Обстоятельства смерти комиссара Балыбы оказались исключительно странными и с тревожной однозначностью напоминали происшествие в собесе.

Чекист исхитрился разом пополнить собой статистику и тех, кто погиб от пули, как в общем-то и полагается непримиримому борцу с контрреволюционной гидрой, и тех, кто умер по-старорежимному, можно сказать, даже мелкобуржуазно — в постели.

Его смерть обнаружила санитарка, разносившая скудный обед по палате, где, помимо Балыбы, лежало еще около двух десятков пациентов. На тот момент мертвое тело, которое все принимали за спящего, уже начало коченеть, и осмотревший его врач сделал заключение, что погиб комиссар часа за два — за три до этого.

Сыщики взяли в оборот свидетелей, наиболее важными из которых виделись двое пациентов, занимающие соседние с Балыбой койки.

Первым был широкий мощный татарин с круглым и плоским, словно блин, лицом и узенькими щелочками безразличных ко всему глаз. Азиат, видать, попал в больницу после какой-то поножовщины, и потому его луноликая физиономия была вся штопаная-перештопаная, отчего выглядела чрезвычайно свирепо. Татарин практически не понимал по-русски и едва-едва мог на нем изъясняться, ну или старательно это изображал. Так или иначе, никаких внятных показаний от басурмана добиться не удалось, он лишь повторял: «Саапал… Видел нет… Саапал…» Врал или нет свидетель, Аллах его знает, может, и вправду спал потомок Чингисхана целебным богатырским сном и ничегошеньки не приметил.

Второй сосед Балыбы, в отличие от татарина, изо всех сил старался оказать дознанию самую активную помощь. Это был худой нескладный юноша, почти мальчик, с болезненным синюшным лицом и полностью загипсованными ногами. Паренек усердно припоминал все, даже самые незначительные события дня, и сумбурно рассказывал про то, чем кормили на завтрак, какие байки травили, сколько раз кому приносили утку и прочие тому подобные подробности, делающие честь его наблюдательности, но совершенно не относящиеся к делу.

Что касалось того интервала времени, в течение которого произошло убийство, тут молодой человек терялся. По здравом размышлении не увидеть убийцы он не мог, но выходило так, что вот же — не увидел! Мальчишка едва не плакал и клялся всем, начиная от Господа Бога и заканчивая пролетарской совестью, что к койке погибшего никто вроде как не подходил, а потом и сам, прекрасно понимая нелепость этого факта, начинал строить фантасмагорические объяснения произошедшему, более всего склоняясь к версии с происками японских интервентов, про которых-де слыхал, что все они поголовно обучены хитрому умению кончать людей подло и исподтишка.

Само собой, сыщики в версию с коварными ниндзя не верили, но и каких-либо других, более разумных идей не имели, поскольку не только молодой сосед Балыбы, но и остальные пациенты, а также посещающий палату персонал уверяли, что за последние несколько часов у постели погибшего никого не заметили.

Единственный вариант, который еще хоть как-то укладывался в рамки здравого смысла, сводился к тому, что убийцей был сосед Балыбы, тот самый наблюдательный молодой человек, койка которого стояла как раз с той стороны, откуда стреляли.

— Шмальнул малец втихаря, а после ствол в нужник сбросил, — живописал свое видение картины преступления инспектор Котов. — Арестовать его, гниду, и припереть как следует! Шкет этот плюгавый враз расколется!

Предложения по прижатию «плюгавого шкета» Семен Гаврилович высказывал, меряя беспокойными шагами крохотный кабинет сестры-хозяйки, выделенный сыщикам для опроса свидетелей и проведения совещаний. Помимо Котова, в каморе находился начальник Московского УГРО и никчемный, по глубокому пролетарскому убеждению Семена Гавриловича, старорежимный консультант.

— Не мог этот малый ничего нигде спрятать, — уныло возразил Трепалов. — У него все ноги переломаны. Лежачий он. Доктор подтвердил.

Котов на мгновенье задумался и тут же скорректировал свою версию:

— Ноги не руки! — выдвинул он неопровержимый довод. — Стрелять-то он мог! А оружие, значит, не сам прятал. Видать, сообщник у гада этого имеется.

