Анжела Бригз танцевала. Маленькая квартира, которую она снимала после возвращения в Мидлшир, была переполнена мебелью, и обычному человеку не хватило бы места для полноценного движения. Но для Анжелы его было достаточно. Она не ставила музыку и не включала свет, и ее тело скользило в почти полной темноте, по памяти обходя препятствия или используя их для танца. Ее ладони касались стульев, босые ноги перелетали через спинку дивана и через низкий стеклянный стол.

Анжелу никто не видел. Она танцевала для себя, выполняя первую заповедь своего учителя, и в каждом ее движении была первобытная сила и такая же первобытная хрупкость. Когда-то, совсем в другой жизни, у нее были русые кудри и ей было пятнадцать. В этой жизни было много такого, о чем Анжела предпочитала не вспоминать. Она никогда никому не рассказывала, что чувствовала, когда ее отца увезли в лечебницу, не говорила, как мать боролась с накрывшей ее серой тоской и как тоска постепенно побеждала, вытравливая из нее любовь к жизни. Когда мать стала совсем прозрачной и такой тихой, что едва ли говорила в день несколько слов, когда она только ходила на работу и возвращалась с нее, а в промежутках могла просто сидеть или молча готовить, двигаясь, как лунатик, Анжела позвонила бабушке. Бабушка была властной и такой яркой и громкой, что этого было слишком много для их маленькой семьи. Они виделись все реже и реже, а потом ее и вовсе перестали приглашать, потому что она слишком хорошо знала, как им следует жить. Но сейчас она была именно тем, кто был нужен Анжеле. Ее яркости и уверенности должно было хватить на двоих. Она должна была вернуть ее вылинявшей матери хоть немного цвета и сил. Бабушка приехала первым же поездом. Осмотрела их квартиру, выбросила то, что считала лишним, и начала обустраивать быт.

Анжела уехала. В пятнадцать русых и кудрявых лет она сбежала из дома и оказалась в театре. Они были невероятные. Их тела двигались так, что зрители забывали, что на сцене люди, их головы сверкали гладко выбритой кожей, в их глазах были миры и вселенные, о которых Анжела даже боялась мечтать. На целый час она забыла, кто она и как и почему оказалась здесь. После представления Анжела направилась прямо за кулисы. Она вошла в гримерную к тому, кто позже станет ее учителем, и произнесла одну-единственную фразу:

— Я хочу танцевать, как вы.

Он молчал, и тогда она взяла с его стола ножницы и отрезала свои кудри так коротко, как только могла. И посмотрела на него своими гипнотическими глазами.

Тогда ей показалось, что он увидел в них все, что она хотела и не могла сказать, и все, в чем она нуждалась. Только спустя годы он признался, как ему было страшно в тот момент. Перед ним стоял отчаявшийся ребенок, потерявший руль и весла, и жизнь несла его неведомо куда. Этому ребенку нужен был капитан, и как же легко тогда было им стать! Вот только был ли он тем капитаном, который был ей нужен? Гримерка и ножницы в ее руках не оставили ему выбора. Анжела вошла в его жизнь.

Она очень быстро поняла, что театр был не просто труппой. Кто-то мог бы назвать их сектой, но у них не было религиозного учения. Они много читали, в основном то, что говорил учитель, и это были хорошие книги. Они спорили о философии, во время гастролей обязательно посещали музеи и изучали мировую живопись. Им не запрещалось общаться с другими людьми, но как-то само собой получалось, что вне своего кружка им часто становилось скучно.

Конечно, они танцевали. Танец был их плачем, их песней, их историей и их любовью. Они танцевали из самой своей глубины, выпуская все, что создало их такими, какие они есть. Каждому из них было о чем танцевать. А потом они танцевали все вместе, и это было настоящей жизнью.

Иногда Анжела писала домой. Присылала открытки вместо емейлов, потому что открытки можно было писать рукой, а ей это казалось более искренним. Театр гастролировал, и у Анжелы не было постоянного адреса. Для ответных писем она использовала ячейку на почте в Лондоне. Они приходили редко. Мама ничего не писала, а бабушка присылала короткие заметки. Она не любила письма, потому что они выдавали ее мягкость, и в них ей не удавалось быть такой незыблемой, как в жизни.

