Входя в контору в Гнездниковском, Руднев строго себя приструнил, не позволяя душе поддаваться внезапно — не иначе как с недосыпа — нахлынувшим минорным мыслям о безнадежно канувших в Лету старых добрых временах, казавшихся из нынешнего ломаного-переломаного, неизвестно куда устремленного момента просто-таки потерянным раем.

Вместе с Белецким и Савушкиным он вернулся в Москву пару часов назад. Прямо с вокзала друзья кинулись каждый в своем направлении и со своей целью. Белецкий через старые знакомства в искусствоведческой среде взялся выяснить все, что можно, о таинственном ордене Хранителей, а также — о нынешнем положении дел с запасниками Исторического музея. Савелий Галактионович сперва помчался домой проверить жену и сыновей, а после отправился собирать упущенные формальным дознанием подробности в делах об убийствах собесовцев, докторов, отставного филера, а также председателя комитета по международному сотрудничеству в сфере культурного обмена товарища Киршнера. Руднев же направил свои стопы в Гнездниковский, где собирался по-свойски переговорить с представителями старой сыскной гвардии об исчезнувшем архиве и, если повезет, узнать о легендарном и почти мифическом убийце-невидимке что-нибудь новое, чего не значилось в досье Анатолия Витальевича. Не то чтобы Дмитрий Николаевич имел намерение вести дознание в тайне от товарища Трепалова, просто надеялся, что в отсутствие нового пролетарского начальства «бывшие» почувствуют себя раскованнее и смогут извлечь из своей придушенной революционным кумачом памяти преданья времен Маршалка[75] и Кошко.

На входе в контору Руднева встретил Маркизов, оставленный Александром Максимовичем за главного по административным вопросам. Начальствовать же в оперативном плане было велено имевшему более устойчивую политическую платформу товарищу Котову, который в тот момент оказался на выезде — произошел очередной бандитский налет на провиантские склады Савеловского вокзала.

Велизар Евграфович, видать, все еще испытывающий неоднозначные чувства к бывшему подозреваемому в убийстве, приветствовал Руднева с избыточным до приторности радушием, сквозь которое просвечивали глухая неприязнь и опасливое недоверие.

— Вы, Дмитрий Николаевич, как всегда вовремя! — произнес он с интонацией столь же желчной, сколь и заискивающей. — Вот только-только меня о вас спрашивали… Новый товарищ из ВЧК, извольте-с знать… Он заместо Балыбы, которому вы вчера эдак ловко профиль поправили… Хе-хе… В кабинете Александра Максимовича дожидается…

Руднев покривился. Перспектива неизбежного знакомства с очередным комиссаром коробила его в той же степени, что и лицемерное холуйство Маркизова. Но тут ему припомнилось кое-что из послужного списка бывшего титулярного советника, и он, сменив кислую мину на несколько фальшивую улыбку, почти дружелюбно произнес:

— Велизар Евграфович, да и вы мне чрезвычайно вовремя встретились! У меня к вам вопрос имеется.

Маркизов заметно напрягся.

— Это какой же? — спросил он, втянув голову в плечи и недобро сверкнув глазами.

— Вы, как мне помнится, года три назад вели дело о мошенничестве на Голутвинской мануфактуре. Ну то, что связано было с хищениями предназначенного для инвалидных домов полотна. Так ведь?

Велизар Евграфович совсем приуныл.

— Не помню я, — буркнул он, норовя шмыгнуть мимо Руднева.

— Ну как же? — не унимался тот, бесцеремонно удерживая старорежимного сыщика за руку. — Если не ошибаюсь, аферу затеяли в попечительстве и привлекли к ней старшего мастера…

— Дмитрий Николаевич! — прошипел Маркизов, бледнея и тараща глаза. — Вы спятили?!. Тот самый старший мастер нынче советской властью в директоры фабрики поставлен, а секретарь попечительского комитета, что полотно воровал, в наркомате социального обеспечения пайковым назначением заведует… Я, в отличие от вас, Руднев, высоких покровителей в ЧК не имею! Меня за разговоры такие шлепнут и фамилии не спросят! Так что идите вы к черту с вопросами вашими! Ни о каком мошенничестве я знать не знаю!

