Едва лишь за Ириной Адриановной Верховской закрылась дверь, в гостиную впорхнула сияющая от счастья Клавдия.

— Дмитрий Николаевич, Андрюшу отпустили! — ликующе воскликнула юная горничная, не обращая внимания на шиканье своей тетки, прибиравшей со стола посуду.

Рудневу после инцидента с Балыбой история матроса, вступившегося за девушку с помощью кулаков, сделалась значительно ближе, и оттого он вполне искренне порадовался не только за влюбленную в своего революционного рыцаря Клавдию, но и за самого любителя приключенческой литературы.

— Это отличная новость! — сказал он, улыбаясь и жестом пресекая попытки Настасьи Варфоломеевны выставить из комнаты досаждающую барину племянницу. — Видишь, я говорил тебе, что все будет хорошо. Товарищеский суд во всем разобрался и принял решение по справедливости. Нечего напраслину на людей возводить и честных девушек запугивать!

— А суда-то и не было, — затараторила Клавдия. — Этот Афанасьев из больницы сбежал, только записку оставил, что отправляется на Дальний Восток биться с генералом Семеновым. А без пострадавшего Афанасьева какой же суд? Вот Андрюшу и отпустили, только предупреждение их комиссар сделал…

— Подожди, Клавдия! — перебил Дмитрий Николаевич. — Ты говоришь, записку оставил? Как же Егор Афанасьев мог ее написать? Он же неграмотный.

Девушка беззаботно отмахнулась.

— Видать, помог кто… Мир-то не без добрых людей!.. Главное, Андрюше теперь ничего не грозит!

Тут уж вконец потерявшая терпение от девичьей непосредственности Настасья Варфоломеевна всучила племяннице поднос с чашками и сердито прикрикнула, веля немедля прекратить донимать их сиятельство своими глупостями и заняться делом.

— Что еще за история с товарищеским судом и кто есть Herr Andrjuscha[65]? — спросил Белецкий, когда обе женщины удалились.

— Андрюша Муромов — кавалер нашей Клавдии. Революционный матрос, что при тыр-пыр-культотделе числится. Этот малый попал под разбирательство товарищеского суда за то, что нокаутировал того самого бдительного красноармейца Егора Афанасьева, который якобы на меня донос надиктовал.

Руднев принялся рассказывать подробности, но тут снова позвонили в дверь, на этот раз бодро и решительно.

Очередными гостями Пречистенского флигеля оказались товарищ Трепалов и сотрудник уголовного розыска Савушкин. Первый был суров и сердит, второй — тоже суров, но не сердит, а скорее встревожен.

— Александр Максимович, извиняться я не стану! — вместо приветствия заявил Дмитрий Николаевич.

— Да на кой ляд мне сдались ваши извинения! — рявкнул в ответ начальник Московского уголовного розыска и шваркнул по столу фуражкой, стиснутой в мозолистой пролетарской руке. — Мне дело надо делать! Корону клятую искать, а не с вашей фильдеперсовостью цацкаться! Отвечайте, товарищ Руднев, станете нам помогать или не по нутру вам такое соработничество?! Коли нет, то нет! И без вас обойдемся! А если уж беретесь нести вахту, так давайте без выкрутасов!

— Без выкрутасов — это значит, что всякая мразь у меня на глазах будет беззащитной девушки домогаться, а я стану на то преспокойно смотреть и «Интернационал» насвистывать? — зло огрызнулся вмиг утративший всякое самообладание Руднев.

Немые свидетели этой сцены — Савушкин и Белецкий — уж были готовы вмешаться в грозящую далеко зайти стычку, но бывший гальванер внезапно дернул на «Стоп».

— В рожу-то вы комиссару правильно дали… По понятию! — сказал он, снижая тон. — Только вот эдакого самовольного оставления мостика я от вас больше не потерплю! Потому как, будь вы хоть семи пядей во лбу, толку с вас, что с козла молока, если вы станете бросать все и на дело плевать всякий раз, когда что-то поперек вашего характера сложится.

