Когда автомобиль Московского уголовного розыска выехал из поселка, сумерки уже начали густеть, так что вскоре дорогу пришлось подсвечивать фарами.

— Убитый проник в Зубалово около девяти утра под видом пожарного инспектора, имея при себе фальшивое удостоверение на имя Иванова Петра Сидоровича и распоряжение о проведении повсеместной проверки печей и дымоходов. Уверен, что имя в удостоверение такая же липа, как и оба документа, — рассказывал Савушкин, сидевший рядом с Рудневым и полуобернувшийся назад так, чтобы его слова были хорошо слышны ехавшему на заднем сиденье Белецкому. — Поселок охраняют красноармейцы, люди в документах несведущие, а некоторые и вовсе безграмотные, но привыкшие беспрекословно подчиняться всякому, у кого есть мандат с печатью. В общем, лжеинспектора они пропустили. Иные посторонние, по свидетельству охраны, на территорию дач проникнуть не пытались. Получается, что убийца — это кто-то из дачников или обслуги.

— Предполагаю, что вчерашние крестьяне и рабочие, пусть даже и в красноармейской форме, являются не очень-то надежной охраной, — заметил Белецкий. — Человек с соответствующими криминальными или шпионскими навыками в два счета обвел бы их вокруг пальца и проник в поселок абсолютно незамеченным.

— И такое возможно, — согласился Савелий Галактионович и продолжил излагать выясненные предварительным дознанием факты. — Лжеинспектор, судя по тому, что никто его, кроме охраны, не видел, никуда не заходя, направился в дом Дульского. Хозяина в это время дома не было, он уезжал в Москву, дежурный по станции это подтвердил. С кухаркой все не так однозначно. Около семи она заходила на дачу товарища Крылова из наркомата социального обеспечения и вскоре ушла, вроде как домой.

— Зачем она заходила к Крылову? — вставил вопрос Руднев.

— Она не к Крылову, а к его шоферу приходила. Варенье принесла. У них там симпатия взаимная.

— И что же, влюбленный шофер не знает, какие у его зазнобы планы были? — засомневался Дмитрий Николаевич.

— Шофер признался, что они поссорились. Дескать, он, узнав об отъезде Дульского, хотел к возлюбленной нагрянуть, так сказать, с романтической перспективой, но та от свидания отказалась, сославшись на дела. Разочарованный поклонник приревновал, решив, что его ветреная пассия намеревается зазвать к себе его соперника, местного электрика, ну и высказал ей. Та обиделась и ушла не то домой, не то к электрику.

— Кастильские страсти! — фыркнул Белецкий. — И что же говорит электрик?

— Говорит, что не видел пострадавшей уже несколько дней, но вполне может врать, опасаясь ревности шофера. Тот, надо сказать, мужик дюжий. Кулаки с голову! А электрик, напротив, — хлюпик… В общем, либо кухарка была дома, когда туда заявился лжеинспектор, либо она пришла и застала там неизвестного. В любом случае, с высокой степенью вероятности, дело кончилось тем, что будущий труп стукнул ее по голове кастетом, который был найден у него в кармане. На кастете, а также на рукаве трупа были обнаружены свежие следы крови. Впрочем, нельзя исключать вариант, что травму женщине нанес кто-то еще. Например, тот же, кто стрелял. Допустим, этот третий убил лжеинспектора, потом появилась кухарка, и убийца нанес ей удар чем-то тяжелым, что унес с собой, к примеру рукоятью пистолета.

— Это маловероятно, — возразил Дмитрий Николаевич. — Убийца стрелял наверняка, а травма женщине нанесена хоть и сильная, но не смертельная. По крайней мере, уверенности в ее летальности у убийцы быть не могло. Думаю, кухарка пострадала первой, а уже потом было совершено убийство. Предполагаю даже, что лжеинспектор своим ударом спас женщине жизнь. Она была без сознания и видеть убийцу не могла, поэтому тот оставил ее в живых.

— Или он просто ее не заметил, — высказал свое предположение Белецкий. — Ведь труп нашли в сенях, а кухарка лежала в комнате.

— Может, конечно, и так, — согласился Савелий Галактионович. — Тогда выходит, что убийца сейфа не вскрывал, но и при убитом отмычек не нашли.

