Изабелла Эрскин занималась садом. Хотя, учитывая его нынешнее состояние, правильнее было бы сказать, что она распутывала джунгли. Ползучие розы, которые должны были красиво подниматься вдоль внешней стены, разрослись и захватили соседние клумбы. Когда-то их поддерживала деревянная рама, но от времени она сгнила и развалилась. Теперь мощные лианоподобные стебли стелились по земле, цепляясь за все, что стояло горизонтально. Предыдущие хозяева попытались их обрезать, но только спровоцировали беспорядочный рост. Неведомо откуда взявшиеся побеги плюща переплелись с розами, то ли воюя с ними, то ли объединяясь против человеческой страсти к порядку. Круглые плоды и ярко-зеленые листья на фоне не проснувшихся еще лиан походили на ленты и колокольчики, вплетенные в девичьи косы. В этом была некая дикая красота. Рука тетушки Беллы застыла на полпути. Она опустила ножницы и шагнула назад, чтобы оглядеть бело-зеленое великолепие в последний раз.

— Нужно быть безжалостной, — вздохнула она и потянула за ближайший стебель.

— Миссис Эрскин!

Тетушка Белла подняла голову и прищурилась. За розами стояла женщина среднего возраста с остреньким личиком и испепеляюще дружелюбной улыбкой.

— Мисс, с вашего позволения, — мягко поправила тетушка Белла. — А вы?..

— О, я — ваша соседка Адель Андерсон. Можно просто Адель. Я проходила мимо и увидела вас за воротами. Виктор столько о вас рассказывал!

— Да, и о вас.

Если миссис Андерсон и уловила тон, то не подала виду. Ее улыбка только прибавила лучей. Тетушка Белла снова вздохнула. Эта дама явно не собиралась уходить. Ну что ж, по крайней мере, у нее есть веский повод не приглашать гостью на чай. Не выпуская из рук ножницы, тетушка прошла к воротам и остановилась напротив миссис Андерсон.

— Приятно увидеть вас вживую, — сказала она. — К сожалению, сейчас я не могу предложить вам войти. Мне обязательно нужно разделаться с плющом, пока не село солнце.

Хищное лицо миссис Андерсон ничуть не затуманилось.

— Это не страшно. Уверена, мы еще успеем познакомиться поближе. А где же Виктор? Он уже поехал к Сьюзан?

— А… почему он должен туда поехать?

Глаза миссис Андерсон загорелись:

— Ну как же! Неужели вы не слышали? Режиссер нашелся!

— Что вы имеете в виду?

— О! Видите ли, миссис Дуглас всегда выгуливает своего пса на холме, и вот сегодня, во время прогулки, она совершенно случайно увидела, что из леса вышел мистер Си! Он был совсем один, без куртки, едва шел и даже пошатывался. Миссис Дуглас сказала, что он свернул к домику Бушби. Конечно, она сказала это не мне, а миссис Пруденс. А это слышала мисс Альма, она помогает мне по дому. И вот…

— Простите, а Стивен… мистер Си, он что, куда-то терялся?

Миссис Андерсон округлила глаза:

— Как? Вы не знаете! Но ведь миссис Колми рассказала об этом еще три часа назад! А она услышала это в кофейне от кого-то из киношников. А еще они говорили, что он сбил какого-то ребенка, но это сказала мисс Тотс, а она туговата на ухо, и это может быть неправдой. Э-э-э, мисс Эрскин, вы в порядке?

Тетушка Белла рассеянно оглянулась на дом.

— Да. Простите. Я вдруг вспомнила, что мне нужно позвонить.

Миссис Андерсон смотрела ей в спину, пока она не скрылась в доме. Ее улыбка медленно опадала. Она рассчитывала что-то узнать, но в итоге выяснила только одно — мисс Белла Эрскин была совершенно оторвана от мира.

В доме тетушка Белла быстро набрала номер отеля. Ее заставили прождать пятнадцать минут, а потом сообщили, что Стивена нет на месте. Она немного подумала и позвонила в редакцию.

