Москва была лучшим городом из всех, которые он видел.

Ее главное достоинство состояло в огромном количестве жителей. Настолько огромном, что знать всех и каждого было просто невозможно, поэтому москвичи были куда как менее любопытны до чужих дел и куда как менее приставучи, чем обитатели тех мест, где ему приходилось жить до этого времени. По крайней мере, уже через месяц соседи перестали интересоваться одинокой женщиной с двумя детьми, к которой частенько наведывались какие-то молодые люди и эмансипированные девицы. Да и нечем было особенно интересоваться: ни публичного блуда, ни мордобоя, ни загулов в маленькой квартирке в занюханном переулке близь Малой Бронной никогда не происходило, разве что иной раз жиличка — женщина по виду интеллигентная, но уж больно болезная — орала и лупила своего странноватого сына. Впрочем, кого этим можно было удивить? Обычное дело — пацан без отца. Какой с ним может быть слад без строгостей и наказаний? Тем более, по всему видать, мальчонка убогий — с придурью. Вон, даже и в классы не ходит. Не приняли, значит.

В реальное училище его действительно не приняли, сочтя слабоумным. Изобразить дурака оказалось совсем несложно, достаточно было молчать и пялиться в одну точку, вместо того чтобы отвечать на незатейливые вопросы строгого благообразного директора. Мать, конечно, потом визжала и даже улеглась посреди комнаты на полу со сложенными на груди руками, изображая покойницу и веля ему смотреть на то, как он доводит ее до гроба. Он послушно смотрел и жалел, что она лежит в гробу понарошку.

Жили они бедно, впрочем как и всегда, просто раньше он об этом не догадывался, поскольку никогда не видел по-настоящему богатых людей: тех, кто обитал во дворцах, ездил в лакированных каретах, посещал театры и покупал невообразимые наряды или сказочные сладости в волшебных магазинах с яркими вывесками и стеклянными витринами в человеческий рост. Те, кто приходил в их маленькую квартирку, почти всегда вели разговоры о том, что сладости, наряды, кареты и дворцы у богатых следует отобрать и раздать бедным, чтобы у всех всего было поровну. Он был согласен с такой позицией лишь в пункте, касающемся сладостей. Во-первых, поделить их, в отличие, скажем, от карет, вполне реально и несложно. Во-вторых, ему вовсе не хотелось иметь все то же, что будет и у других, и значит, ничем от них не отличаться. Это абсолютно неправильно, потому что он был совсем иным, ни на кого не похожим.

Про свою исключительность он узнал из книг. Их приносил ему один из тех, кто приходил к ним рассуждать о всеобщей справедливости. Это был рослый молодой человек с темными волосами, смугловатым лицом, высокими скулами и жестокими, слегка раскосыми глазами. Видимо, за эту внешность, в которой явственно просматривалась примесь азиатской крови, этого человека называли Ханом. Настоящего имени Хана он так никогда и не узнал, как, впрочем, и имен всех остальных, кто бывал в их доме. У них у всех были прозвища, даже у матери. Ее почему-то окрестили Стрижом.

Хан был студентом. То ли по просьбе матери, то ли по собственному почину он начал подсовывать сыну хозяйки квартиры самые разнообразные книги: от университетских учебников до бульварных романов. Сперва чтение казалось ему наискучнейшим занятием, но постепенно он так вошел во вкус, что начал читать запоем. Он глотал любые книги, будь то монография профессора физики или пошлая любовная дребедень. И во всяком тексте находил для себя что-нибудь интересное или полезное.