Грубоватая, но по сути своей вполне справедливая отповедь оказалась для Руднева неожиданностью. Он-то предполагал, что Трепалов потребует с него ответа за классовую несознательность и рукоприкладство. Дмитрию Николаевичу аж неловко стало за свой уход, который и впрямь смотрелся выходкой разобидевшегося капризного мальчишки.

— Александр Максимович, вы уж не обессудьте, — заговорил он не то чтобы винясь, но с нотками сожаления, — бог свидетель, дело не в вас и не в том, что я с вами, как вы говорите, соработничать не желаю. Просто не смогу я вместе с Балыбой дело делать. Мне от одного его вида скулы сводит! Сволочь он! Не потому, что чекист, а потому что человек гнилой! Хуже последнего хитровского упыря! Не стерплю я. Даст еще хоть один повод, прибью! Ей-богу! О последствиях задуматься даже не успею. А последствия не только для меня, но и для вас, и для дела будут самые что ни на есть паршивые!

— О Балыбе не беспокойтесь! — совсем уж примирительно заявил начальник Московского уголовного розыска. — С ним вы больше не встретитесь, по крайней мере в моем кабинете. Я только что от Горбылева. Все ему обстоятельно доложил и потребовал для пользы дела от ВЧК другого товарища назначить. Он обещался, хотя, конечно, глазом и све́ркал… Ну так что? Сварим мы с вами кашу, товарищ Руднев?

Дмитрий Николаевич высказать свое решение о соучастии в кулинарных планах Трепалова не успел. Дверь Пречистенского флигеля задрожала под яростными ударами, и дверной звонок зашелся, что твоя кликуша на панихиде. Белецкий отпер, и его едва не снес с ног ворвавшийся в дом начальник законодательно-кодификационного отдела наркомата юстиции Арсений Акимович Никитин. Многоопытный адвокат был в таком смятении, что не сразу смог заговорить.

— Что случилось?! С Екатериной Афанасьевной?.. — воскликнул Руднев, встряхивая друга за плечи.

— Нет… С ней хорошо все… — обретя дар речи, с трудом выговорил Никитин, а после уж и вовсе перешел на крик. — Дмитрий, ты должен поехать со мной! Там убийство! А может и два! И Катюша там с детьми!..

— Кто убит? Этот твой… Дульский?

— Нет, Христофор Георгиевич жив и здоров. Но в его доме убит неизвестный, и экономке его голову проломили. А кроме того, бумаги из сейфа Дульского пропали…

Руднев в трех словах объяснил Трепалову и Савушкину суть происходящего.

— Думаете, эта история имеет отношение к нашему делу? — живо спросил Александр Максимович.

Руднев признался, что для подобного предположения оснований у него нет.

— Но я должен поехать, — твердо заявил он. — Завтра с самого утра смогу снова быть в вашем распоряжении, Александр Максимович, а в Зубалове при необходимости останется Белецкий.

Только теперь Дмитрий Николаевич формально представил друг другу Белецкого и Трепалова. Первый сдержанно кивнул, а второй дружески протянул руку для рукопожатия.

— Тот самый Белецкий?! Ух ты! Наслышан! — высказал откровенное восхищение бывший гальванер. — Мне говорили, что вас ни руками, ни оружием не победить. Прям Илья Муромец! А по вам-то и не скажешь! Уж извините, но сложением вы больше на Кощея похожи.

Белецкий невольно улыбнулся бесхитростному комплименту и прямодушному замечанию и с искренним расположением пожал Трепалову руку.

— Дмитрий, быстрее! Пожалуйста! — взмолился Никитин. — Поезд через полчаса! Если не успеем, следующий совсем поздно!

— Обождите! — остановил ринувшихся собираться друзей Александр Максимович. — Дмитрий Николаевич, у вас с Белецким нет полномочий, чтобы расследование вести. Пусть с вами товарищ Савушкин поедет. У него мандат соответствующий, стало быть, и милиция вам в помощь будет, и опрос вы сможете провести по всей законности. Эх, жаль в мотор наш только трое сесть могут! А то бы вы за час до Зубалова добрались.