— Так-то оно с койки стре́льнуть в висок — дело нехитрое, — согласился Трепалов, — особенно спящему-то человеку…

— Подождите, Александр Максимович, — вмешался Руднев, — как рана выглядит? Штанцмарка есть?

— Чего есть? — нахмурившись, переспросил Трепалов.

— Штанцмарка, — нетерпеливо повторил Дмитрий Николаевич, — отпечаток ствола. Такой при выстреле в упор бывает. Если есть, то мальчишка ваш лежачий ни при чем. Он бы до головы соседа не дотянулся.

Пролетарские сыщики переглянулись, и Котов, уязвленный тем, что версия его того гляди развалится из-за какой-то невнятной зауми, и припомнивший давешнее признание Руднева в постыдной трусости, язвительно предложил:

— Так вы сами, товарищ Руднев, сходите да проверьте. Покойник в коридоре лежит, перевозку из судебной мертвецкой дожидается.

Дмитрий Николаевич сердито скрипнул зубами и шагнул к двери.

— Напомните мне, Семен Гаврилович, чтобы я вам учебник Минакова[78] дал почитать, — прошипел он в сторону Котова.

В конце бесконечного больничного коридора, куда вышел Дмитрий Николаевич, стояли носилки с продолговатым, прикрытым простыней предметом, при виде которого Руднева прошиб холодный пот, а голова его сделалась пустой и звенящей. Двигаясь натужно, словно во сне, Руднев подошел к носилкам и деревянным голосом попросил:

— Приоткройте ему голову, ну, чтобы лица видно не было…

Трепалов слегка отдернул простыню, так что стали видны рука с задранным рукавом больничной рубахи, плечо, щека со слегка проступившей щетиной и висок с черной дырой, от которой куда-то вниз, к затылку, сбегала дорожка запекшейся крови.

Преодолевая ужас и дурноту, Дмитрий Николаевич осмотрел рану.

— Вот, — он указал на след вокруг черной дыры, — это называется штанцмаркой… Широкая… Видимо, от глушителя…

Трепалов, опасливо поглядывая на побелевшего лицом консультанта и беспокоясь, как бы тому и впрямь того гляди не сделалось бы худо, поспешил одернуть простыню, но Дмитрий Николаевич жестом остановил его, разглядывая руку убитого.

— Подождите. Что это у него? Татуировка? Поднимите рукав повыше.

Котов засучил покойнику рукав, и стало видно, что почти у самого сгиба локтя на предплечье Балыбы не очень умелой рукой наколот мальтийский крест и надпись: «К высокому и светлому — знай верный путь!»

— Чудная какая-то наколка, — заметил Трепалов, когда сыщики вернулись в кабинет сестры-хозяйки. — На флоте я подобных не видал. Может, с каторги?

Руднев, которому все еще было не по себе, неопределенно отмахнулся.

— Нужно проверить биографию Балыбы… — тускло начал он, но раздосадованный крушением своей версии Котов его бесцеремонно перебил.

— Сдалась вам эта регалка! — заявил он. — Вы, товарищ Руднев, с наукой вашей лучше объясните, как же это все-таки так вышло, что человека при полной палате хворых шлепнули и никто этого не заметил?

Трепалов вопрос поддержал:

— И впрямь ерунда какая-то выходит… Что вы-то думаете, товарищ Руднев?

— Прекратите называть меня «товарищем»! — сорвался вдруг Дмитрий Николаевич.

Не иначе как испытание, только что пережитое в больничном коридоре, вконец взвинтило ему нервы, и без того изрядно потрепанные за несколько последних дней.

— Так можь, тебя, контра, господином называть прикажешь? — угрожающе надвинулся на Дмитрия Николаевича Котов.

— Можете обращаться ко мне по имени и отчеству или просто по фамилии, если угодно!

— А чем вам слово «товарищ» не нравится? — беззлобно и даже как-то сочувственно поинтересовался Александр Максимович.

От этого его тона Руднев враз охолонул и пожалел о своей вспышке.