— «Мидлшир таймс», чем я могу вам помочь? — ответил ей густой мужской голос.

— Я могу поговорить с Виктором?

— К сожалению, сейчас его нет на месте, — ответил голос. — Вы хотите что-то ему передать?

— Он поехал к Сьюзан, потому что потерялся и нашелся режиссер?

— Да. — Голос чуть озадачился. — А вы?..

— Белла Эрскин, — сказала тетушка. — А вы, должно быть, Гораций Дропс.

— Именно так. — Голос стал мурлыкающим. — Очень рад вас слышать. Я могу быть вам чем-то полезен?

Тетушка Белла на секунду задумалась.

— Нет, — сказала она несколько неуверенно. — Думаю, что нет. Я дождусь Виктора. Спасибо, мистер Дропс, и я надеюсь, мы скоро увидимся.

Она положила трубку и прошлась по дому. Взяла с каминной полки книгу, зачем-то взвесила ее в руках и поставила на место. На кухне она не глядя включила чайник, села за стол и задумалась. Со Стивеном явно происходило что-то плохое, и она чувствовала, что это было связано с его прошлым. С их общим прошлым, если уж быть точной. Она вспомнила, каким увидела его недавно возле отеля и как он смотрел на нее, будто не сразу узнал. Ей показалось, что он постарел и устал, но, может быть, это было что-то другое? Возможно, его болезнь оказалась серьезнее, чем просто переутомление. А возможно, он все-таки выяснил что-то, что ему совсем не нужно было знать.

Когда несколько лет назад Стивен пришел к ней и спросил, помнит ли она что-нибудь о Еве Кло, тетушка предложила ему оставить прошлое в покое. Оно бы не сделало его счастливее, но могло бы омрачить его нынешнюю жизнь. Да и зачем вообще копаться в том, на что никак не можешь повлиять? Ей казалось, что она его убедила. Он выглядел спокойным и собранным, когда уходил, и больше они об этом не говорили. А спустя неделю тетушка Белла увидела это имя в газете.

Всего лишь маленькая заметка внизу листа. Она бы, может быть, и не обратила на нее внимания, если бы не тот разговор и не всколыхнувшиеся воспоминания. Ева Кло, учительница из Мидлшира, получила награду за вклад в образование. В заметке не было фотографии, но из текста тетушка Белла поняла, что Ева Кло была в весьма преклонных годах. Она могла быть родственницей той девушки или ее любимой учительницей, и поэтому в критический момент девушка воспользовалась ее именем. В любом случае, это была ниточка, и она могла привести к разгадке. Вот только стоило ли за нее тянуть? Может быть, лучше было последовать собственному совету и оставить прошлое в прошлом? Несколько дней промучившись сомнениями, Белла Эрскин все-таки поехала в Мидлшир. Коктейль из сожалений и чувства вины, ничуть не потерявший остроту за годы, погнал ее вперед. Она сумела разыскать Еву Кло и поговорить с ней, и старая дама впечатлила ее ничуть не меньше, чем позже — ее племянника. Вот только разговор ничего не дал. Описание было слишком невнятным, прошло слишком много времени, а у Евы Кло было слишком много похожих учениц. На всякий случай тетушка Белла записала несколько имен наиболее подходящих кандидаток, чтобы потом попросить знакомого архивариуса их проверить. Ей снова не повезло, но зато повезло девушкам — все они были живы, здоровы, завели семьи и жили вполне счастливо.