Руднев встрепенулся.

— Александр Максимович, а позвольте мне самому за руль? Мы бы тогда все четверо поместились.

— А вы что ж, шоферить умеете? — изумился Трепалов.

— Отлично умею! Так что не волнуйтесь, казенный транспорт не попорчу… Да, и вот еще…

И Дмитрий Николаевич рассказал про визит профессорской дочки и возможную связь между Верховским и начальником государственного хранилища.

— Немедленно велю мальчишку отыскать и обоих папаш прижму покрепче! — тут же взъерепенился Трепалов.

— Нет, Александр Максимович! Этого делать не стоит! — пресек его рвение Руднев. — Во-первых, совпадение фамилии и отчества еще не означает родство. Может, студент-кладоискатель Фогт не имеет никакого отношения к Ипполиту Эдуардовичу. Маловероятно, конечно, но бывает всякое. Так что сперва нам стоит убедиться, что это отец и сын. Во-вторых, если Верховский и оба Фогта замешаны в похищении, последние, скорее всего, являются ниточкой к заказчику. Проявим к Фогтам явный интерес и спугнем его. Понимаете?

— Понимаю, — кивнул Трепалов. — Дернем удочку раньше времени, леска оборвется, и рыба уйдет.

— Именно так, — подтвердил Руднев. — Поэтому предлагаю для начала просто к ним присмотреться и все до мелочей аккуратно выяснить. Заодно и про Хранителей сведения подробные собрать.

— Может, стоит с Верховским о них потолковать? — предложил Трепалов.

— Рано, — отрезал Дмитрий Николаевич. — Какие вопросы мы профессору зададим? Знаком ли со студентом Фогтом? Ну, знаком. Знает ли, что тот — сын начальника государственного хранилища? Допустим, знает. А дальше что? Спросим, не они ли втроем реликвию украли? Как по-вашему, что он ответит?.. Для успешного разговора с Верховским нам козырь какой-нибудь нужен. Так что постарайтесь его найти.

Трепалов нахмурился.

— Нам, товарищ Руднев, корону искать надо, а не козыри. А с вашим хитроумным подходом мы и за сто лет ее не найдем. Чем мудрствовать, лучше уж тряхнуть профессора как следует, глядишь, все и без ваших рассусоливаний выяснится.

Дмитрий Николаевич досадливо передернул плечами.

— Без рассусоливаний венец уж больше месяца ищут! Не кажется ли вам, Александр Максимович, что пора сменить тактику?

Начальник Московского уголовного розыска несколько секунд тяжелым взглядом смотрел на бывшего консультанта Московской сысканной полиции и наконец сказал:

— Ладно! Вы в этих делах дока. Раз говорите, что нужно на малом ходу дело вести, попробуем так…

Дмитрий Николаевич и впрямь имел отличный навык вождения, к тому же купеческий подарок оказался не так уж плох и вполне бодро преодолел весь путь до наркоматовских дач, в том числе пять верст кислого и по-весеннему разбитого проселка.

Неполного часа пути с лихвой хватило Никитину, чтобы, перекрикивая рев шумного фиатовского мотора, рассказать о событиях, потрясших политически благополучный и, надо сказать, тщательно охраняемый поселок Зубалово.

— Христофор Георгиевич уехал в город на шестичасовом дачном поезде, — несмотря на все свое волнение, адвокат излагал четко и по существу.

— Куда старика с ненадежным сердцем в такую рань понесло? — удивился Руднев.

Арсений Акимович только рукой махнул.

— Не поверишь! Поехал продовольственные карточки получать. Ему, по всему, не то что карточки, но и паек на дом положен. Но этот Мафусаил[66] всегда сам: и за продуктами в Москву ездит, и за карточками тоже… Так вот, уехал Дульский на поезде, который от нас в шесть часов четыре минуты отходит, то есть из дома должен был выйти не позднее пяти сорока пяти. А вернулся на том, что приходит в одиннадцать двадцать две. По его словам, сразу со станции пошел к себе. Значит, оказался на даче не ранее, чем без четверти двенадцать. Плюс-минус пара минут.