— Оно мне нравится, — ответил он примирительно, — но для меня, Александр Максимович, оно наполнено совсем иным смыслом…

— Ну, хорошо, Дмитрий Николаевич… — пожал плечами начальник Московского уголовного розыска. — Так что вы про смерть Балыбы думаете?

— Я думаю, что мы имеем дело с профессиональным убийцей.

— И что же, у этого убийцы шапка-невидимка имеется? — издевательски осведомился Котов.

— Нет, скорее, у него имеется белый халат, — возразил Руднев и объяснил: — Человек в медицинском халате привлек бы к себе наименьшее внимание. В палату постоянно заходят врачи и санитары. Под личиной медика убийца подошел к Балыбе, буквально на секунду задержался, чтобы выстрелить, и ушел. Вполне вероятно, что он и к другим койкам подходил, например, делал вид, что температуру у больных проверяет. Никаких подозрений такое поведение вызвать ни у кого не могло и в памяти как нечто особенное не осталось.

— Ну, допустим, — согласился Трепалов. — А делать-то вы что предлагаете?

— То же, что и раньше, — ответил Дмитрий Николаевич. — Для начала выяснить, кто та женщина, что вчера приходила к Балыбе. Пока это единственная наша зацепка.

Руднев раскрыл свой блокнот и показал сыщикам карандашный портрет очень красивой женщины лет тридцати.

— Я нарисовал ее со слов свидетелей, — пояснил он.

— А ведь у нас еще одна зацепка есть! — вдруг оживился Александр Максимович. — Сегодня утром к Балыбе другой посетитель приходил, и тоже какой-то странный! В журнале записался дядей пациента, хотя Балыба, выходит, сирота казанская. И внешность у этого очередного «родственничка» исключительная.

— Точно! — снова воодушевился неугомонный Семен Гаврилович. — Ей-же-ей, дядька этот тут замешан! Хлопчик, что с ногами ломаными, сказывал, дескать, тип тот самую что ни на есть подозрительную наружность имел. Одет был в черкеску, шапка овечья до бровей, бородища черная кудлатая и говорил с выговором кавказским, да так громко, что шикали на него. Наверняка бандит! Он-то убийцу к товарищу Балыбе и подослал! Мож, тут и вообще контрреволюционный заговор этих… каких их?.. ну тех, что сало не жрут…

Энтузиазм Котова даже его начальнику показался чрезмерным, и тот уж было собрался осадить разгорячившегося подчиненного, но бывший граф его опередил.

— А кто еще приходил к Балыбе в эти два дня? — спросил он.

— Никто, — пожал плечами Котов.

— Как никто? А комиссар Строкина? — надавил Дмитрий Николаевич.

— Товарищ Строкина приходила, — согласился Семен Гаврилович. — Ну так она же из ЧК…

— А еще кто-нибудь из ЧК приходил? — продолжал наседать Руднев.

— Янсонс приходил, — ответил Трепалов, взглянув на Дмитрия Николаевича исподлобья, — еще вчера, чтобы обстоятельства вашей с ним стычки выяснить. Больше никого не было. А что?

Дмитрий Николаевич ничего не ответил. Он снова открыл свой блокнот, но уже на чистой странице, и принялся рисовать. Через минуту из-под умелого карандаша художника появилась бритоголовая, украшенная густыми хмурыми бровями и лихими кавалерийскими усами личина комиссара Янсонса.

— Мне нужно поговорить со свидетелем, — заявил Руднев недоумевающим пролетарским сыщикам, — с тем молодым парнем, соседом Балыбы.

Втроем они прошли в палату, и Дмитрий Николаевич показал мальчонке свой рисунок.

— Похож на того, в папахе, что утром к твоему соседу приходил?

Молодой человек испуганно замотал головой.

— Не-а, этот на другого похож, — ответил он, делая большие глаза. — Этот вчера тут был. Он из органов: в фуражке, кожанке и с наганом.

— Ну-ка, внимательно посмотри, а так?

Руднев пририсовал Янсонсу бороду в пол-лица и мохнатую горскую шапку.

— Так, может, и похож, — засомневался парень.