Белла Эрскин сдалась. Но врожденный оптимизм и здесь взял верх. Она решила, что, раз уж оказалась в таком почти сказочном местечке, как Мидлшир, надо изучить его получше. И сама не заметила, как прониклась неспешной и уютной атмосферой крошечной деревеньки. Она с удовольствием гуляла по ее сказочным улочкам, заглядывала в лавки, где древняя каменная кладка была частью интерьера, а вино выдерживалось в подвалах в деревянных бочках, как и четыреста лет назад, «да, мэм, именно так, поверьте». Ей даже удалось увидеть местного лорда, старика Диглби. Он выходил из машины, а она — из церкви, и ей до сих пор было приятно вспомнить, какое искреннее восхищение вспыхнуло в его глазах, когда лорд взглянул на нее. Возможно, конечно, дело было в ее викторианском платье, которое она когда-то заказала для карнавала, а тут нашла повод надеть. Но в конце концов, платье — ничто, когда в нем нет содержимого, верно?

Через неделю она купила дом. Вот этот самый большой и тогда немного мрачноватый дом Михлича, который поразил ее своим тяжелым, чисто английским великолепием. Белла Эрскин была уверена, что будет в нем жить. Но Мидлшир оказался слишком тихим и неторопливым для ее деятельной натуры. Побыв здесь весьма недолгое время, в которое ей удавалось прятаться от соседей, она отправилась в очередное путешествие, а ключи от дома отдала племяннику.

Когда до нее дошли слухи, что Стивен собирается снимать в Мидлшире сказку, она разволновалась. Сцена, которую она так долго пыталась забыть, вернулась в ее сны и не собиралась уходить, не измучив ее до самого дна. Снова и снова тетушка Белла говорила себе, что она бы ничего не смогла сделать, что никто не мог такого предвидеть, но сны становились все более яркими и обрастали болезненно-фантастическими подробностями. Она просыпалась с давящим чувством собственной бесполезности. И чтобы прогнать его или хотя бы заставить ненадолго замолчать, Белла Эрскин вспоминала, как все было в реальности.

Маленькая больничная палата. Она сама, совсем юная, с ребенком на руках. И девушка, летящая вниз с балкона.

Мама Стивена.

Сонни Кинг стоял посреди развалин больницы Святой Димфны. В его голове бурлил вулкан. Вчера, когда они с Джоном вернулись из леса, оказалось, что Стивен нашелся сам. Сьюзан отправила его и детектива Бригз в замок, чтобы они могли спокойно поговорить, а с Сонни взяла слово, что он пока не будет писать о Стивене. Это было благородно и по-человечески понятно, но журналистская суть Сонни взбунтовалась. Он все-таки выдал Дропсу заметку, обскакав Виктора и тем самым сделав ему одолжение — потому что Сьюзан теперь сердилась на него.

Тут Сонни вздохнул и признал, что «сердилась» — это неправильное слово. Это слово вообще было слабо применимо к Сьюзан. На самом деле она была чертовски огорчена и, возможно, даже разочарована. Но ведь не мог же он, в самом деле, проигнорировать то, о чем уже судачила вся деревня? И нет, он совсем не подтвердил, что Стивен кого-то сбил. Только если косвенно. По крайней мере, там ничего не было о том, что он сбил ребенка. И точно ни разу не упоминался лесной дух по имени Эймос.

Сонни уныло пнул торчащий из земли кирпич. Он прекрасно понимал, что напортачил и что сейчас занимается самооправданием. Его проблема была в том, что он был хорошим журналистом. Как оказалось, при этом довольно сложно оставаться хорошим человеком.

Сонни прошелся по тому, что когда-то было приемным покоем. Он был почти полностью разрушен. Бульдозеры оставили только часть внешней стены, на которой белела половинка балкона, и кусок лестницы, идущей вверх и в никуда.

Сонни хорошо помнил это место. Ребенком он часто лазал здесь с камерой в поисках привидений, о которых рассказывала его мать. Строение было жутковатым. Оно почти полностью выгорело, часть этажей обвалились, и, если стоять в правильном месте, можно было просмотреть все здание снизу вверх. Самым жутким в то время казались остатки обоев на стенах. Они напоминали, что когда-то в этом здании была жизнь. Позже, уже став взрослым, Сонни понял, что обои могли быть только в кабинетах врачей. Пациентам приходилось довольствоваться крашеными стенами и, если повезет и в палате не будет буйных — дешевыми репродукциями. Однажды Сонни удалось забраться на второй этаж и найти неповрежденный фрагмент душевой. Пол здесь был плиточный, и неведомый художник выложил на нем белых и голубых карпов. Они были загадочно красивыми, и эта тонкая красота странно подчеркивалась разрушающимися стенами и проросшими снизу деревьями. Тогда Сонни подумал, а мог ли кто-то из пациентов оценить эту мозаику по достоинству? Или они просто проходили по ней день за днем, погруженные в свои миры, не замечая вообще ничего?

