К пониманию простейших вещей философ доходит сложным путем, и потому его положение среди простого народа всегда опасно, еще бы: человек мучительно думает и доказывает то, что все знают.
Последовательное рассмотрение компонентов разумного знания приводит к необходимости понять их взаимную связь, т.е. структуру знания, – как она предстает современному co-знанию в момент по-знания. Схематически, не уточняя уже данных определений, такую структуру можно представить, выражаясь словами А.Ф. Лосева, в «феноменолого-диалектической формуле».
Исходной т.е. реальной (действительной, материально-вещной) точкой является событие диалога, который мы представляем (геометрически) как несводимые параллельные линии «мира вещей» и «мира идей», сосредоточенных в субъектах диалога (как телах, как головах, как мыслях и пр. – таковы в современной философии различные, одинаково метонимические, толкования субъектов, ставших в отношение диалога); только у вступающих в диалог указанные две линии сходятся по законам неэвклидовой геометрии:
Рис.
мир вещей — • — ···
точка знака |
мир идей — • — ···
Троичность элементов следования: вещь – знак – субъект(ы) – в исследовании (познании) подвергается первой редукции на метонимической основе: выразитель идеи заменяется самой идеей, что приводит, конечно, к углублению в сущность, поскольку отчуждает случайность «носителя», но сущностью еще не является. Это не явление-событие, но собственно явление как факт, то явление, которое преобразует и сам знак в символ (знамя, знамение): вещь – знамя – идея, т.е.
Рис. Δ: «знамя» – идея – вещь
Поскольку «знамя» нечто знаменует, символически воплощая идею, это знамя-символ само предстает как вещь (символ и есть вещь с несвойственным этой вещи значением). В последовательном углублении в сущность мы совершаем еще одну феноменологическую редукцию, устраняя вещность вещи, что тут же преобразует и самое идею (из символа она становится понятием), и символический знак (знамя), который тем самым становится именем (в философском смысле). О соотношении «имени-знамени» см. п. 108 и сл.
Содержательные формы языка, данные как имя, формируются в материи слова, которое, как явление, противопоставлено концепту, как сущности. Понятие, как преобразованная форма концепта (conceptus как явленность conceptum’а), и есть явленная сущность (отсюда, между прочим, и проистекает особый интерес современной философии к понятию).
Первая редукция идет со стороны говорящего (речевое содержание возникает из мыслительного содержания, см.: [Даниленко 1990, с. 50 и сл.]), иначе было бы непонятно появление русалок, леших и кикимор.
Собственно, в этот момент происходит сразу несколько редукций. Ономасиологическое движение «от говорящего» оперирует словом как основным элементом созидаемого дискурса; семасиологическое движение «к слушающему» оперирует предложением как основным элементом готового текста. В нашей редукции мы сосредоточились на слове как центральном элементе высказывания, содержательно заряженном и порождающем предложение. Во-вторых, в данной редукции мы осуществляем перевод внеязыкового содержания в содержание языковое (акт номинации). Именно здесь останавливается в своем анализе Аристотель: его содержательные категории суть категории внеязыкового содержания; переход к следующему уровню абстракции запрещен, поскольку такой переход лишил бы слово всякой содержательности. Между тем, и для Аристотеля «треугольник» – фигура фигур, ибо из нее образуются все прочие фигуры. Редукции подвергается, в-третьих, и сам акт актуализации, т.е. перевода языкового содержания в содержание речевое (по отношению к слушающему), поскольку одновременно редуцируется позиция слушающего. Слово создано, но еще не вошло в дискурс наравне с другими. Мы непосредственно входим в поле содержательности, одновременно редуцируя говорящего, который становится «я»-слушающим. Это семасиологическое («что значит это слово?»), а не ономасиологическое («как назвать эту вещь?») движение мысли создает ситуацию, когда непосредственно от «вещи» я перехожу именно к «слову» как онтологическому факту. Происходит необходимое для дальнейшего анализа сгущение мысли на объекте, который уже есть субъект мысли.
Верно сказано, что мы не можем понять язык, пока он – объект изучения. Так вот, в данной редукции язык становится субъектом во мне, и теперь чисто феноменологически я могу о-сознать, чтó есть слово. Теперь слово остановилось в движении, застыло в молчании, все посторонние «шумы» мы редуцировали и можем сосредоточиться на самом слове как инварианте языка. В условном треугольнике мы остановились на точке знака, которая в этот момент вбирает в себя и говорящего, и слушающего. Становится «субъектом» вне Другого.
В результате первой редукции мы остраннили (сделали посторонними в их странности) субъекта / субъектов, носителей идей; в результате второй редукции мы остраннили объект, причем на тех же метонимических основаниях (понятие представлено как часть целого, а именно идеи). Приближение к сущности оказалось возможным в результате последовательного устранения субъект-объектных отношений, в границах которых концепт явлен как событие («в линиях») и как факт («в треугольнике»). В семантическом треугольнике представлены только отношения между его компонентами, тогда как в концептуальном квадрате даны движения его компонентов как смена форм концепта. Если остаться в понятиях, например, Аристотеля, то треугольник есть символическое обозначение материи (в современном физическом смысле как единство вещества – энергии – информации), а схема квадратов есть символическое обозначение формы (содержательных форм концепта). Описанные движения дают круги, и подобные «круги», столь интересующие современных экзистенциалистов, казалось бы, завершают перечень исходных геометрических начертаний, с помощью которых можно было описать сложные отношения внутри и вокруг словесного знака. Однако это не так.
