— Все дело в правильном свете.

Ричард нежно расправил письмо и лег щекой на стол, прищурив один глаз и глядя другим поверх страницы. Он удовлетворенно хмыкнул, резко поднялся и продолжил свою мини-лекцию:

— Когда мы пишем, буквы создают на странице рельеф. Просто глазами мы этого не замечаем, но камера видит намного больше и значительно четче. И если положить страницу вот так и выключить верхний свет… Сонни, пожалуйста… спасибо… и направить вот этот фонарь почти параллельно тексту… ай, не в глаза!

— Прости, Ричард, — пискнула Сьюзан.

— Ничего. — Ричард снял с плеча камеру и пристроился у края стола. — В общем, тогда есть шанс, что мы сможем увидеть даже те буквы, которые не смогли разглядеть из-за кофе и времени.

Щелк! Ричард взглянул на дисплей, кивнул и переместился к другому краю. Сонни и Дропс наблюдали за ним, стоя у стены. Сегодня было пасмурно, и свет, проникающий через окно кабинета, был серым и только подчеркивал тени. Ярко освещенный стол и вьющийся возле него Ричард будили в памяти древние языческие ритуалы, какими их показывали в театре, когда Дропс был еще молод. Длинная коса Сьюзан, подсвеченная снизу, только усиливала это впечатление, а короткие, выбившиеся из прически волоски образовывали вокруг ее головы сияющий ореол. Жрица, требующая правды у самих богов, подумал редактор и решил сохранить эту мысль для какого-нибудь подходящего случая.

Но вот Ричард закончил ритуальную пляску и уселся за ноутбук. Дропс любезно предоставил фотографу кресло, а сам встал у него за плечом, наблюдая за процессом. Теперь началась настоящая магия. Курсор летал по экрану, и фотография постепенно менялась. Прежде всего Ричард сделал ее черно-белой, и буквы почти полностью пропали. Но вот он подкрутил контраст и яркость, и они появились вновь, куда более четкие, чем раньше.

— «Предатель! — прочел Сонни. — Для тебя нет ничего святого и неприкосновенного. Ты явился, чтобы отобрать у меня все. Ты не насытился деньгами и должностями, ты, грязная бесстыжая…», — так, тут непонятно… «сожрать и мою душу». — Э-э-э… Здесь можно что-то сделать? Нет? Ладно, дальше… «Принадлежало лишь мне. Не… не справляюсь? А нет, не сломаюсь. Оставляю… Ты найдешь их… Да где же? Пятно… позор… Прощай». — Подписи нет.

Они помолчали.

— Тот, кто это писал, был абсолютно уверен, что адресат догадается, от кого записка, — сказала Сьюзан. — Знаете, это очень похоже на предсмертное письмо сумасшедшего.

— Или того, кого довели до сумасшествия, — согласился Дропс. — Например, обанкротили. Или лишили имущества обманным путем.

— Деньги и должности… — протянул Сонни. — Мне кажется, это, скорее, про бизнес.

— Да, но… Что такое ты можешь оставить тому, кто у тебя все отобрал? — протянула Сьюзан. — И зачем?

Дропс громко хлопнул в ладоши.

— Ну что ж! Вам всего-то и нужно, что проверить обанкротившихся или обманутых дельцов двухсотлетней давности. Не о чем говорить!

— Столетней давности, мистер Дропс, — поправила его Сьюзан.

Он повернулся к ней, изогнув дугой косматую бровь.

— Лодка? — спросил Дропс.

— Лодка, — озадаченно подтвердила Сьюзан.

Сонни заржал. Можно было бы сказать, что он засмеялся, но этот звук походил именно на ржание, причем нескольких коней сразу. Сьюзан толкнула его локтем в бок. Дропс уселся за стол и принялся перекладывать на нем бумаги, которые лежали там примерно всегда и служили, похоже, только для перекладывания.

— Ну, что вы встали? Идите, работайте! Кстати, Сьюзан, организуйте мне интервью с мистером Стивеном Си. Люди хотят знать, что происходит в замке.