— Сейф открывали не отмычкой, а ключом, — уверенно заявил Белецкий. — Я внимательно осмотрел замок: ни малейших следов взлома или смазки. Я бы предположил, что Дульский не сильно ошибся, подозревая свою кухарку в двурушничестве. Возможно, она помогла взломщику сделать дубликат ключа и пустила его в дом, когда хозяин отсутствовал. Потом между ними произошла ссора. Как вариант, взломщик отказался ей заплатить и попытался убить кастетом. А потом сам пал жертвой третьего участника событий. Собственно, убийца и убитый могли быть подельниками. Один убил второго и забрал бумаги себе.

— В твоей версии, Белецкий, есть две несостыковки: одна объективная, а вторая интуитивная, — возразил другу Руднев. — Объективная заключается в том, что несколько дней назад кухарка всячески пыталась поднять шум из-за вскрытого сейфа и едва не вызвала милицию. Если бы она была соучастницей, то поддержала бы версию Дульского о его забывчивости. По крайней мере, привлекать внимание к этой истории было бы точно не в ее интересах. А что касается интуиции… Вам, господа, произошедшее убийство ничего не напоминает? Кто-то средь бела дня абсолютно незаметно проникает на охраняемую территорию, а потом так же незаметно ее покидает, унеся с собой бумаги. Может, конечно, убийцей действительно является один из обитателей поселка, но тогда надо признать, что этот человек — профессиональный убийца. Он хладнокровно и наверняка выстрелил жертве в висок, по заключению врача, практически в упор. Единственный вариант, как это можно было сделать в сенях, — расчетливо подстеречь там жертву. При этом действовать нужно было беззвучно и крайне быстро, иначе жертва успела бы повернуться и пуля бы попала в лицо. Кроме того, невзирая на дачную тишину, никто из соседей выстрела не слышал, а это значит, стреляли из оружия с глушителем. Даже среди грабителей не многие пользуются подобным приспособлением. В общем, картина убийства чрезвычайно похожа на то, что произошло в собесе. И на то, что Трепалов рассказал мне про убийство профессора Хабарова и доктора Виноградова, там тоже…

Договорить Дмитрий Николаевич не успел. Откуда-то спереди и сбоку сверкнула вспышка, грохнул выстрел, и в лицо Рудневу полетели осколки лобового стекла.

— Пригнитесь! — крикнул он друзьям.

Тут же раздалось еще несколько выстрелов, автомобиль резко повело. Не давая машине уйти в занос, Руднев с усилием удержал руль и отжал ручку акселератора. Несколько секунд заглохший «фиат» по инерции катился вперед, опасно забирая к темнеющим по сторонам дороги зарослям, а потом наконец остановился.

Сыщики кинулись наружу под прикрытие ночной темноты.

Снова загрохотали выстрелы.

Позади и чуть правее Руднева замысловато и непереводимо выругались по-немецки, а справа за машиной внятно и доходчиво матюгнулись. Дмитрий Николаевич понял, что друзья его живы. Это было очень хорошо, но вот что было плохо, так это отчетливый запах бензина. Достаточно одной-единственной пуле попасть по металлу, и от выбитой ею искры пары́ вытекающего из поврежденного бензобака топлива взорвутся.

— Дальше от автомобиля! — скомандовал Руднев, бросаясь к зарослям.

Пальба усилилась. Нападавшие поняли, что в ночном лесу поймать преследуемых будет непросто, и потому заметно активизировались.

В свете фар мелькнуло несколько приближающихся теней, и тут же с той стороны, куда должен был убегать Савушкин, раздались два выстрела. Рудневу же и Белецкому открыть ответный огонь было не из чего. Как бывшие угнетатели, в условиях пролетарского государства носить при себе оружие они опасались.

Одна из теней упала, другие метнулись обратно в темноту, но стрельба не прекратилась.

Внезапно в какофонию выстрелов ворвался новый неожиданный звук — громко рыча мощным мотором, со стороны Зубалова к месту перестрелки приближался другой автомобиль. Еще мгновение, и из-за поворота, вспарывая ночной мрак, вынырнул свет его фар. Это был грузовик военного типа.

Пронзительно заскрежетав, машина встала колом, из кузова посыпались темные фигуры, судя по очертаниям, имевшие при себе винтовки.