Наиважнейшим знанием, которое он почерпнул из книг, было знание о человеческой душе. Нет, не о той душе, которую попы называли бессмертной и настоятельно не рекомендовали выменивать на всевозможные блага, входя в сомнительную сделку с дьяволом, а о той субстанции, которая имелась во всех, кроме него, и которая обладала способностью чувствовать. Он, конечно, тоже много чего чувствовал, например, холод или жар, голод или сытость, боль или щекотку. Он чувствовал запахи и прикосновения. Чувствовал, когда ему удобно или когда что-то либо кто-то ему мешает. Но душа чувствовала нечто совсем иное: радость и горе, любовь и ненависть, презрение и жалость, одержимость и тоску. Было и еще много чего, столь же для него непостижимого, как цвет для слепого. Но если слепой тяготился своей ущербностью, он, напротив, считал себя избранным, поскольку все, что тревожило душу, делало человека слабым и уязвимым. Человек либо страдал, либо глупел, либо боялся потерять нечто бесконечно для него ценное. Ему же это не грозило. В своем бездушии он был неуязвим, словно мифический Ахиллес. Только, в отличие от гомеровского героя, он был выкупан в водах Стикса целиком и полностью, включая обе пятки.[73]

Когда ему исполнилось десять лет, друзья матери пристроили его в типографию в подручные метранпажу. В этой типографии днем печатались дешевенькие брошюры с советами по домоводству, огородничеству и народной медицине, а по ночам — прокламации и статьи бежавших за границу борцов за справедливый дележ сладостей и карет.

Хан объяснил ему, что ночная деятельность типографии — огромный секрет, поскольку всякого, кто имеет при себе прокламации и статьи, отправляют на каторгу, а тех, кто их печатает, вешают. Он не понимал, зачем в таком случае все это нужно печатать, а тем более читать, когда и без того на свете было огромное количество интересных книг и брошюр, но свято хранил доверенную ему тайну. Он вообще отлично хранил секреты, поскольку никогда и ни с кем не разговаривал о своих делах.

Однажды, ему тогда было уже тринадцать, Хан с товарищами — так было принято называть друг друга в том обществе, что собиралось у них на квартире, — заявились в типографию среди ночи, разбили матрицы, залили все керосином и подожгли. Позже Хан рассказал, что типографию сдал провокатор и что несколько товарищей были арестованы в поезде с прокламациями в багаже.

Через полгода заработала новая типография, но проблема с перевозкой запрещенных листовок и брошюр оставалась, поскольку охранка, по словам Хана, потрошила чемоданы у всякого приличного человека. Тогда он предложил себя в качестве курьера. Ведь никому бы не пришло в голову проверять убогий скарб полоумного отрока, ехавшего в зеленом[74] вагоне к сердобольным родственникам в богом забытое захолустье. Хан идею поддержал, и жизнь у него значительно улучшилась, поскольку теперь он мог подолгу не бывать дома, где постоянно закатывала истерики мать и вечно канючила сопливая сестренка.

Три года он провел на колесах, изъездив из конца в конец всю матушку-Россию. Возить ему приходилось не только прокламации, но и фальшивые документы, оружие, взрывчатку, деньги, золотой песок. Ему так же, как и остальным подпольщикам, придумывали клички, но ни одна из них за ним не закрепилась, так что в конце концов его стали называть просто «Товарищ». Ему нравилось это прозвище, такое же безликое, как и он сам.

Курьерский этап его жизни окончился внезапно.

Вернувшись из очередной поездки в убогую квартирку на задворках Малой Бронной, он отсыпался в своем крошечном закутке, отделенном от общей комнаты ситцевой занавеской, и вдруг был разбужен приглушенными, но очень нервными голосами товарищей, нагрянувших к ним среди ночи. Прислушавшись к разговору, он понял причину переполоха. Оказалось, что пятеро из их ячейки арестованы, а еще у шести товарищей проведены обыски. Не то чтобы подобные события могли его сильно удивить — подпольщики нередко оказывались в лапах охранки, — но вот что действительно было неожиданным, так это имя предателя. Провокатором оказался Хан.

Такой расклад его обеспокоил, ведь Хан навел бы полицию и на него, и тогда бы он оказался в исправительном доме, чего ему совершенно не хотелось. Конечно, не исключено, что Хан уже успел его сдать, но мог ведь и не успеть. В последнем случае ситуация была пока еще поправимой, и он решил действовать не откладывая.

Где искать Хана, он знал: товарищи говорили, что провокатор скрывается у своей сожительницы в Малом Козихинском переулке: ему не раз случалось там бывать, получая и передавая посылки. От их дома до квартиры сожительницы Хана было пять минут хода.

