Но не думайте, что я хочу говорить вам о чертях или ведьмах. Меня как историка вопрос о их реальности нисколько не касается. Пусть нет леших и русалок – но есть восприятие их.
Философия изучает не объекты действительности, а мыслимое их содержание в отношении к фактам действительности. Вот почему первым делом мы опишем отношение предметного значения D к самим предметам R. После того, как даны предварительные определения и обозначены понятия о предмете изложения, сделать это будет намного проще.
Возвращаясь к пп. 27 и 31, в которых описаны отношения денотата к референту, схематически представим их следующим образом:
Из четырех возможных проявлений концептуального значения образ и понятие получают толкование в словарях, поскольку имеют предметное значение, тогда как символ и концепт требуют особых словарей символики и ментальности, в нашем случае – русской символики и ментальности; словарей, которых пока нет. Смысл символа в процессе все большего отчуждения исходного значения слова вообще не связан с семантикой самого слова, а неоформленная ментальность концепта мыслимым своим содержанием может быть одинаково актуализована и референтом и денотатом, т.е. в обоих случаях – опосредованно. Между тем (и это справедливое замечание)
«давно пришло время поставить символ рядом с понятием. Символ – не план выражения только, но и план содержания: „мир“. Высшие (да и любые) смыслы, духовные искания, хождение по мукам самопознания и самовыражения – не концептуальны (не понятийны. – В.К.), а символичны»
– современный человек есть homo symbolicus, для которого очень важно, что «ментальность объективируется» [Марков 1994, с. 112].
Исторически каждое ключевое слово национального языка проходит путь семантического развития из «туманного нечто» (так С.А. Аскольдов назвал концепт) к культурному символу, со все усложняющейся специализацией его различительных (дифференциальных) признаков и с одновременным преобразованием содержания понятия, десигнатов.
Рассмотрим несколько показательных примеров подобного семантического развития.
Концепты [вода] или [рука] по семантическому содержанию входят в любой из четырех концептуальных квадратов, но с различной специализацией своих значений. Воспользуемся словами вода и рука, чтобы показать механизм движения по семантическому кругу.
Концептуальное значение исходно, хотя и весьма условно, может быть связано с этимоном слова, который представляет собою результат предыдущих культурных движений смысла, дошедший до нас в обычном словоупотреблении. Не являясь внутренней формой слова, он уже близок ей. Под внутренней формой современного слова мы условно признаем научную ее реконструкцию, представленную в этимоне.
В таком случае концепт [вода], отраженный в слове вода – это ‘бьющая (потоком)’ с исходным концептом-этимоном в квадрате 0. Затем это описывается как ‘водная поверхность или пространство, покрытое водою’, т.е. представлено как национальный словесный образ в квадрате 1 (большая вода материальна). Образ подвергается последующему семантическому сжатию в «сдавленное понятие» (метафора Бердяева): ‘прозрачная бесцветная жидкость’ (ощущается связь с образом) или ‘химическое соединение водорода и кислорода’ (никакой связи с образом уже нет). Синтез образа и понятия, т.е. осознанный образ или, точнее, образное понятие порождает символическое значение, например ‘печаль пустоты’ – в квадрате 3. Окончательное культурное значение термина определяется установкой на миф, т.е. на действие символа в данной культуре. Скажем, для одних представление о воде есть представление об избыточно бесполезном (льет воду), тогда как для других вода – содержательно животворная сущность.
«Французское eau как будто вполне равно русской воде; однако образное употребление слова вода в смысле ‘нечто лишенное содержания’ совершенно чуждо французскому слову, а зато последнее имеет значение, которое более или менее можно передать русским ‘отвар’ (eau de ris, eau d’orge). Из этого и других мелких фактов вытекает, что русское понятие воды подчеркивает ее пищевую бесполезность, тогда как французскому eau этот признак совершенно чужд… Безусловные исключения составляют только термины: русская вода как химический термин (Н2О), конечно, абсолютно тожественна французскому eau, но как бытовые понятия они не совпадают»
Характеристика не совсем точная, поскольку дана всего лишь в противопоставлении к другому национальному образу, а не в рамках концептуальной системы русского слова; общекультурный тонус русского концепта [вода] указывает на амбивалентность этой стихии: есть вода живая, но есть и мертвая вода. Если учесть функцию той и другой (мифологически они имеют значение при оживлении мертвого), придется признать, что [вода] – знак содержательно животворной сущности; это и фиксируется в квадрате 0/4. Ниже мы увидим, что типичные признаки воды, как они даны в народном сознании, все положительно коннотированы (ср.: вода – здоровая, студеная, быстрая, светлая – все типичные признаки [Потебня 1914, с. 54 и сл.]). Гачев [1988, с. 128] указал на различия в символическом представлении воды у болгар и русских. У болгар жидкость воспринимается
«не как текучее, мягкое переливание, а как много капель, сами же капли – как песчинки, твердые, отграненные. Вообще в русском сознании главный интерес – на переливании людей, вещей, пространств друг в друга, на взаимопереходах по их краям, тогда как болгарское сознание глядит на центры, ядра вещей».
Это – разное отношение ко внутренней форме славянского слова в зависимости от исторически сложившегося символического его значения. Между тем в словаре под редакцией Ю.Д. Апресяна (1997) [вода] представлена просто как напиток (директория «напиток»), т.е. только как термин-понятие вне символических значений; сведение символа к понятию есть снятие национальной специфики словесного знака (семантический анализ референта «вода» см.: [Скляревская 1993]).