— Пли-и! — гаркнул басовитый командный голос.

Дружно грянуло несколько винтовочных выстрелов, а вслед за тем громыхнуло так, что заложило уши, и над пережившим февраль и октябрь семнадцатого года «фиатом» взметнулся столб пламени, нестерпимо яркого в ночной темноте.

Судя по тому, как у Савушкина ходили желваки, и судя по свирепому сипению телефонной трубки, которую он держал, слегка отстраняя от уха, объяснение с начальством было непростым. Руднев предлагал Савелию Галактионовичу взять на себя роль Арабу[72], но тот заявил, что, являясь лицом официальным, он в полной мере несет ответственность за безопасность сопровождаемых им гражданских лиц, а также — за сохранность вверенного им народного имущества, так что ему и ответ держать.

Собственно, держать ответ Савушкину пришлось в основном за погубленный «фиат», в остальном — слава богу и пролетарской атеистической удачливости! — никто из их троицы серьезно не пострадал. Лишь у него самого и у Руднева лица были в порезах и царапинах, полученных от осколков лобового стекла, выбитого первой пулей. Белецкий же вовсе оказался невредим, равно как и подоспевшие им на выручку красноармейцы из взвода, несшего охрану наркоматовского поселка.

Неожиданное, но крайне своевременное появление армейских объяснилось тут же, на месте происшествия.

Едва лишь все его участники опомнились после взрыва, старший из охранной команды отправил нескольких бойцов в погоню за таинственными стрелками, напавшими на сыщиков, а сам объяснил героям дня — вернее, ночи, — что понесло караульных вслед за московскими визитерами.

Оказалось, всему причиной несносный старый хрыч, у которого погромили сейф и сперли бумаги.

Христофор Георгиевич при отъезде Руднева и его друзей не присутствовал. Не то из-за плохого самочувствия, не то от чрезвычайной сердитости старик забился к себе на кухню и даже отказался выйти попрощаться. Однако спустя полчаса революционный трухаль заявился в караулку и поднял невообразимую бучу, обвинив командира взвода в преступной халатности, а то и в контрреволюционном вредительстве. Что, собственно, так возбудило замшелого народовольца, красный командир не понял, но сушеный мухомор козырял такими именами, что военный решил не искушать судьбу и от греха подальше выслать по настоянию Дульского вслед московским сыщикам полдюжины вооруженных винтовками бойцов, лично возглавив экспедицию.

Услышав впереди выстрелы, комвзвода понял, что чутье на опасность не подвело бывалого подпольщика, а увидев, что угровский автомобиль обстреливают, без раздумий приказал открыть по нападавшим огонь. Последовавший затем взрыв перепугал красноармейского начальника до трясучки, поскольку в первый момент он предположил, что московские прятались от обстрела в машине. Впрочем, комвзвода быстро убедился, что в результате его приказа свои не пострадали, вновь воспрял духом и велел арестовать потерявшее всякий страх жиганье.

Разумеется, в темном ночном лесу пролетарские бойцы никого не поймали, однако одному из нападавших бандитов уйти не удалось. Впрочем, заслуги зубаловских караульных в том не было — злоумышленника достала пуля, пущенная Савушкиным.

Прислушиваясь к односложным репликам Савелия Галактионовича, Руднев тщетно пытался собраться с мыслями. Мешали ему в том два момента. Во-первых, на него потихоньку начинали накатывать усталость и апатия, как это всегда с ним происходило, когда ситуация утрачивала экстремальный накал и уже более не требовала быстроты реакции и собранности воли. А во-вторых, какие уж тут могут быть сосредоточенность и ясность мышления, если вокруг тебя хлопочут всполошенные друзья и прижигают многочисленные ранки чем-то едко пахнущим и невероятно щиплющим? Экзекуцию Дмитрий Николаевич сносил безропотно лишь потому, что ее свидетелем был четырехлетний сынишка Никитиных, младший из их шестерых детей.

— Петет? — сочувственно поинтересовался мальчонка и доверительно поведал: — Я втела с Глиской и Андлюской в плятки иглал и коленку засыб. Мамка тозе мазала, а я левел.