— Дульский отсутствовал около шести часов, — отметил пунктуальный Белецкий.

— Да, выходит, что так, — согласился Никитин и продолжил: — Войдя в дом, он обнаружил в сенях труп неизвестного с простреленной головой. Вроде бы выстрел был сделан в висок, но это нужно на месте уточнить. Старик закричал, стал звать на помощь. Пока народ набежал, он прошел к себе в комнату, а там обнаружил бесчувственную кухарку с травмой головы. Катерина сказала, что у женщины была кровь на затылке… Она первой к Дульскому прибежала — мы к нему ближе всех живем. Потом еще кто-то из соседей появился и охрану вызвал, а те уж милицию и врача. Катерина старика к нам увела, накапала ему там чего-то… Тот, как малость в себя пришел, обратно ринулся, ну, тут-то и выяснилось, что сейф вскрыт и бумаги из него пропали.

— Что-нибудь еще похищено? — спросил Дмитрий Николаевич.

— Не знаю! Катерина ничего об этом не говорила, только просила поскорее приехать и тебя привезти.

Екатерина Афанасьевна встретила их на крыльце маленькой ухоженной дачи. Сперва она обняла мужа, а после расцеловала слегка опешившего от такого натиска Дмитрия Николаевича.

Гражданка Никитина, в девичестве мадмуазель Лисицына, значительно изменилась с тех далеких времен, когда ее будущий муж и его закадычный друг, оба по уши в нее влюбленные, щеголяли в студенческих тужурках. Материнство добавило ее фигуре полноты, тревоги и невзгоды опутали глаза паутинкой тонких морщин и пробороздили глубокую складку к краешку губ, но взгляд повелительницы студенческих сердец нимало не поменялся. Он был так же ясен и задорен, как и два десятка лет назад. Не утратили восхитительного очарования и волосы Екатерины Афанасьевны. Пышные и золотистые, они были уложены на затылке в узел из тяжелой упругой косы, и лишь на висках слегка серебрилась предательская, но ничуть не портившая зрелой красоты седина.

— Дмитрий Николаевич, вы все такой же красавец! — окончательно вогнав Руднева в неловкое замешательство, воскликнула Екатерина Афанасьевна и тут же перешла от восторга к взволнованности и озабоченности. — Слава богу, что вы наконец приехали! Теперь все выяснится! Я так за Христофора Георгиевича переживаю!.. Он к нам перейти отказывается. Как кухарку его в больницу увезли, так у себя сидит. Аж лицом почернел!..

— Екатерина Афанасьевна, так давайте мы сразу к нему и пройдем, — вмешался Белецкий, понявший по умоляющему взгляду Дмитрия Николаевича, что трогательную встречу пора бы уж и сворачивать.

— Фридрих Карлович, как я рада вас видеть! — возликовала супруга начальника законодательно-кодификационного отдела и с чуть меньшим пылом, чем Руднева, облобызала и Белецкого. — Да-да, конечно, идемте скорее!

Только теперь Екатерина Афанасьевна обратила внимание на топчущегося у автомобиля Савушкина, несколько смущенного экспрессивностью сцены, которой он стал свидетелем.

— Это сотрудник уголовного розыска Савелий Галактионович Савушкин, — поспешил представить сыщика Арсений Акимович. — Он поможет с расследованием.

Савушкина Екатерина Афанасьевна целовать не стала, но обняла совсем по-матерински или, в крайнем случае, по-сестрински, в ответ на что не растерявшийся бывший прапорщик и георгиевский кавалер исключительно галантно и совсем не по-пролетарски щелкнул каблуками и склонился к пухлой руке товарища Никитиной.

На этом неоднозначном с точки зрения революционной доктрины моменте взаимные приветствия наконец завершились, и Екатерина Афанасьевна, срезав дорогу через спящий еще яблоневый сад, провела дознавательную команду к соседней даче — небольшому одноэтажному дому с резными наличниками на окнах и обширной застекленной террасой.