Обычным же является истолкование мифологемы, а не концепта, причем в национальном восприятии такой мифологемы, непонятной для других языковых систем (например, вода как фаллический символ в «Мифах народов мира» или как символ змеи [Голан 1993, с. 74]; ср. также: [Маковский 1996, с. 76 – 78]). Это даже не мифологема, а основанная на типологическом совмещении разнородных признаков реконструкция мифологемы, объективной ценности не имеющая (типичные признаки, свойственные одному языковому мышлению, навязываются другим ментальным системам).
«Возвращение восвояси», т.е. обязательное сгущение символа в новый концепт – существенный признак символа. Концепт развивается, только постоянно изменяя форму своего воплощения: являясь последовательно в образе, в понятии и в символе.
Другой пример, полезный для размышления.
Концепт [рука], данный в слове рука, поначалу слишком неопределенно представлен в обычной функции – как ‘собирающая, хватающая’ (0), но затем оформляется в образе орудия деятельности и труда с возможными – и многими – образно-переносными значениями, обычно показанными в словарях (1). Законченно понятийное значение знак получает в процессе эволюции, особенно в связи с развивающимися в сознании антропоцентрическими взглядами на мир: ‘одна из двух верхних конечностей человека от плеча до конца пальцев’ (это понятие – 2). Разграничение зоны «руки» может быть различным в разных языках (очень подробно разработано в английском), но абсолютно достоверно, что символическое значение руки и слова рука у разных народов различается; для русских это символ власти, понятой как знак владения и владычества (здесь возникает уже новое наполнение концепта [рука]).
Обоснование представленных символов можно найти в исторических словарях и в специальной литературе ([вода]: [Потебня 1914, с. 54 – 61, 71 и сл.]; [рука]: [Павлов-Сильванский 1988, с. 493 – 495], и др.).
Символы русской культуры многообразны. Т.Μ. Горичева сравнила «архетипы» [земля] в ментальности русских и французов, отметив,
«сколь по-разному понимают „землю“ люди Запада и люди России».
Для француза земля – что-то твердое и сопротивляющееся, требующее от человека проявлений воли – «это мечты о власти и свободе», иерархия причинно-следственных связей как основа рацио; для русского же земля – не сухость, а мягкость и всепринятие, щедрость и открытость. Конечное количество элементов земля делает бесконечным, она рождает, она – живая (сыра земля русских народных песен). Землю не покоряют, а охраняют:
«Земля открывается слезам, беззащитности, податливости. Она взывает к иррациональному в человеке»
Земля – мать-кормилица, у нее просят прощения, ее спасают, спасая себя.
Уровни символов имеют свою иерархию, но иерархия не онтологична, она окрашена субъективными предпочтениями. Например, для Николая Бердяева
«есть два великих символа в социальной жизни людей – символ хлеба, с которым связана самая возможность жизни, – и символ свободы, с которой связано достоинство жизни. Самое трудное – соединение хлеба и свободы. Как накормить людей, не отнимая у них свободы?»
Следует подчеркнуть важное следствие: культура есть равнодействующая искусства и науки, т.е. синтез образа и понятия, данный в символе. По своему происхождению культура, конечно, восходит к культу, но ведь и всякая вообще вершина человеческой деятельности непременно становится предметом культа. Культура складывается общим напряжением всех, кто причастен к творчеству.
Приблизительно таково современное представление обыденного сознания, основанное на русском концепте и воплощенное в словесном знаке. Однако сам этот концепт сложился как таковой, и на каждом этапе его семантического движения следовало бы описать не только формы его воплощения, феномены образа, понятия и символа, но и тот единственно верный смысл, который был присущ ему в каждый данный момент развития.
Такой процесс продолжается постоянно, и не только понятие, но и словесные символы («образные понятия») как бы уточняются в последующем развитии концепта. Один свежий пример.
Символическое значение слова рука связано с обозначением властной силы, которая неодолима и при том «берет» (в исконном образе «хапает»). Возникает представление о типичном признаке такой «руки», что и ведет к переосмыслению традиционного символа в слове, утратившем внутреннюю форму, ведет к созданию эвфемизма; ср. цепочку: (у него) своя рука > сильная рука > сильно волосатая рука («без мыла пролезет») > волосатая рука. Типичный признак отчуждается от символического носителя и становится иронической заменой традиционного символа: волосатость («у него такая волосатость – все может!» – из газет). Типичный признак символа (сила) накладывается на идеальный признак образа (волосатость) и совместно они порождают (новое) понятие: опредмеченное качество и есть имя-понятие.
Графически выраженные в форме концептуального квадрата, опорные точки такого семантического развития позволяют судить о том или ином этапе семантического преобразования отдельного слова, но не отражают еще обратного отношения концепта к миру реальности; для воссоздания такого отношения необходимо провести историческое исследование. Пока мы отмечаем чисто внешние соотношения между образом, понятием и символом в трех измерениях развивающегося (являющегося) смысла, которые впадают в четвертое посредством диалектически связанных их взаимопереходов: каждый последующий становится синтезом предыдущих. Четвертое измерение графически непредставимо, так же как трудно его представить и в реальности. Поэтому оно и воссоздается на основе косвенных данных, как естественный результат своего воплощения в последовательной цепочке формальных превращений. Содержательность концепта в том, что формально концепта нет. Отрицательность знаков у R и D выводит концепт за пределы действительного, не исключая его реальности, поскольку необходимость его присутствия осознается чисто системно (хотя бы по типу «черного ящика»). Точно так же говорят о физическом мире элементарных частиц, не имеющих массы, о генных связях, воплощенных на клеточном уровне, об иррациональных числах, которые и есть и одновременно отсутствуют. В физическом, биологическом, математически абстрактном пространстве есть частица, равноценная мыслимой частице, мыслимому числу, мыслимому гену, которые, в своем роде, суть те же самые концепты, что существуют реально, но в нашем сознании представлены как идеальные сущности. Концепт – понятие из того же ряда, но относится к языку – всеобщей форме человеческой мысли.