Чувствуя, что он и сам того гляди «залевет», Дмитрий Николаевич наотрез отказался от дальнейшей медицинской помощи, перенаправив сердобольное рвение Никитиных на второго пострадавшего, благо дело, к тому моменту переговоры Савелия Галактионовича с Трепаловым завершились.

— Александр Максимович велит нам оставаться здесь, — хмуро доложил сотрудник Московского уголовного розыска.

— Само собой, мы вас никуда не отпустим! — решительно вмешалась Екатерина Афанасьевна, накидываясь на Савушкина со склянкой своей драконьей мазилки.

Подвергнувшись неотвратимой заботе, Савелий Галактионович в первый момент взвился и взвыл, но под укоризненным взглядом малолетнего Никитина был вынужден собрать волю в кулак и, лишь время от времени ойкая, довел пересказ своего разговора с начальством до конца.

— Первым поездом Трепалов пришлет дознавательную команду и судмедэксперта. Меня он назначил ответственным за расследование инцидента, а вам, господа, велел передать, что угробленный автомобиль — результат, конечно, сильный, но не совсем тот, который он ожидал от сотрудничества старой и новой сыскной школ. Это, как вы понимаете, вольное изложение слов Александра Максимовича. Так-то он выразился куда как более крепко.

— Разрешите обратиться, товарищи?

Громыхая сапогами пуще, чем строевая лошадь подковами, в уютную гостиную никитинской дачи шагнул начальник караула и браво козырнул. За ним следовал Белецкий.

— Слушаю вас, товарищ комвзвода, — с преувеличенной заинтересованностью ответил Савушкин и с благодарным, но суровым видом отстранил от себя заботливые руки Екатерины Афанасьевны, дескать, спасибо за заботу, товарищ Никитина, но служба есть служба, боевые раны зализывать будем после, когда победит мировая революция.

— По вашему распоряжению мертвяка представили на опознание бойцам, — бойко доложил красный командир. — Никто ентого бандита не признал, стало быть, в Зубалово он не являлся. Да и не бывает здесь таких преступных элементов, на то мы тут и поставлены…

Не дожидаясь окончания доклада, Белецкий подошел к друзьям и протянул им картонную книжицу, угол которой бурел от запекшейся крови. Руднев взял удостоверение и развернул. Это был студенческий билет, подтверждающий, что его владелец получает образование на физико-математическом факультете Московского университета.

— Был при убитом, — сообщил Белецкий. — Судя по фотографии, ему и принадлежал. Может быть, имя вам знакомо?

— Имя незнакомо, но встречаться с этим типом мне приходилось, — ответил Руднев и невольно передернулся. — Это один из подручных комиссара Янсонса, которые выколачивали из меня сведения об оставленном Анатолием Витальевичем досье.

— Подручный чекиста? — прокаркал от двери скрипучий старческий голос. — Так я и думал!

В гостиную, шаркая валенками, но вполне бодро, невзирая на поздний час, вошел неугомонный соратник Чернышевского. При его появлении начальник охраны скис и поспешил ретироваться.

Окинув сыщиков придирчивым взглядом, старик выбрал в качестве основного объекта для созерцания Руднева и язвительно спросил:

— Что, ваше сиятельство, обделались небось со страху-то? А?.. Кабы не Дульский, перебили бы вас, как безмозглых курей!

Не обращая внимания на стариковское хамство, Дмитрий Николаевич с искренним чувством поблагодарил:

— Христофор Георгиевич, спасибо вам! Вы спасли нам жизнь!..

Партийный пенсионер презрительно хмыкнул:

— Не меня благодарите, а армейских!

Несмотря на вызывающий тон, старик выглядел довольным. Чувствуя, что злонравный реликт настроен благодушно, Руднев решился задать вопрос:

— Как вы догадались, что нам может угрожать опасность?

Дульский и вовсе развеселился.

— Неужто сами не допетрили, господин старорежимный сыщик? А мне-то Сеня говорил, что вы прям-таки Шерлок Холмс! — съязвил он, а после ласково обратился к Екатерине Афанасьевне: — Катенька, душенька моя, подай стаканчики, лапушка. Я тут настойку принес, что иркутские каторжане меня делать научили. Товарищам сыщикам для поправки нервов и нам для общего здоровья…

Катерина попыталась сказать что-то насчет больного сердца Дульского, но тот состроил такую гримасу, что товарищ Никитина решила в прения со стариком не вступать.