Он тихо оделся, незаметно пробрался на кухню, прихватил оттуда кочергу и вышел по черной лестнице. Через полчаса он вернулся и рассказал товарищам, что убил Хана и его любовницу.

Ему, конечно, не поверили. Решили, что и без того недалекого ума юнец и вовсе сбрендил с перепугу. Но когда на следующей день в газетах напечатали о жестоком двойном убийстве в Малом Козихинском, всякие сомнения на его счет развеялись.

Сперва товарищи опасались, что убийство провокатора повлечет за собой поиск виновного и новые аресты, однако позже выяснилось, что полиция сочла происшествие убийством из ревности. На эту версию однозначно указывала буквально каждая деталь свершившейся трагедии, сделавшейся достоянием общественности благодаря пронырливости вездесущих писак.

Жертвы были убиты посредством нанесения им несовместимых с жизнью травм головы с проникающим повреждением черепной кости, произведенных тяжелым металлическим предметом со следами копоти. Предположительное орудие убийства — окровавленная кочерга — валялось непосредственно возле тел. Сами убитые были обнаружены полураздетыми, постель была измята, на полу в прихожей валялись истоптанный букет и расколоченная бутылка «Мадам Клико».

Букет и непочатое шампанское он обнаружил в спальне. Убрал вазу и нетронутые бокалы в сервант, перенес весь натюрморт в прихожую и обставил все так, словно внезапно нагрянувший к своей Мессалине любовник застал в саду сладострастия соперника и в сердцах изничтожил дары, принесенные им на алтарь похоти. Головы обоим он и впрямь проломил кочергой, которую бросил рядом с убиенными, предусмотрительно принеся домой взамен нее кочергу из дома жертв. Мизансцену он несколько подправил. Перетащил оба трупа из столовой, где тщательно замыл следы крови, в спальню, сбаламутил кровать, у женщины вынул из прически шпильки, чтобы рассыпались волосы, и стащил с нее пеньюар, а с Хана пришлось снимать ботинки, носки, брюки и подштанники. Жаль, мужское достоинство у мертвеца нельзя было привести в боевую готовность, тогда картина грехопадения получилась бы совершенной.

После этой истории товарищи стали смотреть на него с подобострастным уважением, а мать — со звериным ужасом. Несколько раз он просыпался среди ночи и видел над собой ее болезненное бледное лицо с расширенными, почти безумными глазами и с перекошенным от сдерживаемого крика ртом. Это было противно, и он решил, что пора навсегда уйти из их занюханной квартирки.

Так началась его настоящая жизнь.

Ремесло убийцы оказалось чрезвычайно востребованным не только среди товарищей, но и в совершенно иных кругах. К нему обращались бандиты, купцы, фабриканты, аристократы, государственные чиновники, придворные и даже сами служители закона и правопорядка. Он брал за свои услуги огромные деньги, такие огромные, что мог позволить себе жить в самых фешенебельных отелях, есть в самых модных ресторанах, одеваться у самых именитых портных и спать с самыми дорогими и шикарными шлюхами. Все это было очень приятно, но самым большим преимуществом, которое он получил благодаря своему значительному доходу, оказалась возможность жить исключительно по собственным правилам, то есть жить так, как, наверное, могли бы жить призраки или невидимки, если бы они только существовали на самом деле. Жить, ни с кем и ни с чем себя не связывая, не оставляя никаких личных следов в судьбах других людей, не имея имени и выпадая из чужой памяти.