«В главном ряду исходным явлением служит абсолютный вакуум, или парен, он есть вещество без структуры и поведения (т.е. без энергии. – В.К.)… Парен представляет собой как бы первозданный кисель, служащий неограниченным источником строительного материала для всех объектов Вселенной»
Эта сущность неосознаваема из-за отсутствия структуры, движения и явленных форм.
Ни в стихотворной стопе, ни в музыкальном размере нет изолированного элемента, хотя именно он и определяет общую совокупность системных преобразований. Невозможно написать стихи на основе одних пиррихиев, нет и размера в 1/4; существуют двух-, трех-, четырехстопные размеры или музыкальные в 2/4, 3/4, 4/4. Но то же самое мы наблюдаем и на семантическом уровне. Образ, воплощая концепт, неизбежно становится понятием, которое оборачивается символом, как только такт в 3/4 уже готов передать новое содержание самого концепта.
Обогащение смыслом начинается уже в первой форме – в образе. [Русалка] – это форма вне системы реальных связей, она сконструирована по случайным признакам подобия, действительно существующим по отдельности: женская грудь, рыбий хвост, длинные волосы-пакли и пр. Продолжая развитие, смысл ясней оформляется в понятии, поскольку, например, [женщина] – это форма, присутствующая в системе реальных координат смысла; такая форма создана по сущностным и действительным признакам различения (анализ этого концепта см.: [Телия 1996, с. 260 – 269]). Окончательно смысл концепта отливается в форме символа; [богиня] – здесь качества, которые сами по себе образуют определенную систему, на основе которой и выявляется в конце концов концепт современной культуры. Он эксплицируется, а не актуализируется, как образ, и не фиксируется, как понятие. Богиня – одновременно и неженщина, и женщина, но женщина, воспринимаемая через идеальные признаки, предстающая, быть может, в образе той же русалки.
По мере развития семантики слова, приращения его смысла, образное значение начинает соотноситься с символическим, а понятие с концептом, поскольку в отношении к R и D попарно они находятся в дополнительном распределении и не противопоставлены друг другу. Это накладывает ограничения на квалификацию соответственно образа и символа или понятия и концепта: теперь их можно легко смешивать друг с другом. Даже в научных определениях это случается сплошь да рядом. «Образ» становится родовым термином, которым часто определяют и символ; под концептом понимают и сам концепт (conceptum), и понятие (conceptus). Тот факт, что имеются также и перекрестные связи между «квадратами» 1+3 и 2+4, позволяет по-новому взглянуть на всю систему соответствий между ними, выразив их, например, в библейских символах. Именно каждое новое воплощение смысла в последовательной смене «квадратов» есть своего рода образ представления сущностей, тогда как взаимоперекрестные соотношения тех же феноменов предстают в нашем сознании их подобием. Явления строятся по образу и подобию сущностей. Сущностей, которые предстают как концепты.
В частности, сама связь понятия и концепта имеет сущностное оправдание. Оба они, понятие и концепт, являются, но по-разному, семантическим стержнем концептуальной системы и тем самым «держат» всю парадигму семантических отношений. Если слово в своем семантическом развитии «не прошло второй квадрат», т.е. не стало выражать понятийное, идентифицирующее концепт значение, то образное его наполнение, каким бы оригинальным и ярким оно ни было, не крепится ни к какому четко структурированному смыслу и потому распадается на массу самых разных со-значений, соединенных до времени только исходным концептом-этимоном 0. Однако и этимон получает все более общий смысл из-за отсутствия фиксированного в понятии содержания и объема, а также в связи с утратой внутренней формы слова.
Например, в отличие от «русалки», «кикимора» в различных определениях диалектного словаря –
· и домосед, и нелюдим (человек, все время сидящий дома за работой), но также и
· тихий, скромный трудяга;
· беспокойный, неуживчивый человек;
· непоседа, юркий и проворный хитрец;
· лукавый и настойчивый при всей своей невзрачности;
· худощавый и болезненный, т.е., по народным представлениям, в чем-то увечный;
· чучело, пугало;
· лихорадка, охватывающая «малахольного», и сама по себе уже – мифическое существо;
· летучая мышь, обладающая всеми признаками реальности, но в то же время отличающаяся чем-то непостижимо таинственным [СРНГ 1977, с. 205].
В основе всего этого, временем и русскими пространствами рассыпанного ряда co-значений (многозначностью такое разнообразие значений не назовешь), лежит неустойчивый исходный образ, связанный с ночным кошмаром, в котором привидится все, что угодно, в том числе и изучающему концепты. Отсутствие понятийного стержня в семантике слова рассыпает исходный образ, утративший к тому же внутреннюю свою форму.
Таким образом, понятийное значение оказывается простым исполнением исходного концепта на новом и, очевидно, на более высоком смысловом уровне развития речемыслительной деятельности. Понятие оформляет разведенные по традиционным текстам-формулам образы, тем самым организуя средства и создавая материал для нового уровня познания и закрепления полученного знания.
Общепринятое суждение гласит, что вся русская философия есть философия образа, а не философия понятия, что ей чужды рационально логические системы. Сами русские философы не отрицали этого, правда добавляя, что и философия символа также предмет их интересов. Последнее означает, что в своих поисках сущности русские философы, уравняв образ с символом, как бы преодолели понятийный уровень познания, так что понятие как момент развития смыслового содержания слова не занимало их внимания. Смысл понятия они понимали так, что понятие омертвляет вещь, вещь исчезает из «жизни», поскольку она уже понята, т.е. схвачена мыслью в своей отвлеченности и перенесена в сферу пустых логических операций над минимальным числом выделенных сознанием признаков (которые к тому же постоянно изменяются в связи с развитием знания, в то время как в символе эти признаки и образно полнокровны, и постоянны – вечны).
