лежавшим у ее ног.

Фривольный репертуар сменился слезливой повестью о том, как «У церкви стояла карета», а следом, снова переменив настроение, Жемчугова озорно спела «Барыню», притопывая в такт каблуками и игриво поводя точеными плечами.

На сцену то и дело выбегали официанты с новыми дарами. Преимущественно это были цветы, которые дива принимала с неизменной благосклонностью, но случались и иные подношения. Дважды ей протягивались конверты, заглянув в которые мадмуазель Лидия отправила их обратно. Отослана была и перевязанная алой лентой бархатная шкатулочка, в какой обычно дарят браслетки. Потерпевшие афронт дарители сникали или досадовали, однако насмехаться над ними никто не смел, видимо, высоко ценя уже просто саму их отчаянную и дерзкую попытку.

Внезапно зал замер. Под низким потолком криминального притона ангельский голос запел «Лебединую песню» Марии Пуаре, и едва лишь он затих, на сцену вынесли огромный букет роз, перевязанный жемчужной нитью. Дива милостиво улыбнулась и поискала взглядом дарителя. Им оказался уже немолодой, почтенного вида господин, подтянутый и одетый с большим вкусом. Он поклонился властительнице дум и сделал приглашающий жест, указывая на место подле себя. Женщина сняла с букета жемчуг и кокетливо повязала себе на руку. Зал восторженно загудел. С разных концов послышались завистливые и восхищенные возгласы.

Молодой человек, тот что бросал тюльпаны под ноги своей богине, с криком «Я застрелюсь!» упал перед сценой ниц. Жемчугова выдернула из букета розу и кинула отчаявшемуся юнцу. Тот схватил цветок и в пьяном восторге прокричал: «А я все равно застрелюсь!», но мадмуазель Лидия уж более не обращала на него внимания, она перебирала жемчужные бусины и кокетливо глядела на импозантного поклонника. Тот налил два бокала шампанского, подошел к сцене и протянул прекрасной альмее один из них. Та приняла его, на секунду задумалась, а после сняла жемчуг с руки, бросила его в бокал и, отсалютовав щедрому кавалеру, залпом осушила чашу. Почтенный господин тоже выпил, подал Жемчуговой руку, желая помочь ей сойти со сцены и пройти к его столику, однако капризная дива, вместо того чтобы последовать галантному приглашению, вложила в протянутую длань пустой бокал с жемчугом на дне. Публика ахнула.

— Да-а! — протянул Руднев. — И как нам, Белецкий, завоевать расположение этой Клеопатры? Первоначальный план очаровать ее парой бокалов «Мадам Клико», очевидно, несостоятелен.

— Может, ее каменное сердце дрогнет, если вы нарисуете ее портрет?

— Эта женщина только что отвергла жемчужное ожерелье, стоящее не меньше тысячи. Навряд ли ее впечатлит карандашный рисунок на выдранном из записной книжки листке.

— Это же будет ваш рисунок, а не какой-то там бездарный шарж. Подпишите его своим именем и титул добавьте. История разжалованного графа — это почти увековеченная Штраусом повесть Йокаи.[83]

— Белецкий, мне претит щеголять утерянным титулом и козырять забытым именем!

— Тогда сделайте что-нибудь неожиданное. Например, пригласите ее на танец. Это произведет впечатление!

— Смеешься?! Я собьюсь с такта и оттопчу ей ноги. Мы будем выглядеть комично! Это несомненно произведет на нее впечатление, но не совсем то, которое требуется.

Белецкий хмыкнул:

— Ну, раз вы, Дмитрий Николаевич, решили праздновать труса, придется действовать мне.

Он неспешно поднялся, скинул пиджак и неторопливой, сильной, пластичной походкой вышедшего на охоту барса направился к сцене. Не глядя на Жемчугову, он наклонился и что-то прошептал на ухо долговязому, патлатому, одетому в видавший виды концертный фрак аккомпаниатору. Тот понимающе кивнул и ударил по клавишам. Зазвучали терпко-пряные аккорды аргентинского танго.