Единственное, что он так и не смог подчинить своей воле и логике рассудка, была его собственная память. Только она вносила в жизнь дискомфорт, время от времени неожиданно нарушая идеальную безмятежность его мироощущения. Она врывалась в такие совершенные и безукоризненные в своей продуманности и предсказуемости будни и мучила бессонницей и мигренью. Но это случалось редко и ненадолго, так что память вполне себе удавалось приравнять к таким досадным, но неизбежным изъянам всякой — в том числе и его — человеческой жизни, как, скажем, простуда или несварение желудка. Хотя, конечно, память была самым тяжким недугом из всех, которые с ним случались…

Приступы памяти всегда оказывались внезапными, спровоцированными какой-нибудь глупой и незначительной мелочью. Впрочем, на этот раз детонатор был совсем нешуточным…

За свою многолетнюю успешную практику он потерпел неудачу всего лишь четыре раза, и крепко-накрепко велел себе позабыть эти случаи. Обычные люди, наоборот, стараются смаковать свои провалы, считая, что таким образом извлекают выводы из сделанных ими ошибок, тем самым надеясь избежать промахов в будущем. Но он-то знал, что никаких ошибок не совершал, просто столкнулся с законом случайных вероятностей — одним из базовых правил, которому подчиняется этот несовершенный мир.

Это было его десятое, юбилейное дело, на редкость простое и прозаичное. Заказчиками являлись держатели концессии на строительство Дальневосточной железной дороги, а объектом — ревизор, назначенный от Министерства финансов для проверки законности совершаемых концессионерами сделок. Убить этого человека было совсем несложно. Каждый день в одно и то же время он выходил из дома, садился в экипаж и ехал в присутствие. Подъезд его особняка смотрел на бульвар, на противоположной стороне которого имелась удобная для отходного маневра арка, ведущая в лабиринт внутренних дворов и неприметных путаных проулков.

Поначалу вселенная всячески благоволила его предприятию: день был сухой и ясный, но морозный, поэтому видимость была отличной, а вот праздношатающихся на бульваре не было: спешащие по своим делам прохожие боялись высовывать носы из воротников и почем зря по сторонам не таращились.

Минута в минуту он был на точке. Парадные двери особняка распахнулись. Статный человек в шинели с бобровым воротником чинно спустился по ступеням к подкатившему возку. Он поднял револьвер, специально усовершенствованный для него бельгийскими оружейниками, и мягко спустил курок. Но в этот самый момент человек в дорогой шинели поскользнулся и упал на одно колено. Пуля, которая должна была попасть ему точно в сердце, лишь слегка зацепила плечо. Человек вскрикнул, и тут произошла вторая случайность. Из подъезда выскочила девочка и с криком «папа́!» кинулась раненому объекту на шею. В результате вторая пущенная им пуля попала в ребенка. Далее стрелять было бессмысленно. К воющему над бездыханной девочкой ревизору кинулись люди. Попасть в этой суете в объект не представлялось возможным.

Убрав оружие за пазуху, он направился в арку. Как всегда, его непроницаемое спокойствие служило для него надежным укрытием от тревожно рыщущих взглядов немногочисленных прохожих. Шаг, другой, третий… Оставалось еще три шага, и он бы растворился в тени подворотни, но вселенная снова обрушила на него закон случайных вероятностей. Под ногой у него оказалась припорошенная снегом куча конского дерьма, густого и очень скользкого.

Наверное, зеваки очень удивились тому, как из ниоткуда посреди мостовой возник человек и растянулся в полный рост. И, как это всегда бывает, среди удивленных нашлась пара бдительных, начавших кричать: «Гляди! Куды это он бежит?! Держи его!» Пришлось потратить еще две пули.

Дело оказалось провалено, а сапоги перепачканы в навозе. Естественно, вспоминать о таком было неприятно. Да он и не вспоминал до того самого дня, как новый заказ привел его на тот же самый бульвар…

Глупая и никчемная память забилась в виске навязчивой пульсирующей болью. Чепуха, подумал он. На этот раз память его не одолеет. На этот раз все сложится удачно. Он почему-то был в этом уверен.

Как и обещал Трепалов, первым же поездом в Зубалово приехала группа сотрудников УГРО во главе с самим Александром Максимовичем. Руднев отозвал его на приватный разговор и во всех подробностях рассказал о похищенных у Дульского бумагах, подозрениях старого революционера насчет неблаговидной роли во всей этой истории товарищей из ЧК и о своем косвенном знакомстве с молодым человеком, погибшим в ходе ночной перестрелки.