Движение смысла осуществляется во времени и в пространстве, это также необходимо учитывать в характеристике последовательностей семантического преобразования.
Образы не располагаются в пространстве, они непостоянны и текучи, в этом смысле «их нет»; с другой стороны, денотат – это sui generis чистое время, длительность, которая насыщена образами, порождает их.
Понятие представляет собою точку сопряжения пространства R со временем D, образуя постоянный признак «здесь» и «теперь» – эффект настоящего, которое остановилось.
Символы же представляют чистое пространство данной культуры, но существуют вне времени, и тем самым формально (только формально) противоположны образам.
Концепт представляет собою «чистое бытие», здесь нет ни времени, ни пространства; это вечность и четвертое измерение, недоступные эмпирическому постижению. Концепт всегда вне системы по той причине, что именно он и есть краеугольный камень этой системы, ибо основой системы может быть только принцип, который находится над системой (см.: [Лосский 1991, с. 328]). Именно поэтому концепт не имеет и формы: он сам есть внутренняя форма, заданная вне вещности внешней формы, вне слова. Характерны метафоры, в разное время использованные русскими философами для обозначения концепта или своего рода концепта: туманное нечто (Аскольдов), вневременное содержание (Франк), огненное слово (Е. Трубецкой), закругленные объемы (Шпет), принципиальное значение (Лосев) и т.п. вплоть до ментальных образов в современных исследованиях по логическому анализу языка. Предваряя дальнейшее изложение вопроса и приуготовляя к этому читателя, заметим, что синкретичный смысл невыявленной формально интуиции проще всего было бы обозначить термином, имеющим длительную традицию существования: μη ον – ‘несуществующий’ (небытие в условно-относительном смысле). Важно, что это не абсолютное отрицание бытия, а только выражение его неявленности; это не ουκ ον (ср.: [Лосский 1995, с. 206]). Меон, будучи в небытии, явлен в co-бытии, укон абсолютно невозможен.
Минимум точно установленных сознанием и определенных признаков различения увеличивает объем, т.е. предметное значение D и, создавая термин, который является пределом развития семантики слова на гиперонимическом уровне, грозит остановить дальнейшее насыщение слова смыслом. «Схвачено» сознанием то, что вышло за пределы чувственного, всегда конкретного переживания в образе, что фиксируется как момент снятия предметного значения в его развитии – обогащение содержанием путем отсылки к референту постоянно продолжается. Но только отчуждаясь от образа как от предшествующего момента развертывания смысла путем воплощения в форме, понятие и осознается как самостоятельная ценность в содержательном объеме словесного знака, ответно эксплицируя и ясные в отраженном свете понятия контуры самого образа. Понятие отрицает образ, снимая его как форму воплощения концепта, но символ, в свою очередь, отрицает понятие, и опять-таки в пользу образа, представляя его теперь как знак знака – в обличии символа. Семантический синкретизм концепта в образе оформляется, а в понятии анализируется, в символе представая уже как единство «мысли-чувства», и потому может замещать одновременно и понятие, и образ; символ – понятийный образ, или образное понятие.
Всегда заметен только пройденный путь. Идущий виден по цепочке следов, оставленных в движении. Как понятие выявляет образ в законченных его очертаниях, так символ делает внятным само понятие, а все они вместе, т.е. образ, понятие и символ, позволяют опосредованно и по различным признакам, сохраняющим исходное свое содержание, в конце концов осознать и концепт, который, согласно его собственным признакам (он не отражает ни референта, ни денотата), есть только то, чего нет, конечно, не содержательно, а в явленной форме. Только в системе соответствий ключевых признаков данной культуры, шифрованной в словесном знаке, лишь парадигматически можно воссоздать концепт, объективируя его по следу его движения в последовательном преобразовании форм – через образ, через понятие, через символ. Культурный концепт в современном варианте (представленном как 4, а не как 0) создан исторически путем мысленного наведения на «семантическую резкость» понятийного объема (денотат через понятие) и содержания (десигнат через образ и символ).
По-видимому, существуют некие общие законы подобной последовательности в смене содержательных форм. Например, история письма демонстрирует нам последовательность в развитии форм письма, от иероглифически образного (логография) через слоговое к буквенному. Слоговое письмо ближе всего подходит к «понятию», поскольку письменный знак равен реальности слога, тогда как буквенное письмо использует символические обозначения единиц («звуков»), в действительности не выделяемых (или почти не осознаваемых) как самостоятельные.
Хотя про-явление концепта и начинается с образа, однако психология по-явления предметного образа (перцептивная стадия психики, связанная с явленностью денотата) и логика явленности образа из концепта – не одно и то же [Петренко 1988, с. 7 и сл.]. В широком смысле это есть различие между филогенезом и онтогенезом.
Итак, концепт есть исходная точка семантического наполнения словесного знака: это 0 и одновременно – конечный предел развития 4, тогда как понятие есть исторический момент снятия с накопленных co-знанием образов сущностной характеристики, которая немедленно с-брасывается (συμ-βαλλω) в символы (συμ-βολον), в свою очередь служащие для co-единения, связи между миром природным – образами, и миром культурным – понятиями. Символ как «идейная образность», другими словами – как образ, прошедший через понятие и сосредоточенный на типичных признаках, ценных для данной культуры, как знак знака, находится в центре внимания русской философской мысли. Для русский философии традиционно важны начала и концы, а вовсе не промежуточные точки развития, в том числе и развития мысли, превращения смыслов в словесном знаке и т.п. Представляя этот процесс в виде геометрических фигур, мы неизбежно начинаем с точки; с исторической и символической позиции «антиномическая значимость точки» рассмотрена П.А. Флоренским [1995, с. 574 – 590].