Но однажды Анжела все-таки получила письмо от матери. Просто маленькая корявая записка, снова перевернувшая ее жизнь. Мама писала, что бабушка умерла. И Анжела простилась с театром. Учитель не стал устраивать проводы или как-то ее напутствовать. Он просто сказал ей, что все правильно. И что в масштабах Вселенной она вообще никуда не уезжает. Анжела плакала. На похоронах она плакать уже не могла. А потом и вовсе стало не до этого.

Матери тяжело было оставаться дома одной, и Анжела определила ее в санаторий. Чтобы оплатить его и продержаться какое-то время, пока не найдет работу, она продала квартиру. Первые полгода она стояла за стойкой бара, смешивая коктейли, которые никогда не пила, а потом ей попалось на глаза объявление в «Таймс». Полицейское училище объявляло набор. Анжела решила рискнуть. Здесь ей пригодилось все то, чему она научилась в театре. Внимательность. Осторожность. Гибкость. Она стала очень хорошим полицейским. За рекордно короткое время Анжела выросла с констебля до детектива и даже нашла друзей, которые почти не считали ее странной. Она была рада, что нашла еще и Виктора. Анжеле нравился он и вся их журналистская компания, включая даже гончего Сонни Кинга. Но она чувствовала, что они что-то скрывают. Это что-то не было тем, что обычно интересует полицию. Оно было сродни тому ощущению, которое часто возникало у нее в танце. Что еще чуть-чуть, и мир раскроется перед ней и покажет, наконец, что есть там, за всей этой суетой.

Анжела не знала, как об этом спросить. Она просто ждала и танцевала, чтобы почувствовать, что это ощущение все еще при ней.

Тело вытянулось в последнем движении, и детектив улеглась на ковер. Все напряжение последних дней выплеснулось в танце, и теперь она чувствовала удивительное спокойствие и ясность. Она решила загадку наркотиков. Лаборатории анализируют ДНК жителей, чтобы выяснить, чьи останки нашли в лесу. Сбитый ребенок так и не объявился, хотя прошло уже больше двух недель.

Последнее ее беспокоило. Нет, она не верила, что режиссер мог где-то спрятать труп. Ему было решительно нечем его закопать, а собаки очень тщательно исследовали лес. Ребенок, если он и был, ушел домой — каким-то образом выпрыгнув из машины и не оставив на дороге никаких следов. Анжела не могла этого объяснить и потому возвращалась к случившемуся снова и снова. Съюзан почти что поговорила с ней! Тогда им помешал Стивен. Но например, завтра утром им не помешает ничто.

В спальне зазвонил телефон. Анжела медленно поднялась. В такое позднее время ей звонили только самые близкие, или если случалось что-то важное. Анжела понадеялась, что это Виктор, но голос в трубке принадлежал не ему.

— Детектив Бригз, извините за поздний звонок. Но, я уверен, вам это понравится. В лаборатории нашли совпадение по ДНК с нашим скелетом. Здесь написано «высокая вероятность родства прадед — внук».

— Это замечательно, Альфред, но вполне могло бы подождать до утра.

— Я просто еще не сказал вам, чья это ДНК, мэм.

— И чья же это ДНК? — вздохнула Анжела.

— Стивена Си, мэм. Оказывается, режиссер — местный паренек.

Зубастый меховой монстр курил сигару, сидя на камне. Его накладные ступни лежали тут же, пятками вверх. При виде Анжелы он дружелюбно махнул когтистой лапой. Это был не совсем тот прием, который она ожидала встретить, после того как на глазах у всех арестовала Эмму. Она была готова к колким взглядам и подчеркнуто вежливому игнорированию и готовилась встретить его с обычной невозмутимостью.

— Если вы ищете Стивена, то он вон там, мэм. Бодается с принцессой.

— Спасибо, сэр.

Анжела пошла в указанном направлении, гадая, что бы это могло значить. Монстр за ее спиной начал пускать колечки.