На крыльце их встретил армейский средних лет со значком народной милиции на шинели. Никитин представил его местным участковым товарищем Кузнецовым. Савушкин тут же перехватил инициативу, продемонстрировал участковому свой мандат и отправился вместе с ним осматривать прилегающую к месту преступления территорию. Остальные вошли в дом, в котором, помимо упомянутой выше террасы, имелись просторные сени, скромная гостиная, еще более скромная хозяйская комната и совсем уж ущербная кухня.

Дульский находился у себя. Мрачный и нахохлившийся, словно ворон на погосте, он сидел на кровати и так крепко держался за ее металлическую спинку, словно койка того и гляди должна была встать на дыбы и попытаться сбросить с себя престарелого седока.

Несмотря на свой возраст, дряхлым Христофор Георгиевич не выглядел. Это был сухенький старик, одетый в поношенный старомодный застегнутый на все пуговицы пиджак, из-под которого торчал ворот застиранной холщовой косоворотки. Не менее видавшие виды брюки, заметно обвислые на коленях, были заправлены в обрезанные валенки с разномастными заплатами на пятках. Лицо у Дульского было умным, но неприятно желчным: бесцветные губы плотно сжаты, неаккуратно выбритые, по-стариковски обвислые щеки подрагивали, пожелтевшие от табака усы сердито топорщились, близко посаженные к грубому мясистому носу холодные прозрачные глаза злобно сверкали из-под густых насупленных бровей. Особое внимание обращали на себя руки Христофора Георгиевича — большие, в свое время наверняка невероятно крепкие. Даже сейчас, несмотря на пергаментную кожу, старческие пятна и узловатые от артрита суставы, руки старика производили впечатление недюжинной силы.

Супруги Никитины подошли к Дульскому и тихо заговорили с ним. Сперва он, казалось, не обращал на их слова ни малейшего внимания, а потом вдруг вскинул живой и острый взгляд на стоящих в дверях Руднева и Белецкого. Несколько секунд старый революционер с нескрываемой неприязнью рассматривал гостей, затем молча поднялся и, слегка пришаркивая, прошествовал в гостиную, повелительным жестом приказав посетителям следовать за ним.

Соратник Чернышевского совершенно не производил впечатления несчастной потерянной жертвы, нуждающейся в поддержке и защите, напротив, закаленный годами революционной борьбы упрямый старый хрыч настрой имел исключительно воинственный и непримиримый.

— Сюда садитесь, — прокаркал Христофор Георгиевич, сев спиной к окну, так что его лицо оказалось в тени, и указал гостям на промятый и вытертый диван, стоявший у стены напротив.

Дмитрий Николаевич имел опыт общения с этакими ежастыми субъектами и знал, что вести себя с ними следует сдержанно, но жестко, чтобы, с одной стороны, не давать им воли расходиться, а с другой — не позволять запираться в глухую оборону. Поэтому, в отличие от Белецкого, предложенную дислокацию Руднев проигнорировал и, вместо того чтобы сесть на диван, пододвинул стул и расположился сбоку от старика на расстоянии вытянутой руки.

Без лишних предисловий Дмитрий Николаевич задал ключевой вопрос:

— Христофор Георгиевич, что было в тех бумагах, которые пропали из вашего сейфа?

— Сатрап, — сердито прошамкал Дульский и воззрился на Дмитрия Николаевича с откровенной враждебностью. — В охранке-то в каком чине служили?

— На вашем месте я бы больше беспокоился о моем статусе при ВЧК, — невозмутимо ответствовал Руднев.

Старик подобрался, но злобствовать не перестал.

— Такие, как вы, у ВЧК только в одном статусе могут быть — в девастационном[67].

Руднев пожал плечами.

— Такие, как вы, тоже.

Тут уж самообладание изменило революционному реликту.

— Во-он! — выкрикнул он визгливым старческим голосом. — Чтобы духа вашего в моем доме не было!

Дмитрий Николаевич и бровью не повел.