То, что явилось началом, в результате развития смыслов слова как знака культуры становится и концом – обогащением этимона до концепта современной культуры. Концепт потому и становится действительностью речемысли, образно данной в слове, что существует реально, так же, как существует язык, фонема, морфема и прочие, уже выявленные наукой, «ноумены» плана содержания, для всякой культуры жизненно необходимые. Концепт есть то, что не подлежит изменениям в семантике словесного знака, что, напротив, направляет мысль говорящих на данном языке, определяя их выбор и создавая потенциальные возможности языка-речи. Это ставит перед нами ряд актуальных задач при исследовании концептуального поля русского сознания.
Отрицательные характеристики по «наличию / отсутствию» денотата и референта возвращают нас к апофатическому способу толкования осознанной сущности – концепта. Апофатический способ объяснения абстрактно мыслимого (традиционно – объяснения бытия Божия), при котором определение дается через серию отрицательных утверждений, есть не что иное, как способ свести распространенные в средневековом сознании градуальные оппозиции к привативным путем последовательного предъявления признаков различения (дифференциальных признаков), причем чем выше ранг «мыслимого», тем больше таких признаков и тем чаще оно определяется отрицательными признаками, т.е. последовательно предстает как немаркированный член многомерной оппозиции (ни по данному частному признаку, ни вообще по какому-нибудь признаку). Отсюда в нашей научной традиции наблюдается столь же устойчивый интерес к проблеме концепта, отрицательно отмеченного по всем различительным признакам. Сама по себе «отрицательность» всех в принципе возможных признаков различения – на уровне явления, эмпирически, – выступает в апофатическом богословии гарантом благости, незыблемости, вечного существования и одновременно реальности определяемого объекта. То же следует принять и в отношении абстракции концепта. Перед нами встает проблема, достаточно давно известная – проблема логоса, прямым образом соотнесенная с интуитивно осознаваемой «софийностью» русской философии и с ориентацией на семантику, а не на форму у большинства русских лингвистов.
Важны и общекультурные последствия обозначенных движений смысла в словесном знаке. Если верна эта последовательность в приращении смыслов слова, то и древние мифы, некогда отложившиеся в каких-то символах, также представляют собою всего лишь остатки законченного в свое время цикла движения смыслов через обретения их в образе, идентификации в понятии и фиксации в символе. Причем понятия, являясь мгновенными и во многом случайными формами организации образного пространства словесного знака, потому и не сохранились до нашего времени, что в конечном счете отлились в символы своей культуры, тем самым дав начало новому витку развития словесных смыслов. Скорее всего и от нашего времени останутся только законченные символы, тогда как всякое отработанное конкретное понятие – наиболее хрупкое порождение формы познания в слове – неминуемо исчезнет или преобразуется в новую содержательную форму. Из этого следует, что во все времена присутствовал органически важный момент понятийной формы мысли, и всякие идеи о «дологическом мышлении» являются чисто расистскими измышлениями (очень точные определения на сей счет см: [Трубецкой 1995, с. 70 и сл.]). Но тот же вывод внушает и множество опасений, связанных с невозможностью понять старинные формы мысли. Находясь в плену традиционных словесных образов, мы не пробьем скорлупу словесного знака и не сможем добраться до его концептуального ядра. Понятие – форма понимания, а в каждую отдельную эпоху люди все понимают по-своему.
Интуиции русских философов можно удивляться. Их проницательные замечания по поводу той или иной содержательной формы концепта точно укладываются в реальную картину его проявлений.
В чем предпочтительность образа перед понятием? В том, что именно образы «обладают преобразующей силой» (Б.П. Вышеславцев), они и есть «первореальность», т.е. первая форма воплощения концепта, обладающая несомненными преимуществами; в частности,
«красота связана с образами, а не с понятием»
Устраняя присущую Новому времени «магию самодостаточного понятия», выделим в краткой форме основные суждения русских философов на этот счет.
Конструирование в понятиях бесполезно «в своей вдовьей бесплодности» – это проблемы познания, а не творчества:
«вселенная не балет бескровных категорий»
понятие может быть применимо лишь к явлениям, но избегает сущностей (что признавал уже Кант), в частности, понятие
«просто проходит мимо существа становления времени»
Понятия ничем не увеличивают и нашего знания, лишь усложняя понимание связи событий (С.Н. Булгаков), так что даже ереси «вместимы» скорее именно в понятия, чем в символы, которые являются общими для всех представителей культуры (Н.А. Бердяев); все идеологические конфронтации происходят на уровне понятия, но в системе одних и тех же символов.
Реальный символ невозможно заимствовать, он прорастает из естественного языка в его развитии. Многие отвлеченные представления современной культуры суть символы, которые настоятельно требуют своего проявления в деле. Долг, Свобода, Счастье, Судьба, Жизнь и сотни других – это символы, а не понятия. За своим содержанием они скрывают чужие объемы. Их следует не различать, выделяя, а творить жизнью. Понимаем мы, чтó есть счастье, только осознавая его в образном представлении.
Искривление пути органического развития смысла в словесном знаке грозит неприятностями культуре. Так, присущее нашему времени эмоциональное навешивание словесных ярлыков есть предъявление либо денотата без референта, то есть просто образ, либо референта при отсутствии денотата, то есть символ. В пробегах мысли исчезает понятие, и становится невозможным дать определение тому, что хотел бы понять. Ведь определение понятия идет от слова, в понятии же важнее не его объем, а содержание, и тогда
«содержание понятия есть не объект, а итог определения»
Итог же – навязан.