Стивен выбрал для съемок самый красивый, но и самый неудобный пляж Мидлшира. Он находился почти точно под замком и представлял собой узкую полоску покрытой галькой суши с неровным, будто обкусанным краем. Громоздящиеся на границе с водой большие камни походили на зубы и только усиливали ощущение, что море здесь не очень успешно грызло землю. На самом широком участке пляжа стоял стул. На нем сидел человек и что-то сосредоточенно делал с камерой. Еще двое подпирали спинами скалу, подставив лица то ли брызгам, то ли солнцу. Стивен стоял у самой воды, скрестив руки на груди. Перед ним распинался молодой человек в эстетично разорванной одежде. Он что-то доказывал и бурно жестикулировал, но шум волн заглушал его голос. Сейчас эти двое походили на море и скалу, причем скала определенно собиралась победить. Пока Анжела подходила, у юноши закончились слова. Стивен молча оглядел его с ног до головы, а потом произнес:

— Мы начнем через десять минут. Попроси Рут подправить тебе тушь. И, Нейт, в этой сцене ты выбираешься на сушу, после того как твоя лодка разбивается о камни. Ты выходишь из воды. Я не представляю, как можно сделать так, чтобы в море тебе было тепло.

Нейт снова открыл рот, но тут подоспела Анжела, и Стивен повернулся к ней:

— Детектив Бригз, рад вас видеть! Я надеюсь, сегодня вы никого не арестуете? Мы должны закончить сцену до полудня.

— Тогда я подожду, — спокойно ответила Анжела.

Стивен чуть улыбнулся, и она продолжила:

— Вы не могли бы уделить мне несколько минут? Мне кажется, вам это будет интересно.

Они прошли вдоль пляжа, и Анжела рассказала ему о результатах теста. Стивен поджал губы и какое-то время просто молча шел, изучая гальку под ногами.

— Вы не выглядите сильно удивленным, — сказала Анжела.

— Я и не удивлен. У меня были причины думать, что мои родители отсюда. Но, боюсь, наше родство с этим несчастным вас только запутает. Мне о нем ничего не известно, я могу лишь предполагать.

Он быстро, не вдаваясь в подробности, рассказал ей об Ангусе Кло. Анжела внимательно слушала.

— Как видите, я мало что могу сказать. У меня есть копия его медкарты, и я готов вам ее показать, когда мы закончим сцену. Может быть, это прояснит ситуацию.

Детектив Бригз кивнула. Она подумала, что в это время могла бы поговорить со Сьюзан.

— Скажите, а вы не знаете, дома ли миссис Кроссби?

Стивен ответил ей непонимающим взглядом, и она уточнила:

— Сьюзан. Я говорю о Сьюзан.

— Но разве она миссис? То есть все зовут ее мисс Бушби, и я тоже.

Он выглядел сбитым с толку, и Анжела пояснила:

— Да, так и есть. Здесь для всех она прежде всего Бушби. Такие мелочи, как замужество, ничто перед этой фамилией. Тем более что миссис Кроссби — вдова.

Режиссер окончательно смутился. Он и сам не мог себе объяснить, почему его это так взволновало. В его глазах Сьюзан была совсем девочкой, и даже наличие восьмилетнего сына не разбивало этот образ. Возможно, все дело было в ее длинной растрепанной косе или в манере смущенно отводить взгляд, а может быть, его ослепляла ее улыбка, такая открытая, какой просто не бывает у настоящих взрослых. Он попытался сопоставить все это с прозвучавшим словом и не смог.

Тут Стивен понял, что Анжела все еще стоит перед ним и ждет ответа.

— Простите, детектив Бригз. Вы меня очень удивили, — признался он. — Я думаю, она дома, но скоро уйдет в редакцию. Так что поторопитесь, если хотите ее застать.

Сьюзан была дома. Она печально смотрела на блюдо. Еще вчера на блюде лежали пироги, и Сьюзан рассчитывала ими позавтракать. Теперь на нем лежали заботливо прикрытые салфеточкой крошки. Только один человек мог оставить все именно так.

— Джо, надеюсь, ты не ел в кровати, — пробормотала мать.

Смирившись с неизбежным, она открыла холодильник. На нее посмотрели почти пустые полки. Последняя неделя в редакции выдалась напряженной, и она не успевала зайти за покупками. Только вчера вечером ей удалось более-менее выдохнуть. Результатом стали красивые и сочные пироги с мясом. И наверно, вкусные, подумала Сьюзан. Она поставила на стол яйца и молоко и приготовилась смешивать омлет. К нему можно будет поджарить гренки со сливочным маслом и, конечно, сделать какао. К тому моменту, когда настанет время будить Джо, все уже будет готово.