Тетушка Белла прогуливалась по деревне. Она оставила дома свой вишневого цвета пуховик и шляпку с перьями, выбрав вместо них одну из теплых курток Виктора и простой вязаный берет. Сегодня ей хотелось быть незаметной и очень, очень медленной.

В крошечной кофейне, состоящей из одного столика и прилавка, заставленного коробками с печеньем, тетушка взяла себе стаканчик некрепкого латте. Не то чтобы ей так уж хотелось кофе, но он согревал ладони, а это было из тех уютных ощущений, что помогали прогнать серую тоску.

Тетушка Белла много слышала о выгорании. Оно случалось с людьми от чрезмерного усердия и, кажется, из-за отсутствия правильного отдыха. Обычно в статьях на эту тему какой-нибудь Том или Джейн стремительно забирались по карьерной лестнице, зарабатывали все деньги мира, а потом бросали все и уезжали жить в глубинку, чтобы выращивать кроликов или грибы. И тогда, наконец, становились счастливыми и обретали себя. Тетушке Белле казалось, что она, наоборот, смогла выгореть именно от того, что всегда была самой собой.

Она была богата. Ей не приходилось тяжело работать, чтобы обеспечить себе достойную жизнь, но это не значило, что она не работала вовсе. В молодости Белла Эрскин получила профессию медсестры и долго трудилась в госпитале, а потом, после одного очень печального случая, стала историком искусств. Она была автором множества статей и исследований, ездила на раскопки, изучала культуру малых народов и была знакома, кажется, со всеми театральными режиссерами Лондона. В ее спальне стояли фотографии с Далай-ламой и Миком Джаггером, а под столом в кухне одно время жила игуана. У нее была огромная библиотека на трех языках, и там не было ни одной книги, которую бы она действительно не прочла. Кое-кто считал ее уникумом, и все без исключения считали ее счастливицей. До последнего времени она и сама так думала. Если бы ее спросили, когда именно жизнь начала терять былую остроту, она бы не смогла ответить. Просто однажды тетушка Белла открыла глаза и поняла, что ей больше не к чему идти.

— Мэм, осторожнее, мэм!

Кто-то сильно толкнул ее в плечо, и в следующую секунду мимо пронесся огромный бобтейл, сопровождаемый тощим мальчишкой. Мальчишка успел крикнуть: «Простите, мэм!», и его уволокли на боковую улицу. На его оранжевой куртке гордо чернела надпись «Профессиональный выгул собак».

Тетушка Белла ухмыльнулась. Все-таки приехать к Виктору в эту затерянную во времени деревушку было правильным решением. Лондон был слишком шумным и слишком быстрым местом, чтобы пересобирать себя заново. Здесь же даже такие маленькие и нелепые уличные сценки отдавались внутри теплом и — она поморщилась — болью в плече тоже, но ведь за все нужно платить.

Впереди темнела дверь местной гостиницы. Тетушка Белла хорошо ее помнила. Она провела в ней первые три ночи, когда приехала сюда покупать дом. Как и почти все здесь, гостиница была очень старой, почти древней, и, кажется, была единственным кроме церкви зданием, которое никогда не меняло своего назначения. Это в том числе значило, что водопровод в ней работал кое-как, а паровое отопление не спасало от сквозняков. Но очарование истории, которым дышал каждый дюйм гостиницы, перекрывало эти досадные недостатки. Свой первый день в ней тетушка провела, разглядывая дубовые панели и сохранившийся с четырнадцатого века винный погреб. Ей даже показали тот самый стол, за которым сидела королева Виктория, когда проезжала через Мидлшир. У тетушки Беллы хватило такта не спрашивать, куда же ее величество направлялась. Для себя она решила, что королева, в конце концов, могла попросту заблудиться.

Пока тетя Белла разглядывала вход, из него появился высокий мужчина в оранжевой ветровке и высоких сапогах. Мужчина выглядел настолько аутентично деревенским жителем, что становилось очевидно, что он не местный.

— Стивен? — неуверенно произнесла тетушка Белла.

Мужчина повернулся на голос и несколько секунд смотрел на нее, словно пытался вспомнить. Но вот его лицо озарилось.