В качестве рабочего сформулируем определение символа как содержательной формы концепта; оно давно известно и уже испытано в практической работе с текстом:
«Символ есть лингвистическое условие, необходимое для психологической процедуры формирования вербальной идеи – развернутый знак»
(В.В. Виноградов [1923, с. 196] в своем анализе исторического текста принимает это определение, данное А. Сеше). Символ не только обозначает что-то, но одновременно и выявляет обозначаемое: выявляет истину, делает ее чувственно, интеллектуально и духовно воспринимаемой. Абсолютное действительно не постигается в понятии, но оно постигается в символе, поскольку в символе сущность и явление представляют друг друга одновременно.
«Часть, равная целому, причем целое не равно части, – таково определение символа. Символ есть символизируемое, воплощение есть воплощаемое, имя есть именуемое, – хотя нельзя сказать обратно, – и символизируемое не есть символ, воплощаемое не есть воплощение, именуемое не есть имя. Не есть все это, но мы знаем, а потому и говорить можем лишь об этом, о явленном, представленном, именованном»
Тем самым мы переходим к философским обобщениям.
«Символ есть транскрипция неведомого на языке человеческого понимания»
хотя –
«символическое понимание мира его обесцвечивает»
Обесцвечивает по необходимости, попутно углубляя перспективу постижения и объемность содержания, потому что приближает к сущности, до времени сокрытой в тайниках формы. Образ можно описать, понятие – определить, но символ приходится толковать, он «поясним» (Аскольдов). Символ синтезирует не просто образ и понятие, но и глубже – это синтез сущности и явления, приближение к концепту через одну из его форм. Основное в символе не образная конкретность, но и не отвлеченная законченность понятия, в нем – необходимость развития и целеполагания (Лосев). И все-таки символ есть языковое явление, а потому
«только с точки зрения языка можно привести символы в порядок, согласный с воззрениями народа, а не с произволом пишущего»
Это тоже верно, но
«сказать, что слова суть символы, это значит сказать, что в известном смысле они живы»
А коль скоро они живы, то и символичность слова
«требует вживания в именуемое, медитации над ним и, говоря предельно, мистического постижения его. Иначе созданное слово – как плева будет отвеяно временем и унесено в сторону от житницы человеческой культуры»
Так все возвращается – к культуре через символ.
«Через символизм Европа спасала себя от несерьезности, праздности, варварства, восточной мудрости…»
Вот что думают русские философы, и у нас нет оснований сомневаться в справедливости их слов. Мыслители объясняют многое, в том числе и русскую ментальность. Некоторая «расплывчатость» русского сознания, какую обличают иногда как недостаток мышления и мысли, на самом деле есть привычка работать объемными символами, а не одномерными в их «строгости» понятиями. Сюда же следует отнести и нелюбовь ко всеконечной оформленности мысли: и в этом случае в центре внимания оказывается не точное по смыслу понятие, а образ. Понятие отсекает от мира реальностей вполне определенную часть в ущерб цельности и целостности, в известном смысле заменяющих в русском сознании такую категорию, как цель. Единство целого и в мышлении требует синкретичного образа. Понятие – результат чужого размышления, навязанная истина, которая подается другим как полезная с точки зрения говорящего часть информации, а это исключает творческий импульс слушающего.
Важно подчеркнуть неслучайность терминов, выбранных для именования последовательных этапов в процессе приращения смыслов слова. Они значимы уже по своему первосмыслу. Заметим и грамматические признаки управления: образ – чего? и символ – чего?, но понятие – чего и о чем? Концепт вообще не расширяется каким-либо вопросом, ибо именно он – и точка отсчета, и завершение процесса на новом уровне семантического развития живого в языке; он есть источник всеобщего смысла, который организуется в системе отношений множественных форм и значений.
Conceptum есть тот самый «зародыш» божественного логоса, архетип мысли, который не задан, а дан, но постоянно изменяет свои грамматические и содержательные формы, и прежде всего – образные формы.
Образ предстает как концепт, уже «врезанный» в первичную форму, получивший первую важную форму воплощения, ставший благодаря ей «явлением» и давший первое приближение к раскрытию основного его значения. Корень слова «образ» – рѣз; следовательно, образ – вырезан, высечен, т.е. оформлен. Знаменательное совпадение: именно такими словами характеризует основную единицу смысла и Мартин Хайдеггер.
Понятие – нечто «схваченное», это не conceptum, а conceptus. Слово на время становится термином, т.е. – в соответствии со значением лат. terminus – «границей», по которой проходит точность обозначения в массе расплывчатых синкретично образных признаков.
Символ, в отличие от концепта, не дан, а задан, он сам по себе референт, создающий известную иллюзию удвоения сущностей. Он формирует культурную среду с возвращением в национальные формы сознания, но обогащенные рациональностью содержания. Разрушение символов национальной культуры, уже не способных подпитывать концепты национальной ментальности, – вот опасный предел семантического развития слова. (Разбор теории символа, в частности, на основании трудов А. Ричардса, см.: [Готопф 1965, с. 33 – 62]; «герменевтика символов», различным образом мотивированных, – в книге Г. Курца [Курц 1988]: классический символ ориентирован на синекдоху, современный – на метонимию).