Сюзан разбила яйца в миску и задумалась, не сделать ли омлет сладким. Кажется, в холодильнике еще оставалось полбаночки клубничного йогурта…

В дверь позвонили. Недоумевая, кому она может понадобиться так рано, Сьюзан пошла открывать.

— Доброе утро, миссис Кроссби.

Сьюзан изо всех сил постаралась сохранить доброжелательное лицо. После обыска в ее доме она недолюбливала Анжелу, хоть и говорила себе, что та просто делала свою работу. К тому же Анжела так и не оставила историю со сбитым мальчиком, и Сьюзан приходилось в ее присутствии контролировать каждое свое слово. Совсем не то, что ты хочешь делать ранним утром, да еще и до завтрака.

— Доброе утро, детектив Бригз. Что-то случилось?

— Пока нет, — спокойно ответила Анжела.

— Это замечательно, потому что через пятнадцать минут мне нужно поднять Джо, а до этого — приготовить завтрак и сварить кофе. Нам придется разговаривать на кухне. Кстати, вы завтракали?

— Еще нет.

— Отлично! Тогда присоединяйтесь. Не беспокойтесь, никакого мяса на завтрак не будет. Его уже съели ночью.

Анжела решила не вдаваться в подробности. Она устроилась на стуле и следила, как Сьюзан проворно взбивает яйца и добавляет в смесь немного муки.

— Скажите, вы любите сладкий омлет или классический?

— Никогда не пробовала сладкий.

— Правда? О, это вкусно. Тогда я сделаю его. Вы не возражаете против клубники? Отлично. Если вас не затруднит, достаньте, пожалуйста, йогурт. Он на второй полке в углу.

Анжела выполнила просьбу.

— Может быть, вам еще чем-то помочь? — спросила она. — Мне неловко, что я ворвалась к вам так рано. Я не подумала о Джо.

— Думаю, что это не так, детектив Бригз. Вы о нем подумали. Именно поэтому вы пришли с раннего утра. Вы ведь хотите поговорить с ним о том таинственном ребенке?

Анжела ответила ей прямым взглядом глубоких синих глаз:

— Вы правы. Вы позволите?

Сьюзан на мгновение поджала губы, и ее мягкое лицо стало суровым.

— Я могла бы вам запретить, потому что мне это не нравится, — сказала она честно. — Но так будет только хуже. Поговорите. Только предупреждаю, вас может озадачить то, что вы услышите.

Анжела улыбнулась:

— Спасибо. С моей работой озадаченность — это естественное состояние сознания.

Сьюзан кивнула. Она немного смягчилась.

— Если вам не сложно, в шкафу прямо над вами лежит хлеб. Можно нарезать гренки.

Омлет зашипел на сковороде. Почти одновременно с этим где-то наверху пронзительно затренькал будильник. Сьюзан убавила огонь и поднялась наверх, чтобы пожелать сыну доброго утра и убедиться, что он встанет с кровати.

Оставшись в одиночестве, Анжела оглядывала кухню. Она была совсем не такой, как кухня ее детства, но хранила то же ощущение. Когда-то, когда все было хорошо и отец и мать еще не превратились в тени самих себя, они часто готовили вместе. Тогда над разделочными досками летал смех, а в доме звучал джаз. В кухне жила любовь. Сейчас, ненадолго закрыв глаза, Анжела снова услышала эту музыку.

По лестнице затопали босые пятки, и через пять минут в кухне появился мальчишка в пижаме с верблюдом. При виде Анжелы он просиял:

— Доброе утро! Я вас помню, вы мисс Бригз.

— Точно, — подтвердила Анжела. — Только я детектив Бригз.

Мальчик посмотрел на нее и ответил:

— Не-а, пока вы в мамином фартуке, вы — мисс, мисс.

Анжела прыснула смехом. Сьюзан вошла следом и проворно сняла с огня сковороду.

— Джо, если человек просит называть его определенным образом, лучше так и делать. Независимо от фартука, — сказала она с улыбкой.

— Все в порядке, — сказала детектив Бригз. — Ты можешь звать меня Анжелой, если хочешь.

— Супер! Это вам больше идет, мисс. Вы красивая.

Анжела взглянула на Сьюзан. Та укладывала на гренки масло и старалась не рассмеяться.