Еще несколько дней, и бывший дом Баттлбери, ставший психиатрической больницей, исчезнет навсегда. Они сроют даже бетонный пол. И построят здесь… что? Утром Сонни попытался выяснить, кто и для каких целей выкупил эту землю, и наткнулся на странное. Имя нового владельца не разглашалось. Всем занималась крупная лондонская контора, специализирующаяся на сделках с недвижимостью, и Сонни сомневался, что сможет вытянуть из них хоть что-нибудь. Это разжигало любопытство. Кому может понадобиться участок в лесу, возле плохой дороги, которой почти никто не пользуется, да еще и в крошечной захолустной деревушке? Разве что этот человек страстно ищет уединения.

Или что-то еще. Возможно ли, что ключ, который они нашли в картине, был вовсе не от алтаря или от двери, а от, например, сундука? Или хотя бы шкатулки. И этот сундук или шкатулка все еще закопаны где-то здесь? Но тогда получается, что кто-то еще знает о таинственном наследстве Баттлбери. И более того, этот кто-то знает, в чем оно состоит.

Сонни в задумчивости бродил по остаткам здания. Сегодня у рабочих был выходной, и на месте оставался только старик-сторож. К счастью, он читал «Таймс» и особенно уважал статьи Сонни Кинга, а потому позволил журналисту пройти и осмотреться. Интересно, что даже сейчас в развалинах еще можно было увидеть следы особняка. Сонни наткнулся на мраморные ступени, щербатые и растрескавшиеся, которые когда-то, видимо, вели к саду. Поддавшись непонятному импульсу, он несколько раз спустился и снова поднялся по ним. Скоро и их тоже уничтожат, и, возможно, его шаги станут последними человеческими шагами в их истории. Спускаясь в последний раз, Сонни вдруг подумал, что у такого дома точно должен был быть подвал. В доме Михлича он был, а особняки сильно походили друг на друга. Другое дело, что, когда поместье горело, оно обвалилось внутрь, и подвал тоже мог разрушиться. Даже если и нет, его наверняка использовали в больнице, а значит, там ничего не нашли.

Пора было возвращаться в редакцию. Сонни кивнул сторожу, забрался в свою малолитражку и задумался. В редакции он снова встретится со Сьюзан. Она ничего не скажет, но воздух между ними будет звенеть. Хорошо бы придумать себе важное дело где-нибудь в городе…

Сонни вывел машину из леса и поехал в городской архив. Он решил кое-что проверить.

Однако Сьюзан в редакции не было. Она тоже не очень-то хотела встречаться с Сонни и, кроме того, была не уверена, что сможет не говорить об Эймосе. Вчера Гас уверил ее, что лесовик непременно поправится. Просто это займет время. В конце концов, даже у людей царапины и переломы заживают не сразу, а за несколько месяцев. Лесной мальчишка отличался от них, но он тоже был живым и, как все живые существа, мог пострадать, а потом, при должном уходе, вылечиться. Сьюзан немного успокоилась, но только немного. Она знала, что ничем не сможет помочь, но решила навестить больного вечером. Просто чтобы он знал, что о нем помнят не только Джо и старый садовник.

Поэтому с самого утра Сьюзан договорилась о встрече с наследником Баттлбери. Дропса такой поворот чрезвычайно обрадовал. Он тут же решил, что в ней все-таки просыпается журналист, и даже пообещал, что сам заменит ее на телефоне. Сьюзан небезосновательно предположила, что эта честь все же достанется Виктору, но благоразумно промолчала.