Трепалов сперва помрачнел, а после решительно заявил:

— Товарищ Руднев, я понимаю, что у вас нутро зудит с чекистами поквитаться, потому прошу дело это оставить. Обещаю, что вопрос возьму на личный контроль. Бумаги и схроны найдем, а в предательство революционных товарищей я верить не желаю, по крайней мере, пока тому не найдутся более весомые доказательства, чем ваши обиды и треп старика с давно уж усохшими мозгами.

Дмитрий Николаевич заставил себя проглотить обвинение в предвзятости и, несмотря на жесткость заявления Трепалова, продолжил высказывать свои соображения, придерживаясь исключительно корректного тона:

— Александр Максимович, выслушайте меня до конца… У меня есть все основания…

— Товарищ Руднев! Считайте мою просьбу приказом! — рявкнул Трепалов, перебивая.

Тут уж Руднев не стерпел:

— Слушайте-ка, Трепалов, я вам в помощники не напрашивался! — резко заявил он. — Вы сами попросили о моем содействии, а теперь выказываете мне недоверие на том основании, что изложенные мною факты и вытекающие из них выводы оскорбляют ваше пролетарское мировоззрение! При таком вашем отношении ко мне наше дальнейшее сотрудничество бессмысленно!

— Я просил вашей помощи в деле о похищенном венце, — отчеканил бывший гальванер. — Какое отношение к этому имеют украденные документы?

— Предполагаю, что самое прямое! — в тон ему ответил Дмитрий Николаевич, но продолжать не стал.

Трепалов выждал несколько секунд и сухо, но уже более сдержанно бросил:

— Объясните!

С трудом подавив желание послать начальника пролетарского сыска к черту, Дмитрий Николаевич деревянным голосом принялся излагать свою мысль:

— Видите ли, Александр Максимович, случайные совпадения в дознании — явление крайне редкое, и, если в двух преступлениях наблюдается общность каких-то фактов, вероятнее всего оба они — звенья одной цепи. В нашем случае таких фактов несколько. Начнем с того, что венец Фридриха Барбароссы является не просто драгоценностью, но и своего рода магическим артефактом. Из таких же реликвий состоит революционный клад, припрятанный где-то в кладовых Исторического музея. Я думаю, тут либо один заказчик, либо — исполнитель. В частности, мы дважды натыкались на имя убиенного короля контрабандистов Киршнера. И наш научный консультант его помянул, и Дульский назвал «товарищем по подполью», призванным организовать переправку сокровищ за кордон. Есть в поле нашего зрения и собиратели сокровищ — те самые Хранители, которых привечал арестованный профессор и в рядах которых значится некий молодой человек, вполне возможно являющийся сыном начальника государственного хранилища.

— Он точно его сын, — вставил внимательно слушавший Трепалов, — мы вчера установили это однозначно. Только с папашей они вроде как в разладе. Хотя все это может быть для отвода глаз, а взаправду батя с сынком — бандитская шайка. Думаете, все-таки Фогт корону вынес? Или Верховский с его помощью?

— Нет, — возразил Дмитрий Николаевич. — Эти двое, возможно, и замешаны, но венец из хранилища вынесли не они.

— Почему вы так уверены? Вы знаете, кто это сделал?

— Я знаю, кому и как это было сделать проще всего.

Руднев замолчал, испытующе глядя на собеседника.

— Ждете, что я стану загадку вашу разгадывать? — сердито буркнул Трепалов.

Дмитрий Николаевич отрицательно качнул головой.

— Александр Максимович, то, что я вам сейчас скажу, вам не понравится, но если вы дослушаете, то поймете, что моя гипотеза не только наиболее проста и очевидна, но объясняет еще целый ряд странностей…

— Да говорите уж!

— Вы сами рассказывали мне, что к хранилищу всегда приставлены четверо караульных. Наверняка в банке есть и другая охрана, так?

— Так.

— Выходит, для того, чтобы вынести венец, который невозможно спрятать за подкладку или сунуть в карман, нужно было либо нейтрализовать нескольких охранников, либо вступить с ними со всеми в преступный сговор. И то и другое маловероятно, согласны?

— Согласен.