— Изабелла Эрскин! Какой приятный сюрприз! — Он подошел ближе и остановился, не зная, то ли обнять старушку, то ли просто протянуть ей руку. В итоге он широко улыбнулся и коснулся ее плеча: — Я даже не предполагал, что вы можете оказаться здесь, тетушка Белла.

— Я навещаю племянника, — ответила тетушка.

— Племянника?.. Ох, ну конечно же, Виктор Эрскин-младший. Мы с ним еще не встречались. Он работает в той же газете, что и Сьюзан… — Он замялся. — Сьюзан — это…

— Хозяйка замка и секретарь «Таймс». Я знаю, — сказала тетушка. — Я слышала, что ты здесь, Стивен. Снимаешь сказку.

— Все так. Мидлшир — идеальное место для такого проекта. — Он взмахнул рукой, указывая на улицу и бегущие вдоль нее низенькие дома с черепичными крышами. — С самого первого дня мне кажется, что вот сейчас из леса выйдет сам Пак, а вслед за автобусом промчится колесница Королевы фей. Шекспир и Киплинг думали об этих местах, когда создавали свои шедевры, теперь я в этом уверен.

— О да! Я почувствовала то же самое, когда приехала сюда впервые. Здесь как будто совсем иная реальность. — Тетушка Белла улыбнулась. — Знаешь, я очень рада видеть тебя энергичным и вдохновленным. До меня доходили слухи, что ты был нездоров.

Стивен опустил взгляд. Он немного помолчал.

— Это ерунда. Просто переутомление. Мне никогда не удавалось сохранять баланс между работой и всем остальным.

Тетя Белла кивнула:

— Как и у моего племянника. Знаешь что, Стивен, я думаю, ты должен зайти к нам на чай. Или, скорее, на стаканчик хереса. Виктор будет рад познакомиться, а я с удовольствием поболтаю с тобой там, где на нас не будет капать с небес.

Режиссер рассмеялся, и тетушке Белле послышалось в его смехе облегчение. Она присмотрелась к нему внимательнее. С их последней встречи у его глаз прибавилось морщин, а скулы обозначились четче. Возможно, это были возраст и усталость. Но может, его болезнь вовсе не была такой ерундой, как он старался показать.

— Я обязательно зайду. Например, во вторник?

Старушка одобрила дату и время. Они попрощались, и она уже успела отойти на несколько шагов, когда Стивен вдруг окликнул ее:

— Тетушка Белла, это ведь Виктор писал про найденный в лесу скелет? Он выяснил про него что-нибудь еще?

Тетушка Белла покачала головой:

— Насколько я знаю, ничего нового. А что?

Он обезоруживающе улыбнулся:

— Ничего. Просто интересно. Звучит как настоящая тайна.

Стивен помахал ей рукой и сел в машину. Тетушка Белла пошла дальше, но теперь ее брови хмурились, а рука сжимала стаканчик с кофе чуть сильнее. Она знала Стивена очень долго. Он никогда не отвлекался на посторонние вещи, когда работал — однажды его даже пришлось срочно эвакуировать с островов, потому что он проигнорировал предупреждения о надвигающемся шторме. Почему вдруг его заинтересовал этот скелет? Неужели ему удалось что-то выяснить?..

— Вы открыли двери в ад, Виктор.

Анжела сидела напротив него и расправляла салфетку на коленях. Это был единственный ресторан, где повар умел готовить вегетарианские блюда и даже согласился сделать это для Виктора, хоть они и не значились в официальном меню. В деревушке, застрявшей в безвременьи и не имеющей понятия даже об апельсиновом фраппе, это было все равно что сорвать банк.

— Мама сказала так, когда я родился. — Виктор ухмыльнулся, но Анжела осталась серьезной. — Ладно, это шутка, на самом деле она была очень рада. А что вы имеете в виду, детектив?

Анжела пригубила вишневый сок. Она отказалась от алкоголя, объясняя это тем, что все еще на работе.

— Ваше объявление о пропавших без вести, — сказала девушка. — Здесь почти у каждого кто-то пропал во время войны. Некоторые погибли и до сих пор не найдены, некоторые воспользовались своим шансом сбежать от надоевших жен, а кое-кого просто не смогли опознать и похоронили в братских могилах. За последние три дня к нам наведались пятьдесят человек, чтобы заново подать заявления о пропаже и сдать ДНК. Нам пришлось повесить на дверь объявление с адресами клиник, где у них могут взять биоматериал, потому что наш дежурный устал объяснять, что в участке мы этого не делаем.