— «Все те же краски, те же типы…»[76] — задумчиво процитировал Дмитрий Николаевич основателя эгофутуризма. — Наркомат социального обеспечения, говорите? Интересно… Вас не удивляет, дорогой мой Велизар Евграфович, что вне зависимости от экономического строя и политической формации у сытных кормушек всегда оказываются одни и те же люди?.. Ладно-ладно! Не пытайтесь испепелить меня взглядом и не дрожите вы так! Я и сам не имею не малейшего желания снова оказаться в Бутырке, так что скелетов в большевистских шкафах тревожить не стану. Вы мне только одно ответьте: как была фамилия поверенного, который в том деле едва избежал обвинения в соучастии. Он поддельные договора готовил, но следствие не смогло доказать, что делал он это преднамеренно, а не по причине досадного заблуждения…

— Руднев, я сказал вам, что ничего не помню! — взвился Маркизов и попытался высвободить руку из стального захвата, но Дмитрий Николаевич держал его крепко.

— А если я вам напомню? — Руднев пригвоздил своего собеседника колючим взглядом, и тот окончательно понял, что так просто от назойливого консультанта ему не отвязаться. — Может быть, это был адвокат Косторецкий?

— Пропадите вы пропадом! — совсем уж невежливо пожелал Дмитрию Николаевичу бывший титулярный советник. — Да, Косторецкий! Максим Спиридонович Костореций, Бутырская, 73, квартира номер 13. Больше мне вам сказать нечего!

Руднев выпустил руку Маркизова.

— Благодарю вас, Велизар Евграфович, вы сказали все, что мне требовалось узнать, — заявил он, сопроводив слова благодарности трафаретной улыбкой и старорежимным поклоном.

Маркизов в лучших традициях коллег-пролетариев сплюнул и поспешил прочь, а Дмитрий Николаевич размеренным шагом направился в сторону кабинета начальника, испытывая то будоражащее возбуждение, всякий раз возникавшее в душе, когда среди беспроглядного мрака и нагромождения бессвязных фактов вдруг вспыхивал с трудом различимый огонек и освещал едва заметную нить, ведущую от одной точки расследования к другой, тем самым намечая зыбкий набросок пути, который предстояло ему преодолеть в поисках истины.

Впрочем, охватившая Руднева азартная радость улетучилась без следа в тот самый миг, когда он взялся за ручку двери трепаловского кабинета и живо представил себе Балыбу номер два, с которым ему, хочешь не хочешь, придется искать общий язык, поскольку даже лояльный к причудам бывшего графа и до поры до времени нуждающийся в нем товарищ Горбылев вряд ли бы стерпел от Дмитрия Николаевича еще одно проявление классовой нетерпимости к блюстителям большевистского миропорядка.

Скрепя сердце и сдерживая дыхание, Руднев шагнул в кабинет, некогда освещаемый сыскным гением Эфенбаха и Кошко.

Вновь назначенный кнокарь от чрезвычайной комиссии стоял у окна спиной к вошедшему. Был он совсем невелик ростом — ниже Дмитрия Николаевича — и как-то уж чрезвычайно широк в плечах, так что фигура его напоминала крестьянина с картины Казимира Малевича.

Низкорослый комиссар резко поворотился на звук открывшейся двери, и Дмитрий Николаевич увидел перед собой безусое лицо мальчишки, которому, судя по бархатистой гладкости щек, не могло быть больше шестнадцати. Однако в следующей момент недоумение Руднева и вовсе переросло в полное ошеломление: он понял, что перед ним женщина.