— А голос у него такой был? — спросил Руднев, произнеся свой вопрос с характерным гортанным акцентом.

Окончательно сбитый с толку юнец кивнул.

Как только сыщики вышли из палаты, Трепалов потребовал у Руднева объяснений:

— Что все это значит, Дмитрий Николаевич?

— Это значит, что нужно срочно найти комиссара Янсонса, — хмуро ответил Руднев.

Влажный, исчертанный рябью мелкого апрельского дождя мрак разливался за окнами кабинета начальника особо секретного отдела Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем товарища Горбылева. Мраку тому противостояли мягкий свет зеленой настольной лампы и холодное свечение чересчур яркого потолочного светильника, напоминающего непомерных размеров суповую тарелку, окантованную кладбищенским бронзовым венком и подвешенную на массивных цепях, словно паникадило.

В кабинете, помимо самого Александра Федоровича, находились Руднев и Трепалов. Дмитрий Николаевич глушил усталость крепким чаем, а Горбылев с Трепаловым — преимущественно папиросами. Малый совещательный совет по делу о похищении венца Фридриха Барбароссы велся уже более часа, и вырисовывавшаяся в ходе него картина выходила какой-то совершенно мутной и неприглядной.

За время, что минуло с момента обнаружения убитого Балыбы, выяснилось несколько вопросов, преимущественно только еще больше запутывавших и без того сумбурное, разраставшееся, словно снежный ком, дело.

Начать стоило с исчезновения комиссара Янсонса.

По настоянию Дмитрия Николаевича Трепалов под предлогом какой-то чрезвычайно секретной надобности потребовал от участвующих в разбирательстве смерти Балыбы представителей ЧК немедленно вызвать комиссара Янсонса на место происшествия. Под неукротимым напором бывшего гальванера чекисты позвонили на Лубянку, и выяснилось: Янсонса там нет. На вопрос, где он, предсказуемо ответили, что давать подобные сведения не уполномочены. Тогда в разговор вступил Руднев и потребовал соединить его с главой особо секретного отдела. После длительных переговоров, в ходе которых у телефона возникали все более и более высокие начальники, трубка наконец оказалась в руках Горбылева. Ничего не объясняя, Дмитрий Николаевич обозначил необходимость срочно выяснить местонахождение Янсонса и, если чекист найдется, в чем, судя по тону, бывший консультант Московского сыскного отделения сильно сомневался, вызвать его на Лубянку и там под любым предлогом задержать.

Не то из доверия к Рудневу, не то под впечатлением от во всех отношениях странной смерти Балыбы Александр Федорович лишних вопросов задавать не стал и потребовал безотлагательно доставить к нему Янсонса. Но того нигде — ни на казенной квартире, ни на службе — найти не смогли, и, что еще хуже, сведения о его местонахождении разнились: кто-то уверял, что тот на выезде, другие — что видели его в допросной, а сердобольная секретарша и вовсе заявила, что еще утром Янсонс звонил и предупреждал, что захворал и будет отлеживаться дома. После нескольких часов безрезультатных поисков стало ясно, что Янсонс в самом деле пропал.

Тем временем Руднев с благословения Трепалова поднял в ружье весь Московский уголовный розыск, веля отыскать ему адвоката Косторецкого и таинственную незнакомку, якобы приехавшую из Мценска. Как ни странно, первая задача оказалась сложней второй.

Милиционеры, направленные в адвокатскую контору, ту самую, где творение мастерового гения Гравелла ежечасно возвещало о триумфе Немезиды, вершившей свой суровый, но праведный суд на холсте в золоченой раме, вернулись несолоно хлебавши. Встретивший их меланхоличный помощник Косторецкого безучастно, хотя и профессионально вежливо сообщил служителям правопорядка, что Максим Спиридонович уж неделю как отбыли по каким-то там семейным делам. Что это были за дела, и куда именно они вынудили отправиться почтенного адвоката, помощник не знал и, похоже, не имел до этого предмета ни малейшего интереса. А в ответ на вопрос, как скоро Максим Спиридонович собирался вернуться, меланхоличный тип лишь обреченно-печальным жестом указал на бесконечные стопки папок и заявил, что, судя по оставленным ему поручениям, личные дела его работодателя требовали времени отнюдь не малого.