— Простите, — сказал Виктор. — Я этого не ожидал. Хотя теперь это кажется очевидным. Людям вдруг выпадает шанс стать частью загадочной истории, и, даже если этот шанс почти нулевой, они все равно попробуют. Хотя бы для того, чтобы рассказать об этом соседям.

Анжела кивнула в ответ. Виктор смотрел на нее, и ему все больше казалось, что эта женщина не может быть реальной. Она прекрасно понимала, что он позвал ее на свидание, но приехала сюда на служебной машине, сразу из участка. На ней были мягкие брюки, тонкий свитер и тяжелые ботинки с высокой шнуровкой. Она вела себя так, будто у них был деловой ужин, но держалась просто и неформально.

— О, я вас не обвиняю, — сказала детектив. — Благодаря этому мы раскрыли две кражи, которые висели с прошлого года, и это, я думаю, только начало. Люди пока еще не очень понимают, как много информации можно получить из ДНК, и я бы предпочла, чтобы их незнание сохранялось подольше.

— В таком случае, я рад быть полезным.

Официант принес их заказ. Виктор, который никогда не интересовался, чем питаются вегетарианцы, предоставил повару полную творческую свободу и теперь рассматривал свою тарелку. Ее содержимое было преимущественно зеленым.

— Расскажите, почему вы спрашивали о психиатрической больнице, — попросила Анжела. — Это тоже будет полезным.

Виктор подцепил на вилку нечто, похожее на рис с водорослями, и с опаской поднес это ко рту. Оно оказалось непривычным, но довольно вкусным.

— Я слышал, что из нее исчезали пациенты. Можно предположить, что наш загадочный скелет — один из них. Скажите, Анжела, повреждения, которые вы обнаружили, могут быть от побоев?

Она взмахнула вилкой:

— Вряд ли. Наши эксперты почти на сто процентов уверены, что его сбил автомобиль. Но это не отменяет того, что вы сказали. Пропавший вполне мог быть пациентом или даже врачом. Его могли сбить насмерть, а потом закопать в лесу.

— Если бы это был врач, кто-то поднял бы тревогу, — сказал Виктор. — И мы бы об этом узнали. Пока я не нашел ни одного упоминания пропавшего врача, если не считать зубного техника, но он работал в другом конце Мидлшира и никак не был связан с больницей.

— Тогда мы возвращаемся к тому, что он мог быть пациентом.

Анжела повернулась и потянулась к небольшому кожаному рюкзачку, который принесла с собой. Рюкзачок висел на спинке соседнего стула, но она даже не подумала о том, чтобы встать с места. Ее движение было быстрым и гибким, как в танце. Казалось, что у нее нет ни костей, ни сухожилий, которые могли бы помешать ей двигаться так, как ей хочется.

— Вот, возьмите. — Она протянула Виктору папку. — Здесь все, что я смогла найти. Заявления и выезды, связанные с больницей Святой Димфны, с тысяча девятьсот двадцать пятого по сороковой год. Разумеется, копии. Здесь немного, но больше у нас ничего нет.

Виктор почувствовал зуд в кончиках пальцев. Он с нетерпением открыл папку, и первый же документ заставил его сердце биться быстрее. «Малкольм Сеймур, 42 года, побег из больницы Святой Димфны. Заявил доктор Келвин Броди. 12 января 1938 года». Он перелистнул страницу. «Аделаида Стромп требует расследования смерти ее отца, сержанта Барнеби Стромпа, умершего в больнице Святой Димфны 14 апреля 1930-го. Свидетельство о смерти прилагается». Дальше шли показания коронера — смерть наступила в результате удушения, предполагают самоубийство. Врачей обвиняют в халатности… Виктор листал дальше. Теплый уютный ресторанчик, наполненный голосами посетителей и мягкой музыкой, потускнел и растворился. Виктор сидел на полу больничного коридора, и вокруг него оживали картинки, спрятанные за сухими казенными формулировками. Вот мимо провезли пациента на кресле-каталке, и он, тихий и отсутствующий, вдруг вскочил с места, понесся к ближайшему окну и распахнул его, прежде чем кто-либо успел его остановить. Внутрь пахнуло холодом и свежестью — снаружи была зима, и стекло было затянуто морозными узорами. Узоры спрятали решетку, закрывающую окно снаружи, и пациент, налетевший на нее грудью, вдруг замер, сложился пополам и заплакал на полу. Санитары замедлили шаги. Пациент был огромным, тяжелым, и они не торопились его поднимать. Он сам встанет, когда наплачется вдоволь. Они такое уже видели.