Еще вполне молодая, хрупкая, с тонкими и правильными чертами лица, с большими глазами медового цвета и совсем коротко стриженными темно-русыми волосами, она стояла неестественно прямо, дерзко вскинув точеный подбородок и вперив в Дмитрия Николаевича суровый, колючий взгляд. Из всей одежды барышне-чекистке по размеру подходили лишь начищенные до блеска фасонистые юфтевые сапоги, пошитые, должно быть, на малолетнего воспитанника кадетского корпуса. В их голенища были заправлены широченные галифе, делающие обладательницу этих штанов похожей на малоросских гоголевских хлопцев. Огромная кожаная куртка доходила ей едва ли не до колен и по своему объему вполне уместила бы в себя еще трех таких же нимф. Кожанку препоясывал широченный ремень, хоть и обрезанный, но все же заметно сползающий под тяжестью пряжки. Через плечо у революционной девы был перекинут еще один ремешок, к которому крепилась деревянная кобура с наганом, смотрящаяся на миниатюрной фигуре по-настоящему гротескно.

Онемевший от столь неожиданного и шаржированного зрелища Дмитрий Николаевич застыл, комично открыв рот и нелепо хлопая глазами, а пролетарская Марфиза[77] ничуть не растерялась. Она бодро шагнула с Рудневу и нарочито мужественным жестом протянула тонкую изящную руку.

— Товарищ Руднев? — спросила она звонким, но приятным голосом. — Я — товарищ Строкина. Товарищ Горбылев назначил меня в группу расследования по делу о хищении в государственном хранилище. Будем работать вместе.

Все еще несколько оторопело Дмитрий Николаевич пожал руку товарищу Строкиной.

— Простите, а как ваше имя? — с легкой запинкой спросил он.

Медовые глаза сузились и сердито сверкнули из-под нахмуренных соболиных бровей.

— Товарищ Строкина, — отчеканила женщина-комиссар, но у Руднева был столь обескураженный вид, что она все-таки решила снизить градус своей суровости и милостиво добавила. — Анна.

— А по отчеству?

— Отчество — пережиток буржуазной культуры, основанной на принижении индивидуальной значимости каждой личности, — выдала прогрессивная амазонка. — Я не приемлю гегемонии отцов над детьми, а потому не приемлю отчеств.

— Очень рад знакомству… — пробормотал Руднев, не найдясь, что еще сказать в ответ на выдвинутую женщиной декларацию.

Он лихорадочно соображал, каким образом продолжить разговор с этим странным порождением революции, но Строкина снова перехватила инициативу.

— Товарищ Горбылев велел передать вам эти бумаги, — заявила она, протянув Рудневу толстую папку с пометкой «Совершенно секретно».

В папке оказались личные дела лиц, причастных к дознанию исчезновения венца Фридриха Барбароссы.

— Хотите работать с документами — заприте дверь! — отрывисто приказала Строкина присевшему за начальничий стол и принявшемуся перебирать дела Дмитрию Николаевичу.

Тот поднял на чекистку глаза, но с места не двинулся.

— Вы что же, мадмуазель Анна, не доверяете своим товарищам из сыскной милиции? — с откровенным ехидством поинтересовался он.

— Я вам не мадмуазель, а товарищ Строкина! — отчеканила женщина. — А мое доверие к товарищам не исключает революционной бдительности, тем более что здесь уже имел место прецедент преступной халатности, а может быть, даже и злонамеренности, в результате чего пропали документы чрезвычайной важности. На месте товарища Горбылева я бы отклонила запрос товарища Трепалова и дела бы вам не доверила.

— Хорошо, что вы не на его месте, — хмыкнул Руднев, возвращаясь к просматриванию бумаг.

Товарищ Строкина маршевым шагом прошла к двери и щелкнула ключом.

Покуда она не смотрела в его сторону, Дмитрий Николаевич еще раз окинул карикатурную фигурку заинтересованным взглядом. Лексика и манера речи выдавали в женщине воспитание и образование, не характерные ни для пролетариев, ни, тем паче, для освобожденного крестьянства. Очевидно, перед ним была одна из тех воительниц за счастье трудового народа, представителей которого она встречала лишь в качестве прислуги в доме своих родителей.