Как точно выразился Уолпол,
«символ должен иметь референт»
хотя это всегда другой референт, и
«большинство наших референтов суть мысли – о других референтах»
Референт как идея и референт как вещь различаются, и потому у символа нет собственного денотата, предметного значения (он предстает только в отношении к предмету – к вещи). В таком случае термины типа фашист, демократ и проч. всего лишь символы, не имеющие теперь ни своего референта (в каждом нужном случае подставляется любой другой), ни своего денотата. Для Уолпола образ и символ, видимо, одно и то же, а познавательная сложность заключается в том, что
«большинство референтов сложны, они могут быть представлены или не представлены единственным символом»,
тем более, что большинство слов многозначно:
«слово всегда знак, но не всегда символ»
Приведенные Уолполом слова cerdo, cochon, pig, Schwein символы не потому, что «обозначают» свинью (обозначают знаки), а по той причине, что указывают на «свинью» в образе человека не просто по совокупности типичных признаков свиньи S, но и исходя из общепринятого отношения к таким признакам как типичным для всякой «свиньи» (относительность референта R). Для Уолпола
«символ – это вытянутый палец, перст, указующий на референт»
отсюда и последовательность движения:
Referent > Thought > Symbol,
причем
«символ имеет значение только в своем контексте»,
что справедливо, потому что лишь в таком случае он связан с конкретным референтом.
Уточняя изложенное представление о содержательных формах слова, следует вернуться к схеме семантического треугольника и определить, что:
1) образ есть отношение предмета к идее, т.е. воображаемый предмет – это уровень со-знания;
2) понятие есть отношение идеи к знаку, т.е. понятая (схваченная мыслью, фиксированная) идея – это уровень по-знания;
3) символ есть отношение знака к предмету, т.е. момент символизации предмета посредством другого – это уровень знания.
На каждом уровне относительности происходит углубление смысловой перспективы. Например, на уровне понятия можно говорить и о его содержании, и о его объеме, т.е. одновременно о денотате и десигнате. Однако релевантным, в отношении, например, к образу, является только содержание, почему и возможно редуцировать денотат D в определенный момент описания объекта или знака.
До этого момента все кажется ясным. Движение смысла от «зародыша»-conceptum’а через образ-подобие и через понятие-conceptus к символу идет круговым вращением «усолонь», «против солнышка», преодолевая сопротивление среды, материала, антипатий, враждебность со стороны других культур, понятий и языков. Творчество нового вообще возможно только в борении с косностью традиции и с привычками обыденности, тем более это относится к содержательным преобразованиям концепта. Без сопротивления среды приращение смысла останавливается, прекращается, сам процесс омертвляется, культура выдыхается, как старое вино в забытых подвалах. Правда в том, что сопротивление необходимо и для движения вперед, чтобы было от чего оттолкнуться, с чем сразиться, оживляя застоявшуюся богатырскую кровь. Но правда и в том, что в конечном счете необходимо преодолеть все возникающие препятствия и добиться победы (в нашем случае – сохранить национальные формы языкового мышления).
Можно догадываться, что и развитие самого языка, прежде всего литературного языка, и осмысление этого процесса способствовали постепенному усложнению рефлексии о слове как реализации концепта. Это также особая тема истории языка, и к ней необходимо будет вернуться как к источнику самых достоверных сведений о развитии процесса, источнику, способному дать информацию как бы изнутри самого процесса. В своей совокупности все описанные содержательные формы концепта создают характерные для каждого данного языка формы и способы познания на основе уже сложившихся форм «речемысли» (термин Потебни).
Культурная среда развивается, как развивается любая целостная система. И законы ее постижения необходимо устанавливать, исходя из существенных характеристик самого объекта, не навязывая ему чужеродных схем.
Надо сказать, что интуиция писателей острее, чем интуиции философов и филологов, поскольку литераторы глубже проникают в сущность слова – слова как символа (а не как знака), наиболее приближенного к сущности концепта. Так, для Гете «идея» есть прафеномен, изначальная «живая форма» вне оформленности, а для Достоевского та же «идея» – «божественное семя», тайна, формирующая культуру, «норма всех норм», которая не сводится к понятию, – сама ценность, а не рационально логическое ее осмысление [Сагатовский 1994, с. 25].
А. Штейнберг [1980] в работе 1921 года справедливо заметил: тайна творчества Достоевского в том, что «Достоевский – национальный философ России», он бессознательно выражает концептуальную суть национального сознания – «и в этом признак гения». Вообще
«искусство Достоевского служит целям познания; но познание, которому служит это искусство, направлено не на мир физический или душевный, а на мир духовный и метафизический; оно имеет в виду последние цели познания: его предметом является свобода и ее отрицание»
т.е. оно глубоко изучает концепт [свобода] (в данном случае). Как представитель петербургского типа писателя, Достоевский,
«даже чисто внешне, стирает грань между отвлеченным рассуждением и образным воплощением»
т.е. не делает разницы (выражаясь иначе) между идеей и вещью. Для Достоевского «система есть всегда система систем», а «идея – центральный мыслеобраз» его; он одновременно изображает и бытие в себе и само по себе бытие.
«Учение Достоевского об идеях, как и учение Лейбница и Шеллинга, есть учение об иерархии идей и единстве их во всем их обособлении… при всей их укорененности»
Материалов, собранных Штейнбергом относительно концепта [свобода] у Достоевского, вполне достаточно, чтобы на их основе составить те схемы семантического треугольника и концептуального квадрата, которые изложены здесь. Это очень выразительное доказательство того, насколько проницательны художники слова в интуитивной интерпретации национальных концептов.
Такие же интуиции находим у мистиков, например, у Даниила Андреева в его «Розе Мира». Гносеология Андреева мистична и исходит из постулата, что «жизненная сила разлита во всем и везде». Метафизическому методу он противопоставляет метод трансфизический (духовный).