Наследника звали Мартин Стоукс, ему было почти девяносто, и он вместе со своей сиделкой проживал в новом районе Мидлшира, в тех самых домиках, которые старались казаться одновременно старинными и современными. Он уже много лет передвигался на инвалидной коляске и управлял ею с юношеским задором и бесстрашием человека, у которого в жизни осталось не так много доступных удовольствий. К удивлению Сьюзан, его сиделкой оказался крепкий молодой человек с фамилией Браун, которая подходила ему как нельзя лучше. Он открыл ей дверь и, сверкая ослепительно-белыми зубами, предложил пройти в гостиную. Мистер Стоукс должен был вот-вот спуститься.

В ожидании хозяина Сьюзан оглядывалась вокруг. Гостиная была небольшой, но продуманной. Все здесь располагалось на той высоте, чтобы сидящий человек чувствовал себя комфортно. Коридор и двери были шире стандартных, и проходы между столом и креслами были именно такими, чтобы могла проехать инвалидная коляска. Стены пестрели семейными фотографиями, развешенными так, чтобы было комфортно смотреть на них сидя. Сьюзан, даже с ее невысоким ростом, пришлось наклониться, чтобы их рассмотреть. С них улыбались серьезный молодой человек и очень похожая на него девушка. Сьюзан решила, что это внуки Стоукса, но, пройдя вдоль стены чуть дальше, поняла, что на снимках были его дети. Через две фотографии тот же мужчина, уже не такой молодой и слегка погрузневший, держал на коленях мальчишек-близнецов. Потом близнецы стали школьниками, и, судя по форме, учились они не в Мидлшире. Сьюзан заметила на их лицах то же выражение, какое бывало и у ее Джо, когда он замышлял попроказничать, и задумалась, что же последовало за этим моментом на фотографии.

Позади нее раздалось тихое жужжание, и она обернулась как раз вовремя, чтобы встретить коляску, лихо затормозившую прямо перед ней.

В коляске сидел и улыбался совершенно лысый старик. О нем можно было бы сказать, что он выглядел… угловатым.

— Вы даже не вздрогнули, — сказал он вместо приветствия.

— У меня восьмилетний сын, — ответила Сьюзан. — Это закаляет.

Стоукс расхохотался. Он отъехал чуть назад, давая ей пройти, и крикнул в глубину дома:

— Браун! Чай! Будьте любезны!

Потом он снова повернулся к ней и уточнил:

— Или вы предпочитаете что-нибудь покрепче? Нет? Очень жаль, я бы присоединился. Мой тюремщик не позволяет мне алкоголь, но он бессилен, когда у меня гости.

Сьюзан чуть улыбнулась. Ей еще не приходилось брать интервью у незнакомцев, и она немного нервничала. По дороге она раздумывала о том, что было бы куда правильнее отправить сюда Сонни. У него хотя бы был опыт, не говоря уже о том, что он умел метко и иногда даже зло задавать вопросы. У Сьюзан же лучше всего получалось слушать. Она была уверена, что забудет спросить о чем-нибудь важном.

Но уже с первых минут разговора выяснилось, что Сьюзан оказалась на своем месте. Стоуксу нужен был слушатель. Он был рад побеседовать с кем-то, кто еще не устал от его историй, и тем более рад погрузиться в семейные предания. Дети и внуки, навещая старика, слушали его вполуха. Им куда интереснее было настоящее, чем прошлое, а Мартин Стоукс имел с настоящим слишком мало дел. Сейчас, рассказывая о тех временах, когда он был ребенком, старик расцветал. Вся его худая и скрюченная фигура наполнялась светом, и сквозь нее, словно заколдованный принц сквозь карлика, проглядывал широкоплечий юноша с огненным взглядом.