Будто почувствовав взгляд Руднева, большевистская валькирия резко на него обернулась, и любопытствующий был пойман с поличным.

— Если ваш половой инстинкт так силен, что похоть отвлекает вас от дела, я могу выйти и не возбуждать ваше либидо.

Дмитрий Николаевич не был ни монахом, ни ханжой и даже, напротив, имел в вопросах плотской любви суждения вполне свободные, но заявление товарища Строкиной огорошило его так, что он аж покраснел.

— Я смотрю, вы не только Маркса, но и Фрейда читали, — заметил он, стараясь скрыть свое замешательство.

— Читала, — подтвердила женщина, — и считаю его произведения ярким примером мужского шовинизма и косности. Его теория проистекает из феодально-буржуазных догматов, в соответствии с которыми социальная роль женщины сводится к удовлетворению бытовых и физиологических потребностей мужчины. Вы ведь наверняка согласны с этой позицией?.. Впрочем, цивилизованности в половом вопросе не хватает не только представителям бывших правящих сословий, но и идейным большевикам.

— Если даже большевики не без греха, чего уж с меня спрашивать? — поцокал языком Руднев, которого пламенная речь чекистки уже не смущала, а забавляла.

Строкина сарказма не заметила и отвечать на риторический вопрос не сочла нужным.

— Вчерашняя стычка между вами и товарищем Балыбой — яркий пример первобытного мужского поведения, — продолжала она свою обличительную речь. — Вы, словно два самца бабуина, устроили драку лишь для того, чтобы привлечь к себе внимание самки.

Теперь уж Дмитрий Николаевич почувствовал себя уязвленным.

— Не было никакой драки! Я просто ударил мерзавца, позволившего себе хамство по отношению к барышне!

Его оппонентка торжествующе просияла.

— Буржуазные предрассудки! Почему вы считаете, что женщина не может сама за себя постоять и нуждается в защите? Такое безусловное принижение наших возможностей — уже само по себе насилие!

Феминистская рьяность Строкиной начала Руднева раздражать.

— Давайте прекратим этот не относящийся к делу разговор, — сухо попросил он. — Хотите миссионерствовать, так лучше вашему соратнику Балыбе про мужское насилие объясните.

— Непременно объясню! — решительно и твердо пообещала Анна. — Я собиралась это сделать еще вчера, когда товарищ Янсонс приказал мне зайти к Балыбе и дела принять, но только неудобно было. При нем сестра была. Приехала, видите ли, ходить за раненым братом! Из-за какого-то разбитого носа за полсотни с лишним верст из Мценска в Москву примчалась! Типичная жертва домостроя! Правда, надо признать, особа чрезвычайно красивая…

На последних словах воинственный тон чекистки утратил свой запал и в нем отчетливо прозвучали нотки банальной женской зависти. Строкина, видать, и сама это поняла, оттого смешалась, запнулась, а после вскинула на Дмитрия Николаевича сердитый и вызывающий взгляд. Однако, к полному ее изумлению, тот внимания на досадную оплошность собеседницы не обратил и попыток уязвить ее самолюбие не предпринимал. Напротив, недобитый классовый враг сидел с отрешенным видом, глядя своими огромными туманными глазами в какое-то такое запределье, какое по законам прогрессивного марксистского мировоззрения и существовать-то никак не могло.

— Говорите, из Мценска? — произнес Руднев задумчиво. — Оттуда ведь только на Курском или Харьковском поезде можно доехать?

Дмитрий Николаевич вдруг оживился и, к немалому негодованию товарища Строкиной, которое, впрочем, он невежливо проигнорировал, принялся рыться в бумагах начальника Московского уголовного розыска, сперва на столе, а после и вовсе в ящиках стола. Предмет его бесцеремонных изысканий вскоре обнаружился, и, сверив с ним свою догадку, Дмитрий Николаевич снова обрел интерес к хрупкой и сердитой женщине в несуразной одежде.

— Скажите… — Он замялся, не зная, как обратиться к своей визави. — Скажите, гражданка Строкина, вы к Балыбе домой приходили?