Новая страница — и в больницу приезжает новый человек. Он стоит в холле, держа в руках шляпу, и выглядит совершенно нормальным, пока к нему не выходит врач. «Они умерли, — говорит мужчина. — Я видел это». Его жена и сестра стоят прямо за ним, но ничто на свете не может заставить его поверить, что они обе живы.

Маленькая записка от руки — и вот из главных ворот выбегает человек. Ночь, он почти не одет, а вокруг лес, и ему некуда бежать, но он бежит не куда, а откуда. Может быть, он знает, что его поймают, а может быть, даже не думает об этом. Он просто чувствует босыми ступнями что-то кроме больничного пола и мчится изо всех своих сил.

— Вы должны понимать, что это за место, — сказала Анжела.

Ее голос выдернул Виктора в реальность, и он осознал, что уже какое-то время молча сидит над папкой напротив девушки, которую пригласил на свидание.

— Большинство пациентов были солдатами. Многие из них пошли на фронт добровольцами, не очень представляя, что их там ждет. Не все смогли вернуться назад. Я имею в виду, что они вернулись только физически. В двадцатые годы психиатрия еще не знала, что такое ПТСР и как с ним справляться, поэтому тех, кого считали опасными, запирали в таких вот больницах. Их держали на успокоительных, лечили электрошоком, холодной водой и в ряде случаев — лоботомией. Пациенты в основном были одинокими. Вернее, становились одинокими, едва переступали порог. Их семьи отказывались от них. Не от злобы, скорее, от ужаса и беспомощности. Они пытались, но больше ничего не могли сделать для этих бедняг сами. А навещать таких пациентов зачастую слишком больно.

— Вы многое об этом знаете, — медленно произнес Виктор.

— Да, — подтвердила Анжела и больше ничего не сказала.

— Но ведь кто-то же подавал все эти заявления. Кто-то требовал разобраться и наказать виновных.

Анжела кивнула:

— Но это единицы. Больница существовала двадцать лет, а все заявления, что когда-либо были поданы, в этой папке. Вы можете сказать, что это потому, что больше ничего не происходило, но я бы на вашем месте не была столь оптимистичной.

Виктор посмотрел через стол. Пока он читал, Анжела разделалась с ужином и сейчас сидела со стаканом сока в руках и смотрела на него в упор своими невозможными глазами.

— Что стало с пациентами и документами, когда больница сгорела? Куда их перевели?

— Тогда здесь не было других психиатрических больниц, и пациентов переправили в соседние города. Кого-то перевезли в Лондон. А бумаги либо сгорели, либо поехали вместе с ними. Что-то, может быть, осталось в архивах Королевского госпиталя. Я бы на вашем месте проверила.

— Так и сделаю. — Виктор немного помолчал. — Простите меня, Анжела. Это должен был быть приятный и легкий вечер, а я уткнулся в документы столетней давности, и в итоге вы говорите со мной о сумасшедших и калеках. Не самая романтичная тема.

Внезапно она рассмеялась. Виктор, который до этого едва видел ее улыбку, смотрел на нее во все глаза.

— Не портите момент, Виктор, — сказала Анжела. — Я в кои-то веки сижу в ресторане с мужчиной, и мы оба говорим о том, что нам действительно интересно, а не обсуждаем ерунду вроде погоды и прошлых отношений. Двигайтесь ближе, чтобы я тоже могла видеть, что в папке, и я расскажу вам, что на самом деле имеют в виду полицейские, когда используют канцеляризмы. А вы расскажете, что нашли в ваших архивах. Если вы, конечно, искали.