— Спасибо, молодой человек, — сказала детектив. — Мама говорила тебе, что я хотела тебя кое о чем спросить?

Джо серьезно кивнул:

— А это официальный допрос, или вам просто интересно? Потому что если официальный, это намного круче, и я смогу рассказать об этом в школе.

— Ох, лучше не надо, — быстро сказала Анжела. — Давай договоримся, что он официальный, но пока что — секретный. Идет?

— Идет, мисс Анжела! Так еще круче!

Анжела наклонилась так, чтобы ее глаза были на одном уровне с лицом мальчика, и спросила:

— Скажи, никто из твоих знакомых мальчиков не приходил в школу с переломами или ушибами? Никто не жаловался, что его сбила машина?

Джо задумался. Погруженный в свои мысли, он схватил только что намазанную гренку и принялся ее жевать. Сьюзан неодобрительно цокнула языком, на что мальчик жизнерадостно ухмыльнулся.

— Да вроде никто, — сказал он. — У Стеллы сломана рука, но это она упала с дерева, когда полезла за белкой, и она девочка.

— Ладно. А кто-нибудь из них приходил в новой шапке?

Джо даже подпрыгнул:

— Конечно! Сэм, но у него каждую неделю новая шапка, его мама на фабрике работает. Эта вообще с волчьими ушами. Знаете, как он из-за этого выпендривается?

Анжела качнула головой. Пока она не узнала ничего полезного.

— Представляю. Это неприятно, — сказала она. — А есть у тебя знакомые мальчики, которые могли бы одни гулять в лесу?

Джо улыбнулся и ответил очень быстро:

— Ну, это Эймос. Он там живет.

Гас Бушби работал в саду. Он приходил сюда каждое утро всю свою жизнь и знал каждый куст и каждый камешек. Точно так же, как до него их знали его отец, дед и прадед. Бушби всегда были садовниками. Бушби всегда работали в саду у Диглби.

Для Гаса мало что изменилось, когда сад внезапно стал собственностью его семьи. Он и так считал его своим, потому что именно его усилиями сад цвел и жил, несмотря на все невзгоды и трудности. Бушби работал там, когда вернулся с войны. Он поддерживал жизнь в розах и азалиях и рыхлил клумбы, временно превращенные в грядки. Позже, когда лорд Диглби столкнулся с безденежьем и у него не хватало средств на хорошие удобрения, Бушби составлял собственные, используя некоторые познания и кухонные отходы. Каждую весну его сад взрывался цветами, олицетворяя жажду жизни и упорство, способное победить почти что угодно.

Но вот именно, что почти. Гас не был бы таким хорошим садовником, если бы не умел чувствовать землю. Конечно, не так, как это делал Эймос. Его метод был простым и человеческим, основанным на многолетнем опыте и внимательности. И сейчас он видел, что земля грустит. Он не мог подобрать для этого более точного слова. Цветы распускались, но что-то в их наклоне и даже в манере раскрывать лепестки говорило садовнику, что этой весной цветение не будет долгим. У растений как будто забрали силу. Он пытался их подкармливать, подставлял опору накренившимся стеблям, подрезал омертвевшие ветки. Но ничего не помогало. Гас Бушби не был бы самим собой, если бы не смог признать, что знает, в чем дело.

Земля тосковала по хозяину. Нет, не по лорду Диглби. По настоящему, древнему хозяину, который следил за ней и был всегда. Мидлширский сад и мидлширский лес не представляли себя без него. И сейчас им было плохо.

Старый садовник снял перчатку и погладил шершавой ладонью ствол сирени. Сегодня он снова был у Эймоса и проверил, в порядке ли шина и не сбили ли ее любопытные лесные звери. Ему показалось, что лесовик обрадовался его приходу.

— Он поправится, ребята, — сказал садовник вслух, обращаясь ко всему саду сразу. — Он обязательно поправится. Или я не Гас Бушби.

Анжела чуть подалась назад. Ее сердце застучало быстрее. Она покосилась на Сьюзан, но та невозмутимо раскладывала омлет по тарелкам. Джо смотрел на нее чистыми глазами и улыбался.

— У этого Эймоса есть мама и папа? — спросила Анжела, стараясь, чтобы голос не звучал напряженно.