— Знаете, когда-то на месте этого квартала было пастбище. С моей точки зрения, это было вчера, а для вас — в прошлом веке. Летом, в каникулы, я пас здесь коров. Отец не хотел, чтобы я бездельничал, а я не хотел сидеть в душном офисе и уж тем более — на шумной фабрике. Поэтому устроился к фермеру, у которого отец покупал сыр. Не могу сказать, что я был таким уж хорошим пастухом. Мне больше нравилось валяться в траве и бегать на реку купаться, благо коровам было все равно, смотрят за ними или нет. Они никогда не разбегались. А река была тут же, метрах в ста. Именно на этой реке я впервые поцеловал мою будущую жену. Нам обоим тогда было лет по двенадцать, и ни о чем серьезном никто из нас не думал. Нам просто захотелось попробовать, что это вообще такое — поцелуй. А через десять лет и примерно столько же девчонок я на ней женился. И предложение сделал тоже здесь, при коровах. Поэтому, когда пришло время выбирать, где я буду доживать последние годы, у меня не было других идей. Сын купил землю и выстроил дом, в котором мне было бы удобно. Так что теперь я вернулся к истокам. Иногда во сне я снова становлюсь мальчишкой и целую Эмму. И коровы тычутся мне в затылок мягкими носами. Но это так, к слову. Чтобы вы не удивлялись, с чего это такой богатый старикан, как я, живет в таком простецком доме. Хотя кому я это объясняю. Вы лучше меня знаете, что такое жить там, где сердце.

Сьюзан кивнула. Браун принес им чай, и она взяла свою чашку, собираясь с мыслями. Стоит ли упомянуть о ключе и письме сразу или сначала лучше порасспросить об Артуре Баттлбери? В конце концов, она не была полностью уверена, что ключ и письмо принадлежали ему. Поразмыслив, она решила сперва узнать больше о человеке, а уже потом переходить к загадке.

— Я не застал дядю Артура, — ответил Стоукс. — К моменту моего рождения он уже лет десять как умер. Хотя отец запрещал нам так говорить. Он утверждал, что дядя пропал без вести и однажды непременно найдется. Ему хотелось в это верить. И то, что лодку так и не нашли, очень подкрепляло эту веру. Папа считал, что ящик могло просто смыть во время шторма и власти сделали поспешные выводы. Вы ведь знаете, именно из-за ящика с названием лодки все решили, что дядя Артур погиб в море. Только тот ящик и нашли. Не было ни тел, ни других обломков. Позже отцу все-таки пришлось признать дядю и его семью умершими, но только официально. Нам тогда было тяжело, фабрика переживала не лучшие времена, а газета не приносила столько, чтобы покрыть все долги. Пришлось продать то, что осталось от особняка. Можно сказать, за гроши, потому что никому не хотелось возиться с развалинами. Потом там построили лечебницу Святой Димфны, но и она тоже сгорела. Повторила судьбу дома. Люди, конечно, тут же стали шептаться, что это плохое место и оно приносит несчастье владельцам. Говорили даже, что дядя Артур вовсе не был героем войны, а, наоборот, совершил что-то ужасное. Потому он и отправился в море в шторм, что больше не мог с этим жить.

Стоукс сделал паузу, чтобы глотнуть чая, и Сьюзан воспользовалась моментом:

— Они с вашим отцом не ссорились?

Старик немного помолчал, потом потянулся, чтобы добавить в чай еще сахара.

— Любопытно, что вы спросили. Папа об этом не говорил, я узнал уже позже, от матери. Они крупно поссорились из-за завещания. Видите ли, мой дед изначально хотел оставить фабрику и все состояние дяде Артуру. Он никогда этого не скрывал. Видите ли, мой отец был всего лишь сводным братом дяде Артуру. Его мама, и моя бабушка, была дедовой служанкой. Это был ужасный мезальянс, да еще и так быстро после смерти первой жены! В обществе с трудом смогли с этим примириться, и, думаю, основным аргументом в пользу деда были его деньги. Дед одинаково любил обоих сыновей, но вне дома моему отцу приходилось сталкиваться с огромным пренебрежением. Мне кажется, именно поэтому он и взял себе фамилию матери. Из протеста. И из того же протеста занялся журналистикой. А потом понял, что нашел в этом свое призвание. Так тоже бывает.