— Тогда я, пожалуй, возьму десерт, — сказал Виктор и передвинул свой стул.

Анжела улыбнулась.

Девушка бежала по лестнице. Ее мягкие сапожки почти не касались ступенек, роскошные черные кудри летели за спиной пушистым облаком, шелковое платье переливалось в свете факелов лазурными бликами. Ее лицо было гладким и прекрасным. Вот она достигла верхней ступени и ворвалась в башню.

— Альберт! Ох, черт…

Запутавшись в платье, девушка споткнулась и грохнулась на пол, проскользив на животе до самой камеры.

— Стоп! Мегги, ты как?

Девушка села и тряхнула головой. Парик сполз ей на правое ухо.

— Нормально. Но кажется, я порвала вышивку на корсете. Ох, Стивен, мне так стыдно!

Режиссер снял очки и сжал пальцами переносицу. Голова раскалывалась. Сцена не шла с самого утра. Лестница, которая представлялась ему идеальной, оказалась слишком длинной и ужасно неудобной. Разместить на ней и актрису, и оператора так, чтобы была хорошая картинка, не представлялось возможным, а снимать с «журавля» не получалось из-за слишком низкого потолка и резких поворотов. Ему казалось, что он нашел верное решение, но теперь ему не нравилась скорость, с которой Мегги бежала. И то, как она выкрикивала имя принца. Как будто он задолжал ей крупную сумму, а не собирался в лес, чтобы убить ее заколдованного брата…

— Так, ладно, нам нужен перерыв, — решил Стивен. — Ребят, у вас есть час, чтобы перекусить, и я не советую вам заказывать пиццу, потому что она все равно не доберется сюда за это время.

Он протянул руку Мегги, но та отмахнулась:

— Я, пожалуй, еще немного просто посижу.

— Стивен, твой кофе. — Его помощница незаметно появилась рядом и протянула ему картонный стаканчик. — Я буду тебе нужна?

— Нет, Эмма, ты тоже отдохни. Спасибо.

Стивен отхлебнул горячий напиток. Эмма точно знала, что он любит — крепкий эспрессо с ореховым ароматом, — и смогла достать нужные капсулы даже здесь. Она же следила, чтобы он не перебарщивал с кофеином. Сейчас ему позволялись только две чашки в день. Три, если накатывала мигрень и нужно было принять таблетку. Как объяснил врач, кофеин заставлял обезболивающее действовать быстрее. Сейчас был как раз такой случай.

Актеры и съемочная группа потянулись в коридор. В большом зале, который когда-то использовали как музыкальную комнату, сделали импровизированную столовую. Сюда перенесли длинный стол, и сейчас он был уставлен многочисленными коробочками из местного ресторана. Еда была великолепной, несмотря на то что горячие блюда уже успели остыть, но у Стивена она вызвала только отвращение. Пульсирующая головная боль усилилась. Он быстро миновал столовую и вынырнул на улицу. На свежем воздухе ему стало легче. Стивен прислонился к стене и полез в карман за таблетками. Их осталось немного. Плохо. В местной аптеке вряд ли есть такие или хотя бы что-то похожее…

Ветер ненадолго разогнал облака, и мягкий солнечный луч пробился с небес на землю. Он распластался по стене замка и дотянулся до лба Стивена. Как будто погладили теплой рукой, подумал режиссер. Он закрыл глаза.

Из темноты выплыло лицо его лечащего врача. «Все в порядке, Стивен, это не опасно для жизни. Просто переутомление. Такие симптомы бывают, когда пренебрегаешь отдыхом. И да, их легко перепутать. Скажи мне, Стивен, у тебя в семье не было психических заболеваний?» Стивен снял очки и потер переносицу. И как можно было спрашивать об этом вот так, походя? Хотя, возможно, он надеялся, что так это будет менее подозрительно? Конечно, потом врач сказал, что это просто обычный вопрос. Для полной картины. Ничего особенного…

Из сада долетел скрип нагруженной тележки — сегодня там работал старик Бушби. Звук приближался, и Стивен понял, что еще чуть-чуть, и садовник его увидит. Обычно он был не против немного поболтать с Бушби. Ему нравилась его резковатая манера и то, как старик видел мир, но именно сейчас Стивен совершенно не хотел разговаривать с людьми. Он запрыгнул в машину и завел мотор. Красивый, но очень грязный Aston Martin побежал вниз с холма.