— Христофор Георгиевич, я уважаю ваше желание сохранить тайну ваших записок, — ровно произнес он. — Официальное же дознание, как вы понимаете, будет не столь деликатно. Один человек убит, второй серьезно пострадал, а вы мало того что отмалчиваетесь, так еще и пытались замять предыдущее покушение на ваши бумаги. Некрасивая картинка получается! А в глазах ваших партийных товарищей так и вовсе — сплошная контрреволюция и мелкобуржуазное вредительство!

Дульский отвел взгляд и процедил:

— Дожили! Князь народовольцу мораль читает! За что только на смерть шли?!

— Во-первых, я не князь, а граф, — поправил Руднев. — Во-вторых, во имя чего вы и ваши единомышленники жертвовали собой и убивали других, я понятия не имею. И, наконец, в-третьих, Христофор Георгиевич, у меня очень мало времени. Я приехал сюда лишь потому, что меня попросили об этом друзья, беспокоящиеся о вашем благополучии и желающие вас обезопасить. Более никаких причин разбираться с вашим делом у меня нет. Не хотите быть со мной откровенным, я с легкой душой откланиваюсь и ухожу. Пусть органы разбираются и терпят ваши нападки. Но тогда уж не обессудьте, если сами окажетесь на допросе или если завтра неведомые злодеи проломят голову и вам.

Старик долго молчал, потирая своими могучими руками хилые коленки. Наконец он неспешно заговорил, будто бы перед тем вел долгий рассказ, в котором дошел уже до середины:

— Само собой, за такой куш можно и не одну жизнь в расход пустить… Кухарка-то моя тоже, небось, не без греха… Давно я подозревал, что она подкупленная… Вот и получила сребреники за иудничество… Эх! Никому доверять нельзя!.. Пока собственнический дух в людях не истреблен, пока сибаритская гниль в душах, где уж обычному человеку против такого искуса устоять!..

Дульский снова замолчал. Лицо его было суровым и скорбным, как у путешественника, понявшего, что добраться до заветной вершины ему не суждено.

— Христофор Георгиевич, что было в ваших бумагах, помимо мемуаров? — тихо и мягко повторил свой вопрос Руднев.

— Карта схронов на миллион рублей, а то и больше, по нынешним-то временам, — отчеканил старый революционер. — Еще в 1870-е начали формировать резерв для нужд революции. Не по банкам, а по надежным местам… Я последний, кто об этих сокровищах знает… Был последним…

Белецкий деликатно кашлянул и обменялся с Рудневым красноречивым взглядом, дескать: «Senilität!»[68] Однако Дмитрий Николаевич в своих суждениях так категоричен не был.

— Что же вы кубышку свою до сих пор не распечатали? — спросил он задумчиво смотрящего в пространство старика. — Разве революция не нуждалась в средствах?.. Или сейчас? Ведь хлеба людям не хватает?

Старик помотал головой, словно стряхивал со своих седин пепел полувековой истории, тон его снова сделался желчным:

— Распечатать-то немудрено! И промотать, и прожрать всякий сумеет! А вот на перспективу расчет иметь — тут ум нужен и воля! Сегодня большевики власть держат, а ну как завтра не сдюжат? Тогда снова в бой… Вот тогда-то средства и востребуются!

— А я-то надеялся, что «c'est la lutte finale»[69]! — не сдержался Дмитрий Николаевич.

Дульский скрипуче захихикал:

— Ишь чего захотели, ваше недобитое сиятельство!

— Можно без титулования, — парировал Руднев, — просто Дмитрий Николаевич… Так вы, Христофор Георгиевич, говорите — миллион? И где же народники свои капиталы попрятали?

— Так я вам и сказал! — снова ощетинился соратник Чернышевского.

— Христофор Георгиевич, вы отдаете себе отчет, что своим упрямством пособничаете преступнику? Если вам все равно, что он совершил убийство и женщину покалечил, подумайте хотя бы о том, что он точно не станет деньги пассионариев на благо революции использовать. Единственный способ передать ваши червонцы в руки советской власти — найти их раньше грабителя.