Мадмуазель Лидия, с интересом наблюдавшая нового охотника за удачей, изумленно вскинула брови. Белецкий подошел к женщине, без слов протянул ей одну руку, а второй уверенно обнял ее тонкий стан. Несколько мгновений чаровница неотрывно вглядывалась в невозмутимое лицо дерзкого кавалера и наконец грациозно вложила свою изящную руку в ладонь Белецкого. Тот выждал такт и скользнул по сцене, увлекая неприступную сирену в чувственный поток знойного волнующего танца.

Глядя на то, сколь умело и непринужденно ведет свою партнершу Белецкий, Дмитрий Николаевич понял, что его друг брал уроки не только мордобоя.

Танцоры были так великолепны и так смелы в своих движениях, что буквально заворожили зрителей. Даже хитровская шайка попритихла и таращилась на сцену, время от времени комментируя особо приапические па в ярких, но исключительно похабных выражениях.

Ничуть не сомневаясь в успехе Белецкого, Руднев жестом подозвал Федьку и повелел ему принести еще одну бутылку шампанского и бокал для дамы. Затем он вынул блокнот и принялся рисовать танцующую пару, схожую с двумя языками пламени, льнущими друг к другу и готовыми либо распалиться еще более неудержимо, либо поглотить друг друга, выгорев дотла.

Он не успел окончить рисунка, когда последние сладострастные аккорды в томной неге растеклись по кабаку и танцоры замерли, держа друг друга в объятьях, словно ненасытные любовники. Публика в пароксизме безудержного восторга взвыла и зааплодировала. Поддерживая овацию, на эстраду выскочил напудренный конферансье, расцеловал руки диве и, перекрикивая зал, объявил выступление негритянского духового квартета, прибывшего с единственной гастролью из самого Нового Орлеана. Тут же на сцене появились четверо молодцов в белоснежных костюмах и с нагуталиненными лицами. Доморощенные негры были вооружены тромбоном, валторной и двумя трубами.

Чумазые музыканты, однако, интересовали ресторанную публику куда меньше, чем исход смелой и оригинальной эскапады Белецкого.

Интрига разрешилась быстро. Не меняя каменного выражения лица, Белецкий кивком головы указал Жемчуговой столик, за которым ожидал Руднев, все еще продолжавший рисовать. Женщина слегка улыбнулась, взяла молчаливого кавалера под руку и уверенно прошла с ним. По залу прокатился одобрительный ропот. Кто-то захлопал, кто-то засвистел, молодые люди с тюльпанами затопали ногами и повелели подать им водки, а нагуталиненные трубачи грянули что-то оглушительное и какофоническое, что, по их представлениям, соответствовало заокеанскому музыкальному стилю.

Суетливо-услужливый Федька пододвинул даме стул, разлил по бокалам шампанское и тут же благонравно испарился, успев перед тем втихую спросить Белецкого, не будет ли велено организовать «нумерс-с» или «букет-с». Когда оба предложения были отвергнуты, предупредительный половой, понимающе кивнув, заверил, что извозчик ожидает за углом-с, и барину-де нужно только моргнуть-с, а колясочка-то враз будет подана.

Жемчугова выпила шампанское залпом без всякого изящества, так, будто опрокинула в себя стакан водки, и подвинула фужер за новой порцией.

— Вы из бывших? — спросила она, приметливо оглядывая мужчин многоопытным взглядом.

— Некоторым образом, — уклончиво ответил Дмитрий Николаевич.

Дива усмехнулась и, кивнув на Белецкого, поинтересовалась:

— Он что, немой?

— Я говорю на восьми языках, мадам, — нескромно отрекомендовался Белецкий.

— О! При вашем умении танцевать, сударь, чтобы обаять женщину, вам бы хватило и пары междометий, — без всякой тени жеманства заметила Лидия.

— В вас тоже чувствуется школа, — скупо вернул комплимент Белецкий.

— Московское императорское театральное училище, — не без гордости уточнила Жемчугова и снова задала вопрос: — А вы кто, господа? Раньше я вас тут не видела.

— Нас прислал ваш брат, — заявил Руднев, пристально вглядываясь в женщину, — комиссар Балыба.