Озадаченная неожиданным поворотом беседы, женщина растерянно ответила:

— Нет, его в больницу на Сухаревке определили, поскольку после вашего рукоприкладства он не сразу в себя пришел. Товарищ Горбылев велел ему там оставаться до окончания служебного разбирательства… А что?

— Да нет, ничего… — уклонился от ответа Руднев и перевел разговор на другой предмет. — Вы ранее к делу о венце Барбароссы касательство имели?

— Нет.

— А с Янсонсом и Балыбой давно вместе служите?

— Я с этими товарищами раньше совсем не служила. Меня только-только из Петрограда в Москву перевели. Я там командовала патрульным отрядом.

— Вы?! Отрядом?! — не смог скрыть изумления Руднев.

Миниатюрная женщина в громоздкой кожанке посмотрела на Дмитрия Николаевича так, будто прицелилась, и тот уже ожидал, что сейчас его скосит пулеметной очередью очередных упреков в мужском шовинизме и буржуазных предрассудках, но тут дверь кабинета дрогнула от резкого и сильного рывка, а после в нее нетерпеливо саданули кулаком и громогласный баритон товарища Трепалова потребовал: «Руднев, на кой ляд вы заперлись?! Откройте немедленно!»

Дмитрий Николаевич отпер. Хозяин кабинета вошел и уж было открыл рот, намереваясь повторить свой вопрос о запертой двери, да так и замер в немом изумлении, как давеча это сделал разжалованный в советского гражданина аристократ.

Ох, права была поборница женских прав и свобод товарищ Строкина! Несмотря на все достижения социалистической революции, сынам Адамовым, на какой бы политической платформе они ни стояли, было еще очень далеко до цивилизованного восприятия прогрессивной современной женщины.

— Это из ЧК… — Дмитрий Николаевич неуклюже попытался исполнить ритуал знакомства. — Вместо Балыбы…

Женщина решительно шагнула вперед и протянула пролетарскому сыщику руку.

— Товарищ Строкина, — представилась она.

Александр Максимович растерянно посмотрел на миниатюрную ручку барышни-чекиста и неловко пожал ее, имея при этом такой вид, будто от него требовалось удержать в грубых мозолистых пальцах мотылька и не поломать ему крылышки.

— Трепалов, — откашлявшись, буркнул он и покосился на Руднева: не иначе как запертая дверь в соответствии с теорией Фрейда навела его на определенные подозрения.

Впрочем, какие бы мысли ни занимали начальника московских сыщиков, товарищ Строкина решительно их прервала:

— Доложите о ходе расследования, товарищ Трепалов, — звонко приказала она, глядя на бывшего гальванера хотя и снизу вверх, но, без сомнения, начальственно. — Какие у вас есть версии? Как планируете действовать?

Александр Максимович неспешно прошел за свой стол, еще раз прочистил горло и заговорил размеренно, но как-то очень уж чеканя слова:

— Товарищ Строкина, давайте-ка, как говорится, расставим все точки над «и»… Чтобы у нас в дальнейшем досадного недопонимания не случалось… Мы с вами, товарищ, одно дело делаем: оберегаем нашу молодую Советскую республику от всяких поганых элементов и тем самым приближаем мировую пролетарскую революцию… Дело это великое и непростое. В нем строгий подход блюсти следует и дисциплину, иначе бардак будет, что при хреновом боцмане. А когда оно — бардак, тогда врагу нашему дыхло нам перекрыть, что сплюнуть… В общем, завершая, так сказать митинг, хочу обозначить, что в этом кабинете спрашивать доклад и приказы раздавать дозволяется только мне, как наркоматом назначенному начальнику Московского бюро уголовного розыска. Так что, товарищ Строкина, вы бы во-он там в уголке присели, а когда я сочту нужным, тогда слово вам непременно дам.