— Получается, что, для того чтобы незаметно украсть корону, нужна была какая-то особая ситуация, при которой никто не обращал бы внимания на вносимые и выносимые предметы.

— Это что же за ситуация такая, товарищ Руднев? Не могла такая ситуация приключиться!

— Могла и приключилась! Когда стало известно о пропаже и на месте преступления началось дознание. Вспомните, что там происходило? Сперва все растерялись, потом нагрянули чекисты и всех поголовно арестовали, потом вызвали вас снимать отпечатки и прочее…

Начальник Московского уголовного розыска побагровел.

— Вы подозреваете кого-то из моих товарищей или меня? — проскрежетал он.

— Нет, я подозреваю Янсонса или Балыбу, — спокойно ответил Руднев. — Они единственные, за кем не было никакого пригляда, поскольку именно они руководили расследованием.

Трепалов прерывисто выдохнул, и лицо его приобрело естественный цвет.

— Подождите!.. — сказал он, ероша себе волосы. — Подождите, товарищ Руднев!.. Вы ошибаетесь!.. Такого быть не могло! Ведь когда комиссары приехали, венца в хранилище уже не было…

— Был! — уверенно возразил Дмитрий Николаевич. — Венец был в хранилище! Только лежал он не в своей ячейке, а в другой, куда его переложил сообщник похитителей и откуда кто-то из двоих вышеназванных его достал и беспрепятственно вынес.

Трепалов долго молчал, глядя в сторону, а потом, посмотрев собеседнику прямо в лицо, наконец заговорил:

— Ваше подозрение, товарищ Руднев, очень складно, но оно слишком серьезно, чтобы такую тень на товарищей бросать на том лишь основании, что у них и вправду была возможность дело провернуть. Не убедили вы меня!

— Есть еще кое-что, Александр Максимович, что заставляет меня смотреть на Янсонса и Балыбу с подозрением, — ровно произнес Дмитрий Николаевич. — Помните, как чекисты меня из Гнездниковского забрали? Знаете, что было дальше? Балыба по какой-то неведомой причине отвез меня на квартиру некоего адвоката Косторецкого. Согласитесь, что это само по себе уже странно! Там по приказу Янсонса тот самый тип, что вчера стрелял по нашей машине, и его сотоварищи выбивали из меня сведения о наемном убийце из архива Терентьева. О том самом убийце, который, судя по схожести почерков, с высокой степенью вероятности расстрелял собесовцев, докторов и мнимого пожарного инспектора в доме Дульского. Потом Янсонс фактически обрек меня на смерть, отправив в Бутырку на расправу уголовным. Судя по его поведению в кабинете Горбылева, он сделал это несанкционированно, фальсифицировав уже постфактум донос на меня со стороны человека, который теперь странным образом пропал. Право слово, я пока абсолютно не понимаю, что заставляет Янсонса и Балыбу опасаться таинственного убийцы и меня, но их опасения очевидны. С убийцей тоже все пока непонятно, но похищенный неизвестно кем архив и восемь трупов говорят сами за себя. Добавьте сюда слежку за Белецким и убитого филера…

Трепалов вскинул руки.

— Довольно, Дмитрий Николаевич! Ход вашей мысли мне ясен! Только, видится мне, что вы в одну топку и уголь, и псалтырь, и подштанники закинули. У вас мозги ученые, и вы, можь, во всей этой каше и способны суть углядеть, я же вам попросту скажу: темнят что-то чекисты, это верно, но нет никаких доказательств того, что они к похищению венца касательство имеют. Однако я готов согласиться, что сокровища старика Дульского могут интересовать тех же лиходеев, что госхранилище грабанули, а значит, старику, а заодно и вашим друзьям опасность может грозить нешуточная. Я беру на себя заботу спрятать их в надежное место, вы же возвращайтесь в Москву и к вечеру представьте мне внятный план расследования без всяких там «вероятно», «возможно» и «есть основания». Философствовать нам с вами некогда! Так что давайте четко и ясно: какой курс и что в прицеле. Согласны вы с моим планом?

Руднев протянул Трепалову руку.

— Согласен! И за Никитиных спасибо!