Садиться за руль, когда таблетки еще не начали действовать, было плохой идеей. Стивен понял это, когда солнце засияло в лобовое стекло. Сейчас в нем не осталось никакой мягкости, яркий свет впивался в глаза раскаленными иглами и отдавался болью в голове. Добравшись до развилки у съезда с холма, Стивен свернул в лес. Эта дорога была куда хуже той, что вела к деревне, но зато на ней не было машин. Вообще, в это время года и в это время дня здесь никого не было. Стивен прибавил скорость, надеясь поскорее добраться до какой-нибудь поляны или съезда, где можно было бы поставить машину и побыть в тишине.

Удар! Что-то темное перелетело через крышу и скатилось вниз по стеклу. Стивен вдавил тормоза. Грязь и песок взмыли из-под колес. Ремень безопасности больно впился в плечо, Стивен отстегнул его и выскочил из машины.

— Эй! Эй!

На дороге лежал ребенок. Его руки и ноги раскинулись в стороны, будто он пытался сделать снежного ангела, голова попала в лужу, и зеленая шапка медленно намокала, пропитываясь грязью.

— Нет. Нет-нет-нет…

Стивен бросился к нему. Мальчик не дышал. Его кожа была холодной и шершавой, как кора дерева.

— Боже мой…

Стивен огляделся. Рядом никого не было, мальчик, похоже, гулял один. На всякий случай он крикнул:

— Эй! Есть кто?

Тишина. Только птицы взмыли ввысь от его голоса. Больница. Нужно скорее в больницу. Может, еще не поздно. Может… Стивен осторожно поднял мальчика и положил на заднее сиденье. Дрожащими пальцами набрал в навигаторе госпиталь и выбрал ближайший. Он резко нажал на газ. Машина дернулась, качнулась и не сдвинулась с места.

— Ну давай же! Давай!

Он попробовал снова. Мотор ревел, но колеса лишь глубже уходили в грязь. Стивен выругался. Он оглянулся через плечо на мальчика, и ему показалось, что тот быстро закрыл глаза.

Нужно бежать за помощью. Оставить мальчика здесь и бежать к замку изо всех сил. Там вызвать «Скорую», полицию, кого угодно.

— Держись, малыш, держись! Я приведу врача.

Стивен понимал, что, скорее всего, вернется к мертвецу, но отчаянно не хотел в это верить. Он выскочил на дорогу и побежал, оскальзываясь в грязи.

И услышал, как позади хлопнула дверца.

— Что?

Стивен обернулся. Мальчик стоял на обочине между деревьев и смотрел прямо на него. Его лицо ничего не выражало, а глаза стали огромными и темными, как ямы в земле. Мальчик повернулся спиной и шагнул в лес.

— Постой! Подожди! Ты в порядке?

Стивен рванулся за ним. Мальчик побежал.

— Постой! Я не хотел! Дай мне помочь!

Да что-то не похоже, что ему нужна помощь. Мысль пронеслась где-то на грани сознания, и из пульсирующей головной боли выплыла еще одна: как такое может быть? Спина мальчишки маячила впереди. Стивен остановился.

— Эй!

Мальчик обернулся, и Стивен готов был поклясться, что увидел его улыбку. В ней было что-то не так. Режиссер невольно отпрянул. Показалось? Он на секунду зажмурился, а когда снова открыл глаза, мальчика уже не было.

Это невозможно. Невероятно. А что, если все это ему привиделось? Если его состояние вдруг обострилось и он побежал за галлюцинацией, а настоящий ребенок все еще лежит в машине и ждет помощи? Стивена прошиб холодный пот. Он побежал обратно к дороге.

Но дороги больше не было. Вокруг него шумел лес. Прозрачный, холодный и незнакомый.

— А-апчхи!