Компенсируя фиаско с адвокатом, сыскная удача улыбнулась угрошникам с мнимой балыбовской сестрой. Ее по карандашному рисунку Руднева узнал инспектор Маркизов.

— Это шмара из кабака на Плющихе, — сообщил он, брезгливо кривя губы. — Видал я ее там, когда шайку Кольки Жука брали. Певичка. Публику тамошнюю развлекает…

Велизар Евграфович не ошибся. Половой из упомянутого кабака даму с портрета тоже признал, отозвавшись о ней, правда, куда как уважительнее бывшего титулярного советника:

— Это мамзель Жемчугова, — заявил он, шмыгая сопливым носом и утираясь рукавом. — Романсы в нашем заведении исполняет-с. На всю Москву дамочка известная! И господа старорежимные, и товарищи-большевики, и прочая публика-с от ейного голоса и наружности млеют, но она себя блюдет-с. Со всяким не вяжется, потому как из благородных.

Выяснив, где проживает кабацкая дива, и опасаясь, как бы и она не исчезла вслед за Янсонсом и Косторецким, Трепалов хотел задержать гражданку Жемчугову и привезти в Гнездниковский, но Руднев велел пока что установить за ней неприметное наблюдение и более никаких действий в отношении нее не предпринимать.

Тем временем вернулись с докладом Савушкин и Белецкий.

Савелий Галактионович выяснил, что между происшествиями в собесе и в доме Дульского, помимо схожести обстоятельств убийства, наличествует еще одна связь, возможно, конечно, и абсолютно случайная. Так или иначе, оказалось, что влюбленный в пострадавшую домработницу водитель собесовца Крылова прежде шоферил при начальнике управления московского комитета соцобеспечения, того самого, что был обнаружен с дырой в голове вместе с тремя товарищами и несчастной секретаршей.

Кроме сведений о послужном списке шофера Савушкин также принес подтверждение того, что убитый председатель комитета по международному сотрудничеству в сфере культурного обмена товарищ Киршнер и король контрабандистов Киршнер не просто однофамильцы, а один и тот же человек.

Сведения, добытые Белецким, были менее конкретные, но тоже весьма интригующие.

Во-первых, оказалось, что братство собирателей магического барахла — вовсе даже не кружок мающихся от безделья студентов, а солидное общество, в которое входили люди серьезные, имевшие при старом режиме имя и положение. Выяснить достоверный список всех сопричастных коллекционированию артефактов возможным не представлялось, поскольку устав общества предусматривал не меньшую секретность, чем у масонов, но, по слухам, страстью к реликвиям грешили и академики, и министры, и генералы, и дипломаты, и члены Государственной думы. Даже если сплетни и приукрашивали перечень именитых Хранителей, все же выходило, что статус общества был куда значительнее, чем представлялось сыщикам изначально.

Второе, что выяснил Белецкий, тоже до определенной степени относилось к разряду диффамаций, хотя основу имело вполне себе фактическую.

Оказалось, около полугода назад вокруг Исторического музея разразился скандал, одним из активных участников которого, а то и вовсе зачинщиком, был не кто иной, как адепт материалистического эзотеризма, а также научный консультант ВЧК товарищ Аскольд. Апологет психодуховных практик не на шутку скрестил копья с тогдашним директором музея, требуя позволить ему организовать выставку магических артефактов, по его словам, праздно пылящихся в запасниках музея. Под свою инициативу товарищ Аскольд очень грамотно подводил исключительно верную политическую платформу, утверждая, что целью его мероприятия является наглядная демонстрация широким рабоче-крестьянским массам примеров буржуазных предрассудков и суеверий, с одной стороны, и феноменальных возможностей современной пролетарской метафизической науки — с другой.