Черты прекрасного лица исказились так, будто и впрямь на глазах друзей мифическая сирена из нимфы обратилась в монстра.

— Ах вот оно что! — прошипела женщина. — А я-то подумала, что вы приличные люди…

— Мы вполне приличные, — заверил Руднев. — По крайней мере, мы не выдаем себя за других.

Жемчугова осушила еще один бокал и, покусывая губы, спросила:

— Что ему от меня нужно?

— Ему? — переспросил Дмитрий Николаевич. — Вашему брату?

Лидия подалась вперед, и ее пальцы впились в край стола, так что побелели костяшки. Сходство с сиреной, обретшей птичий облик и готовой броситься на свою жертву, сделалось разительным.

— Не смейте! — проскрежетала она. — Не смейте своим поганым языком упоминать моего брата! Вы будете корчиться в аду, а мой брат ликует с ангелами на небесах!

Руднев изумленно поднял брови.

— С ангелами? Сдается, мадмуазель, мы говорим о разных людях. Мне никакого воображения не хватит, чтобы представить новопреставленного Балыбу в обществе серафимов.

Аквамариновые глаза ресторанной дивы, и без того огромные, распахнулись еще шире.

— Что?.. Как вы сказали?.. Новопреставленный?!

Лидия расхохоталась безудержно и истерично, так что Белецкий налил ей еще шампанского и заставил выпить. Наконец женщина успокоилась.

Не то от выпитого клико, не то от волнения на бледном ее лице проступил румянец, а глаза лихорадочно заблестели.

— Вы не обманываете? — с какой-то мстительной радостью спросила она. — Он правда умер?

Руднев лишь утвердительно кивнул.

Жемчугова на несколько секунд уткнулась лицом в ладони, а потом снова спросила:

— Кто вы?

Дмитрий Николаевич пожал плечами:

— Нынче у нас как на Святках: что гусар с рогами, что черт с галунами — не разберешь! Впрочем, пожалуй, не так. В Советской республике у всякого ряженого мандат для порядка имеется. В моем вот написано, что я работник культпросвета, — Руднев вырвал из блокнота рисунок с танцующей парой и протянул женщине, — а у моего друга в документе значится, что он — переводчик во вполне благонадежной газетенке. Интересно вам это?

Лидия покачала своей красивой головой.

— Я так и думал… Поэтому предлагаю сойтись на том, что мы два частных лица, любопытствующих до темных делишек товарища Балыбы, о которых вы, госпожа Жемчугова… Простите, не имею чести знать вашего настоящего имени!.. О которых вы наверняка осведомлены.

— Меня зовут Лидия Павловна… Лидия Павловна Меллер-Закомельская.

Руднев с Белецким привстали и, почтительно поклонившись слегка захмелевшей ресторанной певичке, назвали свои имена.

— Простите меня, баронесса, — сказал Дмитрий Николаевич, демонстрируя похвальное знание гербовника, — простите, что помянул всуе вашего брата. Я, разумеется, читал о его подвиге под Луцком.[84] Уверен, что, приняв такую славную ратную смерть, он удостоился не только земных почестей, но и небесной благодати.

Лидия горько отмахнулась.

— Высшей благодатью для него было не дожить до того дня, когда сестра его поет в кабаке и торгует собой, как самая настоящая шлюха, а после доносит на своих клиентов упырям вроде Балыбы.

— Вы были осведомительницей Балыбы? — уточнил Дмитрий Николаевич.

— Хуже. Я была при нем провокаторшей. Тем или иным способом компрометировала людей и предавала их в руки этого мерзавца.

— Зачем вы приходили к нему в больницу? — вставил очередной вопрос Руднев.

— Я должна была передать ему сообщение.

— От кого?

— От другого мерзавца.

— От Янсонса?

Блистательная дива скривилась так, будто звучание названного Рудневым имени ощущалось для нее горечью во рту.

— Нет. Это было сообщение от прощелыги-адвоката. Его фамилия Косторецкий.

— Сообщение касалось похищенного сокровища?

— Нет, оно касалось убийства.