Сонни Кинг промокнул глаза и нос салфеткой. Он сидел в подвале редакции и перебирал архивные номера «Таймс». Вокруг него громоздились коробки: некоторые были подписаны от руки, на некоторых красовались машинописные ярлычки, но все они были ужасно пыльными. Сонни сидел здесь уже три часа. Он держался из последних сил.

— Эй, братишка! Ты еще там?

— Ага.

По железной лестнице затопали ботинки, и в подвал спустилась Сьюзан. Она сразу же чихнула.

— Я собираюсь уходить. Дропс уже уехал, а Виктор появится минут через десять. Ты остаешься?

— Навечно, — ухмыльнулся Сонни. — Еще пара сотен коробок, и я выясню, стоит ли нам искать таинственную дверь в рай. Или ее уже нашли до нас.

— Пожалуй, попрошу Джона привезти тебе надувную кровать. А это что? — Сьюзан указала на отдельно лежащую стопку газет.

— О, это прикольно. — Сонни хлопнул по стопке ладонью. Поднялась пыль. — Ты не поверишь, что люди находят у себя в домах, — продолжил он, когда они со Сьюзан прочихались. — От серебряных ложек до завернутых в бумагу молочных зубов. Я даже нашел заметку о вмурованном в стену скелете собаки. Владелец был настолько к ней привязан, что решил похоронить вот так. Я бы на ее месте здорово обиделся.

— Да уж… Будешь об этом писать?

— Обязательно. — Сонни покосился на Сьюзан. Его тонкие губы сложились в лукавую улыбку: — Ты не просто так зашла. Ты что-то накопала. Рассказывай.

— Что, прямо здесь?

— Ага.

Сьюзан огляделась в поисках хоть какого-то сиденья. Ничего не найдя, она подобрала длинный свитер и села прямо на ступеньки лестницы. Дверь оставалась открытой, и проходящий через нее свет, встречаясь с подвальной лампочкой, расщеплял ее тень надвое. «Хороший кадр для фильма ужасов, — подумал Сонни. — Двое, замурованные в подвале…»

— Я выяснила, кому принадлежала лодка. Его звали Артур Баттлбери. В тысяча девятьсот двадцатом году он с женой и ребенком вышел в море и попал в шторм. Все трое погибли. Но это еще не все: он был старшим сыном в семье хозяина обувной фабрики. Фабрика, кстати, существует до сих пор, но теперь они делают не только обувь, но и экипировку для активного отдыха. Яркие оранжевые ветровки, в которых ходит половина Мидлшира, — это как раз их. Ну, так вот, Артур Баттлбери воевал, был ранен, получил несколько наград и вернулся с войны героем. Но вот интересный факт — после смерти отец оставил фабрику и весь капитал не старшему сыну, а младшему. Который, в отличие от старшего, ничем особенно не выделился. Кроме, разве что того, что был в то время главным редактором «Таймс».

— Сью, ты умничка! — Сонни воззрился на нее с искренним восхищением. — Ты его нашла! Дропс прав, ты должна писать.

— Да ну. Он бы сказал, чтобы я проверила все еще раз и нашла еще один источник, чтобы случайно не подогнать факты под желаемый результат. Но пока у нас есть старший брат, которого обошли с наследством, и младший, который получил все. И гневное письмо, которое было в картине, которая была здесь.

— И ключ, непонятно от чего. Черт, да что такое можно оставить брату, которого ненавидишь?

Наверху затренькал телефон. Сьюзан охнула и побежала ответить. Сонни услышал, как она называет газету, а потом меняет тон на менее официальный. Он потянулся к коробке и осторожно развернул следующий номер. Перед ним были нечеткие черно-белые фотографии сгоревшего здания. Он хотел было перелистнуть, но тут взгляд зацепился за заголовок.

— Интересно…

По лестнице снова загремели шаги.

— Сьюзан, глянь-ка, что я нашел! В том же году, когда разбилась лодка, дом Артура Баттлбери сгорел дотла. Мне кажется, на этом все. Мы ничего не найдем.

— Э-э, да, может быть. — Голос Сьюзан звучал напряженно. — Сонни, Стивен Си пропал. Его машину нашли в лесу.