— Не мои, а партийные, — сердито буркнул ветеран революционного движения, — и, к вашему сведению, там не только червонцы.

— Слитки? Валюта? — без особого запала поинтересовался Дмитрий Николаевич.

— Нет, драгоценности и камни, — неохотно ответил Дульский. — Я не смогу дать точной оценки, но на них приходится около трети всех накоплений.

— Зачем так сложно? — удивился Руднев. — Драгоценности продавать хлопотно и небезопасно.

— Зато в цене они выше золота, — ухмыльнулся Христофор Георгиевич. — Червонцы что? Биржевой товар! А тут каждая вещь с историей, а то и с легендой. Можно сказать, мифический артефакт. На такой товар, гражданин старорежимный сыщик, как вам, наверное, известно, всегда покупатель найдется, который втридорога за цацку заплатит.

— Хотите сказать, что речь идет не о простых сокровищах, а о реликвиях? — навострился Дмитрий Николаевич.

Дульский впился в него острым испытующим взглядом, потом беззвучно прошелестел что-то выцветшими губами, обращаясь не то к самому себе, не то — к памяти своих революционных товарищей и, видимо, определившись наконец с непростым для себя решением, кряхтя поднялся и пошаркал обратно в свою комнату. Руднев с Белецким пошли за ним.

Не глядя ни на взломанный сейф, ни на бурое пятно на половике, Христофор Георгиевич подошел к книжному шкафу с треснутым стеклом в дверце, порылся в нем, выудил оттуда потрепанный томик Ги де Мопассана и протянул Дмитрию Николаевичу. Тот недоуменно покрутил книгу в руках, а потом открыл.

Между станиц Les Sœurs Rondoli[70] оказался тайник глубиной чуть меньше дюйма, в котором лежала пачка фотокарточек. На всех на них были запечатлены старинные украшения и культовые предметы различных конфессий. Судя по подписям, предметы и впрямь были уникальные.

— Это сокровища из партийной заначки? — уточнил Руднев и, когда Дульский кивнул в ответ, безапелляционно заявил: — Я изымаю у вас эти фотографии. Приехавший со мной сотрудник уголовного розыска составит официальный протокол.

Христофор Георгиевич возмущенно закудахтал, но Дмитрий Николаевич сухо его перебил:

— Вы сможете восстановить список схронов? Нужны все адреса.

— Если предпочитаете официальное разбирательство, мы немедленно отвезем вас в Москву, — добавил Белецкий, подсовывая ерепенившемуся старику блокнот и вечное перо.

Под напором бездушной воли двух «сатрапов» партийный пенсионер сдался и с видом, с которым в самый раз всходить на эшафот, принялся писать строчку за строчкой. Когда таковых оказалось аккурат дюжина, старик вернул блокнот Белецкому.

— Партия вам все припомнит, — мстительно пообещал он.

Руднев пробежал глазами список, состоящий преимущественно из питерских и московских адресов.

— А это что? — спросил Дмитрий Николаевич, указав на последнюю строку, в которой значилось: «Москва, Красная площадь, 1».

— А это, молодой человек, адрес Исторического российского музея, который по-вашему носил имя царя-миропорца,[71] — съязвил неугомонный старик.

— Это я знаю, — не поддался на провокацию Руднев. — Я спрашиваю, почему среди указанных вами адресов числится Исторический музей?

Дульский издевательски засмеялся, но смех его тут же перешел в надсадный старческий кашель.

— В народе говорят, что телку проще всего в стаде спрятать, — заявил он, отдышавшись. — Так и с сокровищами. Поди отыщи их в музейных запасниках! Там такого добра знаете сколько?!

— Не знаю, — признался Дмитрий Николаевич. — Выходит, часть реликвий спрятана в музее?

— Не часть, а все. По остальным схронам золотые рубли, — пояснил Дульский и добавил: — Мне известны только адреса, где уж там тайники, разбирайтесь сами.

Руднев проигнорировал ехидство, отчетливо прозвучавшее в последнем замечании, и вернулся к музейной теме.