Метафизический метод, согласно С. Булгакову, связан с ноуменальной стороной «того универсального процесса, который одной из своих сторон открывается для нас как история», но
«лишь метаистория может приближаться к оценке исторических явлений через постановку вопроса: а что произошло бы, если бы в таком-то случае был бы сделан не этот выбор, а другой, победила бы не эта сила, а противоположная?»
Метафизическое всегда мифологично, описывает процессы в инобытии. Возможны три стадии осмысления их: молниеносное переживание не расчлененной ни на какие понятия и невыразимой в словах сути исторических феноменов («кипящие образы»), и не обязательно в зрительной форме – озарение. Эти образы и идеи становятся объектом второй стадии, представляющей собою цепь состояний вглядывания в феномены – созерцание, в результате чего совершенно исчезает рассудочность на третьем этапе, на этапе осмысления (именно с устранением рассудка, мешающего своей формальной логикой). В целом, это – описание тех стадий восхождения к сущности, которые описывал в XV веке Нил Сорский (его Андреев поминает на с. 136).
Трансфизический метод состоит в эстетическом слиянии с Природой. Пустоты материального мира заполнены «частицами другой материальности» – это антиматерия в многослойности Вселенной. Всякое событие происходит одновременно во всех ее слоях, но центр события – всегда только в одной какой-то точке. На этом этапе вчувствования основное состоит
«в выискивании в океане наших понятий именно тех, которые ближе других к отражению этой запредельной реальности – во-первых,
в выискивании в океане нашего языка таких словосочетаний, которые в состоянии хоть сколько-нибудь отразить, в свою очередь, эти ускользающие понятия, во-вторых»
Парадоксальная последовательность путешествия в запредельное состоит в том, что метаисторический метод поставляет образы, которые сгущаются в понятия на основе метода трансфизического. Такие «понятия» суть концепты, которые и предстают (на третьем моменте проникновения в сущность) как мифы (символы). «Каждый сверхнарод обладает своим мифом», который представляет идею его бытия, именно идею, а не чувства или понятия отдельного человека в составе такого народа. «Мир образов… идейно насыщенных» претворяется в миф, а «миф динамичен, меняет лики» (с. 52), возвращается в исходное положение образа с тем, чтобы снова пройти тот же путь: образ – образ, насыщенный смыслом, – образный смысл (понятие) – символ мифа – миф.
Любопытен этот постоянный выход из троицы в четверицу, которая представляется откровением троичной эзотеричности. Интуиции мистиков описывают это преображение в терминах, по необходимости символических.
Своеобразный мистический реализм присущ и многим интуициям ученых. Интуиции В.В. Налимова уже определенно основаны на комбинации научных данных в построении вероятностной модели бессознательного. Покажем это на одном примере [Налимов, Дрогалина 1995].
«Наше восприятие мира начинается с распознавания образа. Это вероятностная задача, где ответ – указание таксона (концепта. – В.К.)… Выбрав его, мы подыскиваем соответствующее ему слово. С этого момента вступает в силу вероятностная модель языка. Так мы проходим все углы треугольника Фреге, от реалии к понятию и термину или обратно. И сами углы, и отношения между ними пронизаны вероятностью. Едва ли надо обосновывать общее значение треугольника Фреге, схематизирующего наше видение Мира и тем самым нашу культуру»
Обозначив реальность концепта термином «семантическое ничто», Налимов постепенно раскрывает ряд ключевых концептов культуры в своеобразной парадигме математического исчисления:
Рис.
1 – 2
1 – 3
1 – 4
где точка 1 есть Ничто (Не-Бытие), а линия в сторону 2 – Делание (Дело), действие, как воплощение Ничто, линия к 3 – Время, которое в совместном усилии с Деланием создает Бытие как событие (4). Схема напоминает математическую развертку троичности Б. Раушенбаха. Согласно такой развертке, четверица есть та же троица, но данная не как точка, а в развитии, т.е. в явленном виде (см. п. 176).
«Вхождение в семантический континуум» (Ничто концепта как момент «молчания») являет представление о Ничто как о существующем и несуществующем, как о непроявленном (с. 95 – 96), подобно тому, как и
«современная физика подошла к представлению о небытии (состоянии ненаблюдаемости) как потенциальной основе реальности (состояния наблюдаемости)»,
так что и
«Ничто – семантический вакуум, говоря метафорически, некий аналог вакуума физического»
Это тот момент (те моменты), когда
«происходит испускание и поглощение квантов семантического поля»
то есть содержательных форм слова. И тогда
«вдруг стало ясно, что сами слова, на которых вся наша культура, не имеют и не могут иметь атомарного смыслового содержания»
в словесных формах нет законченности смысла. Слово нуждается в тексте как экспликации его содержательных форм. Четверица квадрата просто необходима для нашего сознания, склонного к расщепленному восприятию, потому что иначе «не понять» эзотерической сущности неслиянно-нераздельной троичности. Чтобы понять, необходимо включить четвертое измерение на плоскости рационального мышления, потому что в треугольнике присутствуют манифестации образа вещи, концепта идеи и символа слова, но нет самого понятия, в свою очередь являющегося манифестацией концепта в явленном его виде.
Далее в исследовании В.В. Налимова речь идет о символических обозначениях компонентов концептуального квадрата, выраженных словами Любовь (рождается из концепта – это его образ) – Свобода («схваченный» рассудком концепт – понятие) – Знание (состоящее в истолковании символа) – Молчание (Ничто как начало движения, толчок времени, и вместе с тем смерть как конец движения – остановка времени).
Не усложняя изложения другими высказываниями того же рода, вернемся к концептуальному квадрату, представив феноменологическое его описание.