К чему я все это рассказываю? К тому, что братья до определенного момента были очень дружны. Разница в возрасте у отца и дяди была небольшой, и они хорошо понимали друг друга. Не были соперниками или завистниками, как это иногда бывает. Отец знал, что дядя Артур получит основное наследство. Дядя Артур с детства к этому готовился. Он изучал дело. Даже работал там, чтобы лучше понять, как все устроено.

Но потом началась война. Дядя Артур ушел на фронт, а вернулся уже совсем другим человеком. Он стал злым и подозрительным. Никому не доверял. Ему везде мерещились предательство, шпионаж, обман. Мама как-то сказала о нем одну фразу, я тогда был совсем маленьким, но очень хорошо ее запомнил. Дядя Артур обвалился внутри, точно так же, как наш фамильный особняк. Остались только внешние стены. Нет, я не думаю, что он совершил что-то ужасное в том смысле, который вкладывали в это сплетники. Но война достаточно ужасна сама по себе. Я знаю это, я сам ее видел. Она меняет людей.

Когда дядя вернулся, дед понял, что тот уже не сможет управлять фабрикой, и изменил завещание. Он оставил дяде Артуру содержание и обязал моего отца снабжать его деньгами по первому требованию, но не больше определенной суммы в месяц. Дядя воспринял это как унижение. Он прервал все контакты с моим отцом и даже запретил жене с ним видеться. Хотя тут, я думаю, была и другая причина. — Старик лукаво улыбнулся. — До того как выйти за дядю, его жена очень дружила с моим отцом. Кое-кто считал, что они собирались пожениться. Но получилось иначе.

Сьюзан медленно кивнула. Она вспомнила строки из гневного письма. «Ты отобрал у меня все, но я не сломаюсь». Что же ты собирался сделать, Артур Баттлбери? Может быть, в тот день ты решил забрать семью и уплыть куда-то далеко, чтобы забыть прошлое и начать новую жизнь?

— Перед тем как уйти в море, ваш дядя подарил вашему отцу картину, — сказала Сьюзан. — С тех пор она хранилась в редакции. Вы знаете что-нибудь об этом?

Взгляд старика потеплел.

— Конечно. Талисман «Таймс». Отец считал эту картину актом примирения. Он очень жалел, что его не было на месте, когда брат ее принес. Подарок принял секретарь, и он же повесил картину на стену. По его словам, дядя Артур был совсем безумным, когда ее принес. Он все время смеялся и говорил, что вот теперь все будет по-другому и что отцу нужно быть очень внимательным с этой картиной. Она очень, очень ценная. Отец, когда ее увидел, сразу поехал в особняк, чтобы повидаться с дядей, но ему никто не открыл. Они тогда уже были в море. А потом разразился тот самый шторм, и братья больше никогда не увиделись.

— И ваш отец никогда не снимал картину со стены? Не пытался разглядеть поближе?

Стоукс внимательно посмотрел на Сьюзан:

— Почему вы спрашиваете? Она что, действительно оказалась очень дорогой?

Сьюзан мотнула головой:

— Нет. Но… там было это. — Она положила перед ним ключ. — Вы знаете, от чего он может быть?

Старик нахмурился. Его узловатая рука потянулась к ключу, и он поднес его почти к самому носу. Сьюзан смотрела, как он исследует его, поворачивая так и этак, проводя пальцами по навершию и бородке, и вдруг поняла, что ждет, когда же Стоукс попробует его на зуб. Но вот наследник Баттлбери положил ключ на место и пожал плечами:

— Понятия не имею. Я ведь никогда не был в особняке. Когда я родился, он уже сгорел. Если это от какой-то из его дверей, то вряд ли мы когда-либо сможем ее открыть.