На столе появились стопки. Христофор Георгиевич вынул из-за пазухи флягу и слегка дрожащей рукой налил чифирного цвета жидкость всем присутствующим, включая хозяйку дома.

— Ну, за победу мирового пролетариата! — провозгласил ветеран всех русских революций и лихо тяпнул каторжанской настойки.

Остальные последовали его примеру.

Зелье оказалось куда как более обжигающим, чем снадобье для протирки разбитых коленок. В первый момент у Дмитрия Николаевича аж дыхание от него перехватило, но после по телу разлилось приятное мягкое тепло, а в груди ослаб тугой удушливый узел, что завязался и давил с того самого момента, как Руднев увидел вспышку выстрела, полыхнувшую ему в лицо.

— Так откуда вы, Христофор Георгиевич, знали, что мы попадем в засаду? — повторил свой вопрос Руднев. — И почему не удивились тому, что в нас стрелял человек, как-то связанный с ВЧК?

Старый революционер одарил Дмитрия Николаевича насмешливым взглядом и хлебнул из фляжки, более уже никому своего живительного напитка не предлагая.

— Логика, молодой человек! — назидательно подняв палец, заявил революционный патриарх. — Я же сказал вам, что утром ездил к товарищу Дзержинскому, но принять он меня не смог. Тогда я оставил для него заявление, что являюсь хранителем тайны золотого запаса революции и что желаю лично в руки Феликса Эдмундовича передать бумаги с полным описанием кладов и списком мест, где они схоронены. Заявление я запечатал в конверт и вручил дежурному сотруднику. После, когда вернулся домой и обнаружил, что бумаги пропали, позвонил этому же дежурному, сообщил о случившемся и потребовал прислать чекистов для разбирательства, поскольку на милицию надежды не имел, да еще Сеня вас — старорежимщиков — привезти собрался. Я прям так Чрезвычайной комиссии и обозначил, что хоть вы и от УГРО назначены, за вами пригляд нужен со стороны серьезных органов. Не верю я перелицованным графам! Дежурный пообещал, что товарищи чекисты немедленно будут, но никто от них, как вы сами знаете, так и не прибыл. Когда вы уехали, я решил еще раз на Лубянку протелефонировать, спросить, отчего до сих пор нет их сотрудников, ну и про ваши действия по всей форме доложить. Мало ли что… Там уже другой комиссар дежурил. Выслушал он меня и удивился, мол, какое такое заявление, какой звонок? Ничего такого в журнале не отмечено. Выжил ты, говорит, старик, из ума. Тут уж я все понял! Контра тот первый комиссар оказался! Вскрыл, верное дело, мое заявление, да и позарился на народное добро. Решил втихаря вора поймать и ценности прикарманить. А раз так, не нужны ему свидетели, которые суть дела знают. Тут уж немудрено было сообразить, что до Москвы вам доехать не дадут, потому я отправил за вами наших олухов. Решил: ничего, что они дураки дураками, глядишь, отобьют!.. Только вы не подумайте, что я из гуманизма спасать вас взялся. Просто подумал, что раз в ЧК гниль завелась, доверия им нету, а вы, по словам Сени и Катеньки, не хуже других в сыскном деле смыслите, может, и сумеете революционный схрон для молодой республики уберечь…

Старик закончил свои объяснения и еще раз приложился к фляге. Слушатели его напряженно переглянулись.

— Христофор Георгиевич, вы понимаете, — осторожно произнес Руднев, — что, если ваше предположение верно, то опасность в первую очередь угрожает вам? Злоумышленнику, кем бы он ни был, вовсе не обязательно искать похищенные бумаги. Достаточно взять вас в оборот и подвергнуть пытке. При всем моем уважении к вашей революционной стойкости, даже у вас есть предел, после которого вы заговорите.

Бывший народоволец хрипло рассмеялся.

— Предел-то оно, конечно, есть, — подтвердил он, и смех его перешел в кашель. — Только вот в моем возрасте, молодой человек, под пыткой раньше иной предел наступает. Шиш им, а не сокровища! — старик сложил и ткнул Дмитрию Николаевичу под нос мощный морщинистый кукиш. — Окочурюсь я прежде, чем заговорю. Клапана-то в котле уже слабоваты…