Похоже, Трепалов надеялся сбить с чекистки спесь, но не тут-то было. Нимало не смущенная полученной отповедью, женщина надвинулась на Александра Максимовича и ответила ему в тон:

— Товарищ Трепалов, я уполномочена курировать ваше расследование и требовать с вас отчет, — она вынула из-за пазухи бумагу, положила перед сыщиком и хлопнула по документу точеной ладонью. — Если вам что-то неясно, читайте! Мой мандат подписан самим товарищем Дзержинским…

Вряд ли бывший матрос-балтиец стерпел бы этакий афронт от пигалицы с мандатом, но тут в перепалку между борцами за мировую революцию внезапно вмешался деклассированный граф.

— Можно мне спросить?.. Уж раз про мандат разговор зашел… Я, извините, не знаком с нынешними правилами обращения с арестованными, но смею предполагать, что лицо, арестованное ВЧК, не может быть конвоировано для допроса без представителя от этого учреждения. Так?

Строкина и Трепалов разом позабыли свой спор и изумленно воззрились на Дмитрия Николаевича.

— О чем вы, Руднев? Какой арестованный? — спросил хозяин кабинета.

По всему было видно, что недовымещенное на пролетарской валькирии раздражение вот-вот обрушится на голову несносного консультанта.

— Ну как же? — Руднев сыграл удивление с таким артистизмом, что сослуживцы по театру, случись им это увидеть, наверняка бы наградили его восторженными овациями. — Мы же с вами, Александр Максимович, договаривались, что профессора Верховского для дачи показаний непременно к нам сюда привезти нужно. Вы что, забыли?

Нужно отдать должное товарищу Трепалову, соображал он быстро, так что, хотя ровным счетом ничего не понимал в затеянной Рудневым игре, бойко ее поддержал.

— Само собой, не забыл! — Александр Максимович решительно отмел всякие подозрения в ненадежности своей памяти. — Как раз хотел просить товарища Строкину как уполномоченное лицо помочь нам с этим делом. Привезете нам профессора, товарищ?

Женщина-комиссар нахмурилась.

— В чем необходимость привозить арестованного сюда? — спросила она. — Провести допрос можно и на Лубянке.

— Можно, — согласился Руднев и увлеченно принялся объяснять: — Можно, но это будет неэффективно. Вы читали Ганса Гросса, основоположника криминалистической психологии? Нет? Почитайте! Очень познавательно! А еще рекомендую труды его сына Отто Гросса, он тоже психолог, ратует за свободную любовь. Вам понравится! Впрочем, я не о том… Гросс-старший обратил внимание, что в тех случаях, когда свидетелей или подозреваемых перемещали для допроса в новое место, они либо припоминали ранее забытые детали происшествия, либо, если до того врали, начинали путаться и сбиваться. Гросс назвал это ломкой пространственно-эмоционального стереотипа. Я правильно излагаю?

Последний вопрос адресовался гальванеру с тремя классами образования, и тот, хоть и не знал половины произнесенных Дмитрием Николаевичем слов, уверенно поддакнул.

— Мы думаем, — продолжал разливаться соловьем Руднев, — что современный прогрессивный подход к ведению дознания существенно продвинет следствие. Я недавно читал, кажется у Троцкого, что большевикам следует активнее применять передовые научные идеи и практики… Уверен, что вы, комиссар Строкина, поддержите наш новаторский подход.

Дмитрий Николаевич был великолепен в своем деланом энтузиазме, но ледяной и, очевидно, незаурядный рассудок, а также каменное сердце товарища Строкиной пронять было совсем непросто. Та задумалась, но в конце концов все-таки согласилась.

— Хорошо, — отчеканила она. — Я постараюсь привезти вам профессора, но мне нужно согласовать этот вопрос с товарищем Горбылевым.

Пролетарская дева-воительница лихо повернулась на каблуках и размашистым шагом вышла из кабинета.

Едва за ней закрылась дверь, Трепалов стукнул кулаком по столу и рявкнул:

— Какого черта?..

Руднев его перебил:

— Александр Максимович, нужно срочно выяснить, есть ли у комиссара Балыбы сестра.