Злые языки, впрочем, поговаривали, что в схватку большевицкий эзотерик вступил вовсе не из-за научных убеждений, а пытаясь подсидеть директора музея, который не только не поддерживал его затеи, но и открыто обвинял в шарлатанстве. Однако, сколь бы ни был товарищ Аскольд сомнителен в своих моральных качествах, стоило признать, что вряд ли им руководило честолюбивое стремление занять директорский пост. В пользу психодуховного практика свидетельствовал тот факт, что, когда в самый разгар борьбы место директора внезапно оказалось вакантным из-за скоропостижной кончины администратора, товарищ Аскольд от идеи выставки отказался, аргументируя это тем, что уважает мнение покойного коллеги, и более никаких притязаний ни на директорское кресло, ни на музейное хранилище не предъявлял.

— Итак, Дмитрий Николаевич, если резюмировать все, что нам известно на данный момент, какова ваша версия в целом? — спросил Горбылев, смяв в пепельнице окурок и тут же прикурив новую папиросу. — Каким образом пропал венец, а главное, где и как его теперь искать?

— Думаю, дело было так, — принялся излагать свои соображения Руднев, — Янсонс и Балыба вступили в преступный сговор с неким лицом или лицами с целью кражи венца. Они вовлекли в преступление кого-то из служащих хранилища и совершили похищение, разыграв комбинацию с перекладыванием короны из одной ячейки в другую. Дальнейшие события могли развиваться двумя путями. Вариант первый: похитители передали венец заказчику, и теперь тот избавляется от них, подчищая следы. Второй вариант: Янсонс и Балыба решили обмануть заказчика. Возможно, нашли более щедрого покупателя или понадеялись такого найти. Как бы то ни было, заказчик не простил им вероломства и разделался по крайней мере с одним из них.

— То есть заказчиком является тот самый убийца-невидимка из утерянного досье? — уточил Трепалов.

Дмитрий Николаевич отрицательно качнул головой.

— Вряд ли… Профессиональные преступники с многолетним стажем практически никогда не меняют своей специализации, или, как это называется на их языке, «масти». Убийца в этом деле выступает исключительно в своем кровавом амплуа, выполняя чьи-то указания, вероятнее всего заказчика кражи. Заказчик, видимо, что-то знал о наемнике и отыскал его, воспользовавшись сведениями из восстановленного, а после пропавшего неизвестно куда сыскного архива… Да, вот портреты тех, кто забирал архивы из Гнездниковского, — Руднев протянул Горбылеву вырванные из блокнота листы. — Знаете кого-нибудь из них?

Александр Федорович внимательно вгляделся в тщательно прорисованные карандашные изображения и отрицательно покачал головой.

— Не удивлюсь, если именно Янсонс и Балыба с подачи заказчика организовали изъятие архива, тем самым предопределив свою печальную участь, — продолжил рассуждать Дмитрий Николаевич. — Когда произошло убийство в собесе, они забеспокоились и почему-то решили, что я должен быть в курсе дела. Они схватили меня и стали требовать признания, а когда вдруг выяснилось, что мною заинтересовались вы, попытались скрыть от вас свой странный интерес к моей персоне. Отправили в Бутырку, приказав выдать криминальным вожакам, но благодаря вашему вмешательству я вышел из застенков и приступил к расследованию. Преступники сделали еще одну попытку со мной разделаться, и я снова спасся волею случая и Божьей милостью. Злоумышленникам же судьба больше не благоволила. Начало происходить что-то, о чем мы не знаем, но что заставило заказчика спустить Лаболаса[79] с поводка и натравить на своих подручных. Возможно, Янсонс пытался предупредить Балыбу об опасности, поэтому пришел к нему в больницу под чужой личиной. Но, как нам известно, Балыбу это не спасло. Допускаю, что и Янсонсу не удалось избежать жестокого жребия, хотя его труп пока и не нашли.

— Почему вы так уверены, что это ряженый Янсонс к Балыбе приходил? — спросил Горбылев.

Он потянулся за следующей папиросой, но не взял ее, а, наоборот, распахнул окно и стал выгонять из кабинета плавающий сизыми пластами табачный дым. После позвонил и потребовал принести еще чаю. Хрупкая и до предела уставшая девушка в скромной ситцевой блузке, потертой юбке и стоптанных туфлях внесла на подносе пять полных стаканов в латунных подстаканниках, собрала пустые, в последний момент удержалась от буржуазного книксена и смущенно выскользнула за тяжелую, обитую клеенкой дверь.