Стоукс увидел лицо Сьюзан и улыбнулся:

— Кажется, вы огорчились больше, чем я. Думаете, там было спрятано сокровище? Вряд ли. Дяде Артуру особенно неоткуда было его взять. Никто не приносит бриллианты на войну. Да даже если бы там что-то и спрятали, дом давно сгорел, и мы уже ничего не найдем.

— Неужели вас это ни капли не разочаровывает? — спросила Сьюзан.

Ее собеседник только пожал плечами:

— А должно? Да, это любопытно, не спорю. Но у меня достаточно денег, чтобы сделать старость комфортной и иногда даже интересной. Мой сын тоже хорошо обеспечен, он сейчас живет в Лондоне, мои внуки учатся в одной из лучших школ и получают все, что захотят, если их мать сочтет это уместным. Мы довольны жизнью.

Глядя на дом и на самого Стоукса, Сьюзан не могла не признать, что он прав. Старик представлял собой образец удавшейся жизни и очевидно наслаждался ее закатом, даже будучи сильно ограниченным физически. В его глазах светился ясный ум, а чувство юмора помогало переживать неизбежные трудности старости. Он был окружен заботой и вниманием, и его близкие были здоровы и счастливы. Чего еще можно желать? Тут мысль, бродившая в глубине сознания, выпрыгнула наружу и подтолкнула ее в бок.

— А ваша дочь? — спросила она.

Стоукс грустно улыбнулся, и Сьюзан тут же пожалела о своем вопросе. Она вспомнила, что на стене были только ее школьные фотографии.

— Я потерял ее много лет назад. Нет, не извиняйтесь, вы не могли этого знать, а я уже смирился. Так случается.

Сьюзан молча склонила голову. Она похоронила мужа, но ей страшно было представить, что это такое — потерять ребенка. И тем более — как можно с этим смириться.

— Знаете что? — вдруг предложил Стоукс, пытаясь сгладить неловкость. — Мы не можем ничего открыть этим ключом, но можем хотя бы посмотреть на двери, к которым он, возможно, подходил. Возможно, вы все же найдете, чем удивить ваших читателей.

И он снова повысил голос:

— Браун!

Его ассистент появился почти мгновенно. Его лицо выражало мягкое неодобрение.

— Вам вовсе необязательно каждый раз кричать, мистер Стоукс. В ваш пульт вмонтирована кнопка вызова, а у меня есть приемник.

Стоукс фыркнул, напомнив Сьюзан ее собственного отца:

— Если я ее нажму, вы, чего доброго, решите, что я умираю. А мне всего-то нужно, чтобы вы принесли мне семейный альбом. Тот, старый, из правого ящика. Хотя давайте и новые тоже. Раз уж мисс Бушби хочет знать о моей семье, ей придется выдержать и мою отцовскую гордость. Внуков я вам тоже покажу, так что держитесь. Вам предстоит вежливо улыбаться и внимательно меня слушать, чтобы соблюсти приличия и порадовать старика. И, Браун, под такое дело захватите для нас графинчик вина. Я не так жесток, чтобы не позволить леди смягчить страдания.

— Мистер Стоукс, вы невыносимы, — притворно вздохнул Браун. — Доктор Симмонс запретил вам алкоголь.

— И каковы его аргументы? Я что, могу вдруг умереть? В девяносто лет это будет для всех ужасной неожиданностью!

На лице Брауна молнией вспыхнула улыбка, пробившись через тучи профессионализма. Он постарался строго покачать головой.

— Красного, пожалуйста, — уточнил старик. — И бокалы возьмите красивые, а не те, которые не бьются.

Браун скрылся в недрах дома, а старик вдруг лукаво ухмыльнулся:

— На самом деле вы вовсе не обязаны смотреть на моих потомков. Я просто пытаюсь выглядеть грубовато-эксцентричным. Мне хотелось быть таким в молодости, но меня слишком хорошо воспитали. Надеюсь, вы не обиделись. А пока мистер Браун не вернулся, вы не против немного рассказать о том, как проходят киносъемки? Признаться, мне это ужасно любопытно.