— Исторический музей — государственное учреждение, да еще и охраняемое. Просто так в нем что-то спрятать невозможно, нужна помощь кого-то из сотрудников.

— А кто вам сказал, что у нас помощника не имелось? — взгляд бывалого борца за народное счастье затуманился от нахлынувших воспоминаний. — Среди научной интеллигенции всегда было немало сочувствующих нашему делу…

— Его имя? — бесцеремонно прервал ретроспективные грезы Белецкий, на этот раз самостоятельно взяв перо на изготовку, и для убедительности добавил: — Вашему сочувствующему может грозить серьезная опасность. Если грабитель до него доберется, то не пощадит.

Христофор Георгиевич отмахнулся от Белецкого, как от назойливого насекомого.

— Мудрено добраться! Тот человек уж почил в Бозе. Впрочем, имя я его так и так не знал. Мы с товарищами всегда строго конспирацию блюли.

— Выходит, ваш человек в музее умер и унес с собой партийный секрет, ни с кем не поделившись им на смертном одре? — усомнился Дмитрий Николаевич.

Старый революционер как-то разом погрустнел.

— Не знаю я, — уныло ответил он. — После того как в Москве власть Советов провозгласили, а охрану большевицкую к музейным ценностям еще не приставили, там сущий бардак был. Наш человек пытался сокровища за кордон вывезти. Привлек специалистов…

— Контрабандистов? — уточнил Белецкий.

— Это для вас они контрабандисты, — окрысился Дульский, — а для нас товарищи по подполью!

— Так драгоценности были переправлены за границу? — Дмитрий Николаевич поспешил вернуть разговор в прежнее русло.

— Нет, не вышло ничего. За несколько дней до назначенной операции наш человек с тифом в больницу угодил, где и помер. На том и кончилось.

— То есть реликвии до сих пор где-то в запасниках хранятся, только теперь уж никто не знает, где именно? — попытался до конца прояснить ситуацию Руднев.

— Может, кто и знает, но мне о том не известно, — сердито буркнул старик, всем своим видом давая понять, что разговор окончен.

Но Дмитрий Николаевич имел на этот счет другое мнение.

— Среди ваших, как вы выразились, товарищей по подполью не было ли человека по фамилии Киршнер? — спросил он.

Дульский неприязненно зыркнул на собеседника и неохотно ответил.

— Имя вроде знакомое…

Убедившись, что больше никаких имен из старого бунтаря вытянуть не удастся, Дмитрий Николаевич принялся расспрашивать Дульского о событиях нынешнего утра, а также о предыдущем инциденте с сейфом.

Про трагические события текущего дня Христофор Георгиевич ничего нового не рассказал, зато признался, что, обнаружив свой сейф открытым в предыдущий раз, ни на секунду не усомнился в том, что это вовсе не результат его рассеянности, а взлом. Вовлекать в столь значимое для революции дело непроверенных людей, пусть даже и из народной милиции, он не хотел и решил доложить все непосредственно товарищу Дзержинскому. Думал обратиться к нему не откладывая, да вот сердце подвело, так что смог выбраться в Москву только нынче, но и тут ему не повезло: Феликс Эдмундович по причине чрезвычайной занятости принять партийного ветерана не смог.

— Почему же вы не взяли бумаги с собой? — удивился Дмитрий Николаевич.

Дульский ответил в том смысле, что боялся везти документы без должной охраны, а кроме того, и помыслить не мог, что грабитель осмелится заявиться в строго охраняемый поселок средь бела дня.

В тот момент, когда соратник Чернышевского на все лады костерил тупиц и бездельников, призванных обеспечивать безопасность партийной элиты, а Руднев с Белецким, вежливо поддакивая, осматривали место преступления, появился Савушкин и доложил, что выяснил у участкового все официальные подробности дела и даже снял копии с протокола и заключения врача.

Оставаться в Зубалове дольше смысла не имело, поэтому сыщики попрощались с Никитиными, пообещав по возможности держать их в курсе расследования, и отправились обратно в Москву.