— Когда Котов описал визитера, мне сразу пришла мысль о ряженом, — принялся объяснять Дмитрий Николаевич, отпивая бодрящий, но нестерпимо горячий чай. — Уж больно гротескный персонаж. Борода, черкеска, шапка, нарочито громкая речь с характерным акцентом. Очевидный спектакль, разыгранный для того, чтобы не быть узнанным. А кого из посетителей Балыбы могли узнать, если люди в палате собрались случайные и незнакомые с ним? Вариант только один: этот человек уже приходил к Балыбе до этого. Таковых имелось только трое: мнимая сестра, Строкина и Янсонс. Поскольку голос у «горца» был мужской, в его роли мог выступать только Янсонс.

Горбылев коротко кивнул и сухо произнес:

— Распоряжусь искать не только человека с приметами Янсонса, но и джигита в папахе… А как вы, Дмитрий Николаевич, остальные события объясните? Убийства собесовцев и врачей, зарезанный филер, сбежавший адвокат, Хранители эти чертовы, взломанный сейф в Зубалове, клад народовольцев в Историческом музее — как это все между собой связано?

Руднев развел руками.

— Понятия не имею! Предполагаю только, что похищение венца Барбароссы — это часть какой-то глобальной аферы, связанной с овеянными мистическим флером сокровищами.

— Так давайте арестуем всех! — решительно предложил Трепалов. — Певичку, помощника адвоката, Фогта, сынка его с друзьями, этого… с дурацкими усами и перстнем, музейных работников! Допросим их как следует, очные ставки и прочее! Глядишь, и прояснится!

— Прояснится, может, и прояснится, — поморщился Руднев, — да только этакой кавалерийской атакой мы главаря спугнем и он вместе с короной растворится.

— А откуда вам знать, что он уже не где-нибудь в Нью-Йорке? — не желал сдаваться Александр Максимович.

— До Нью-Йорка бы не успел, — практично заметил Руднев. — Как Русское Восточно-Азиатское пароходство упразднили, прямых линий не стало.

Горбылев звякнул карандашом по подстаканнику, призывая спорщиков к молчанию.

— Дмитрий Николаевич, так что вы предлагаете? — задал он вопрос таким тоном, что стало ясно: бремя принятия решения начальник особо секретного отдела целиком и полностью возлагает на Руднева.

— Я предлагаю думать и искать связи, а для этого нужно, во-первых, доверительно переговорить со всеми, кто попал в поле нашего зрения, а во-вторых, выяснить всю подноготную Балыбы и Янсонса. Перетрясти их биографию, составить максимально подробный список людей, когда-либо с ними пересекавшихся, особенно тех, кто мог относиться к уголовной среде.

— Можно установить, с кем Балыба в одно время мыкался в тюрьме или на каторге? — вставил вопрос Трепалов.

— Почему вы решили, что он там бывал? — удивился Горбылев. — Я про это ничего не знаю.

— У него регалка на руке, но не флотская, — пояснил пролетарский сыщик.

— Я посмотрю в его личном деле, — пообещал Александр Федорович.

— Лучше, если мы сами посмотрим, — требовательно произнес Руднев.

Начальник особо секретного отдела насупился, и взгляд его потяжелел.

— Личные дела сотрудников ВЧК по понятным вам, Дмитрий Николаевич, причинам засекречены, — отчеканил он. — Если не ошибаюсь, до революции такой же порядок имел место в отношении личных дел сотрудников полиции, жандармерии и охранного отделения. Обещаю, что посмотрю дела этих двоих и отвечу на все ваши вопросы.

Руднев неопределенно пожал плечами.

— Склонен считать, что ваш жест означает понимание, — сухо прокомментировал реакцию старорежимного сыщика Горбылев и, сменив тон на деловой, вернул разговор в прежнее русло. — Изложенная вами, Дмитрий Николаевич, тактика мне ясна. С чего конкретно собираетесь начать?

— С мадмуазель Жемчуговой, — ответил Руднев. — У нее как раз сейчас должно начаться выступление.