Вопреки ожиданию, начальник Московского уголовного розыска в ответ на странное требование старорежимного сыщика не вспылил. Вместо этого он с болезненной гримасой потер себе затылок, потом налил полный стакан воды, залпом осушил и наконец произнес:

— Умаяли вы меня, Дмитрий Николаевич, пуще всего московского жиганья, вместе взятого… И ладно бы толк какой от вашей суеты был, пока лишь туман нагоняете… Ну? Излагайте, чего вы еще такого насочинять успели? Какая такая сестра? Что за цирк вы тут скоморошили? Вы правда допросить профессора хотите?

— Профессора допросить тоже надо, — нетерпеливо ответил Руднев, — но это подождет. Важнее выяснить, что за женщина приходила к Балыбе в больницу.

— Да объясните толком! — Александр Максимович снова начал терять терпение.

— Строкина рассказала, что вчера застала у Балыбы некую особу, которую он назвал своей сестрой, приехавшей к нему из Мценска после того, как он в больницу попал.

— И что такого?

— А то, что Балыба соврал. По крайней мере в отношении Мценска. Я проверил по расписанию поездов… Оно у вас во втором ящике… Проходящие через Мценск поезда приходят в Москву рано утром. В это время Балыба еще был цел и невредим. Значит, заботливая родственница никак не могла оказаться у постели страдальца раньше сегодняшнего утра.

Трепалов вынул из ящика стола упомянутое расписание, сердито зыркнув при этом на Руднева, проверил и совсем помрачнел.

— Вы, товарищ Руднев, все-таки на то упираете, что Балыба и Янсонс на руку нечисты?

— По крайней мере Балыба темнит…

— Да, может, баба в больнице была его полюбовницей! И он не захотел в том признаваться перед этой… перед товарищем Строкиной.

— Может и так, но что, если я все-таки прав? Вдруг таинственная посетительница комиссара выведет нас на след венца?

Трепалов нервно хрустнул пальцами.

— Вы, товарищ Руднев, понимаете, под кого копаете? Если в ЧК узнают, что вы честь их боевых товарищей порочите, вас как врага революции к стенке поставят… И Горбылев заступаться за вас не будет…

— С Горбылевым мы как-нибудь договоримся, — заверил Руднев, — а больше никто ничего не узнает, пока мадмуазель Строкина пригляда за нашими действиями не имеет… Затем я ее и выставил!.. Александр Максимович, доверьтесь моему опыту!

— Когда я последний раз ему доверился, вы спалили наш автомобиль! — ворчливо напомнил Трепалов и поднял трубку телефона. — Товарищ Снегирев, это Трепалов, — заговорил он, услышав ответ на другом конце провода. — Я по поводу Балыбы… Да… Да… Это уж пусть начальство решает… Я по другому делу звоню… У него же вроде сестра убогая на иждивении. Может, кого приставить присмотреть за ней, пока брат в больнице отлеживается? Чтобы лихие люди инвалидку не обидели и дом не обнесли. Сам знаешь, неспокойно сейчас… Что?.. Да не помню я, говорил кто-то… Нет сестры?.. Ты все-таки проверь давай!.. Совсем нет?.. Приютский?.. Ну, значит, я перепутал… Ладно, тогда отбой…

Трепалов бросил трубку на рычаг и доложил:

— Нет у Балыбы сестры. И вообще никакой родни нет. Сирота он, из богадельни.

Дмитрия Николаевича выясненные подробности биографии комиссара удивили куда как меньше, чем проявленная пролетарским сыщиком находчивость. Он как раз хотел высказать свое ею восхищение, но тут телефонный аппарат снова ожил и яростно затренькал.

Александр Максимович снял трубку, назвался, несколько секунд молча слушал, потом сухо бросил: «Выезжаем». Взгляд Трепалова, во все время разговора обращенный на Дмитрия Николаевича, был напряженным и странным.

— Что? — спросил Руднев, чувствуя, как нехорошее предчувствие пробежало по спине колючим холодком.

— Балыба мертв. Застрелен выстрелом в висок. Прямо в больнице.