— Конечно, есть, — ответил Джо. — Только сейчас они деревья. Лесные духи всегда становятся деревьями, когда долго спят. Но этих нельзя будить. В них попала молния, и им будет очень больно. Дедушка и я их лечим.

— Лечите? — повторила Анжела. — Лесных духов?

Джо кивнул:

— Ну да, не бросать же их? Если кто и может их вылечить, то только дедушка. Ну и я, потому что я тоже Бушби.

— Понятно, — сказала Анжела, которая не поняла решительно ничего. — А Эймос — тоже лесной дух? Или он обычный мальчик?

Джо посмотрел на нее, как будто она сморозила глупость.

— Конечно же, он лесной дух! Если мама и папа — духи, кем еще он может быть? Хотите я вам его покажу?

— Ну давай, — согласилась Анжела.

Джо умчался наверх и тут же вернулся с карандашным рисунком. С него улыбался смуглый мальчишка в коричневом пуховике. Вместо волос на его голове росли ветки и листья, а улыбка была такой широкой, что могла вместить двойной комплект зубов. Внизу каллиграфически было выведено имя. «Эймос».

— Он… выглядит милым, — сказала Анжела и вернула рисунок Джо.

Но мальчик нахмурился.

— Он не милый. Он просто такой, какой есть. И мой лучший друг!

— Ясно. Это здорово, когда у тебя в друзьях лесной дух, — сказала детектив.

Она снова взглянула на Сьюзан, и та ободряюще улыбнулась, заметив растерянность в ее глазах.

— Ладно, маленькое радио, пора за стол! — сказала Сьюзан. — Омлет совсем остынет. Можете поболтать об Эймосе за едой.

— Ура! Я понесу гренки.

Джо схватил тарелку и умчался в гостиную, за большой стол. Анжела и Сьюзан остались одни. Детектив заговорила, тщательно подбирая слова.

— Вы были правы, я озадачена, — призналась Анжела.

— О, это нормально, — сказала Сьюзан, подхватывая тарелки с омлетом. — Эймос появился почти сразу, как мы сюда переехали. Сначала нас это здорово напугало, но потом мы к нему привыкли. Сейчас Джо освоился в школе, и у него появились другие друзья, но Эймос все равно остался. Мы больше не беспокоимся по этому поводу. Он стимулирует интерес Джо к естественным наукам.

Анжела взяла третью тарелку.

— Не каждая мать поступила бы так, — сказала она задумчиво, а потом вдруг улыбнулась: — Знаете, Джо так горячо о нем говорил, что я почти поверила, что Эймос настоящий.

Сьюзан посмотрела на нее и улыбнулась в ответ:

— Ну, для всех, кто живет в этом доме и в замке, так оно и есть, — сказала она.

За завтраком они к этому не возвращались. Анжела живо заинтересовалась верблюдом, и Джо, усевшись на стуле задом наперед, показывал ей, как правильно держаться за горб. Когда омлет и гренки были съедены, а кофе и какао — выпиты, детектив Бригз окончательно стала просто Анжелой, а миссис Кроссби — Сьюзан, к огромному облегчению их обеих. Неприязнь, черной кляксой отравлявшая природную доброту Сьюзан, совершенно рассеялась. Сьюзан была этому искренне рада, потому что Анжела была умной и проницательной, а еще, и не в последнюю очередь — она была девушкой Виктора. Он пока не признал этого официально, но его сияющее лицо и легкая рассеянность говорили сами за себя. Дропс был ужасно разочарован. У него пропал повод поддразнивать Виктора и Сьюзан, приписывая им тайную симпатию друг к другу. Но Сьюзан была уверена, что вскоре он начнет проезжаться по поводу Анжелы.

В девять она взглянула на часы, и детектив начала прощаться. Она пообещала заглянуть еще, на этот раз неофициально, и обязательно познакомиться с верблюдом. Оставшись вдвоем, мать и сын переглянулись.

— Джо, ты был на высоте, — сказала Сьюзан.

— Конечно, мам, — серьезно ответил мальчик и вдруг хихикнул: — Ведь ты же учила меня, что нельзя врать полиции.

Они уже выходили на улицу, когда в домике садовника зазвонил телефон.

— Сьюзан, вы еще дома? — Голос Дропса звучал торжествующе. — К черту редакцию, Менди посидит на телефоне. Езжайте к психушке и прихватите с собой ключ. Они раскопали дверь.