Не так потому, что в целом, как завершенность, каждая из геометрических схем представляет собою точку. Геометрические формы схематически символизируют единство своих компонентов: триипостасность сущего в семантическом треугольнике и завершенность сущности в концептуальном квадрате. Последовательное сгущение концептуального поля знания приводит к самому концепту – к точке, из которой все исходит, начинаясь искони. Содержательная глубина – это сам концепт, точка, которая развертывается, оформляясь как идея и материализуясь как вещь. Другими словами, описанная последовательность феноменологических редукций есть представление уже полученного о концепте знания и целиком гносеологична.
Такова теория результата, которую еще необходимо обосновать исторически и доказать логически.
Понятие как преобразованная форма концепта становится предметом особенного внимания. Уже не редкость, когда философ или культуролог говорит о понятии и концепте, интуитивно их различая, но пока еще не давая в определении различий между ними. Обычно это связано с необходимостью
«проверки эмпирической результативности какого-либо теоретического положения (концепта, понятия)»
«в ситуации теоретического затруднения (объяснительного абсурда), когда исследователь вынужден раз за разом переходить на „чужую“ логику или язык (ситуация „диалектического противоречия“)»
Методологически возможны три варианта идентификации понятия: в отношении к вещи (психологизм ощущений и чувств), в отношении к идее (догматизм мысли) и в отношении к слову, что в свою очередь способно привести к «бесконечной регрессии» смысловых оттенков, потенциально содержащихся в словесном знаке.
Обращение к понятию вполне оправдано. Это тот фрагмент структуры знания, который соединяет все конфигурации компонентов такого знания. Он представлен и в диалоге как знак, который знают, и в семантическом треугольнике как знамя, которое знаменует, и в концептуальном квадрате как имя (слово вне формы), которое именует, сводя их всех в точку концепта, явлением которого понятие и является (оформляется, овеществляется, материализуется). В качестве теоретического примера рассмотрим удачное изложение найденных наукой способов идентификации понятия по цитированному исследованию [Гудков 1994, с. 153 – 155].
В отношении к вещи это осуществляется путем серии своеобразных мысленных экспериментов: эмпирической демонстрации его результативности («работает – не работает») по схеме «общий род – видовые отличия» (от рода к видам). Понятие необходимо «прогнать» через потенциально неограниченную массу материала с целью эвристического обнаружения предела его значимости. Порок такой схемы – скрытый силлогизм и тавтология (отбирается то, что может быть объяснено, и наоборот). Например, понятия «общество», «культура», «функция» и под. определяются путем подведения под эти генерализации всех фактов, которые могут быть проявлением данных понятий, в суждении. Это путь эмпирический, им широко пользуется номиналист, который попутно отвергает многие понятия как не соответствующие «миру вещей».
В отношении к идее проверка понятия происходит «путем сведения генерализованного понятия к идеальному типу» (по Максу Веберу), представляет собой формальную реконструкцию смысловой структуры – от видов к роду. Это концептуалистская точка зрения: понятие подводится под концепт.
В отношении к слову используется третий способ решения диалектического противоречия, в качестве него предлагается герменевтический анализ в духе Гадамера: «Содержательная реконструкция условий и ситуаций возникновения понятий и истории их применения: основных значений, семантических напластований и трансформаций смыслового ядра». Это путь феноменологии, исходящей из словесного знака и возвращающейся в имя.
Таким образом, проверка понятия на адекватность концепту предстает как смещение от концептуального квадрата к семантическому треугольнику, в границах которого в качестве наводящего на «строгость и ясность» принципа избирается либо референт, либо денотат, либо десигнат. Это чисто механическое уточнение, произведенное в каждом из описанных случаев только по одному из трех компонентов треугольника.
Конечно, это не есть снятие «диалектического» противоречия, потому что диалектическое противоречие само создается внутренним движением всех трех компонентов. Единственно, что такие методы дают, это то, что они помогают определить «зоны понятийной неопределенности слова», поскольку (и это утверждение также справедливо) у каждого исследователя в co-бытии научной деятельности пределы «генерализации» образов в понятии свои собственные, особые, отличаются от других со-бытий или вообще выходят за пределы принятых генерализаций в понятиях других наук или научных школ. Расшифровать «интенции» каждого конкретного ученого – задача интересная, но не задача философской значимости.
Логическая структура понятия самого по себе также имеет значение в описанном процессе «проверки понятия». В изложении Л.Д. Гудкова это опять-таки три типа понятий, нам уже известные.
1. Идеально-типическое понятие предполагает в себе мотивационную схему действующего и тем самым «каузальную причину» (!) его истолкования; смысловые элементы такого понятия – свои собственные, имманентно внутренние. Это, так сказать, «действительное значение» (понятия).
2. Генерализованное понятие, в котором, в отличие от понятий первого типа, «объекты, объединяемые в синтетическую объяснительную структуру, не содержат „имманентных“ смысловых элементов», т.е. находятся вне конкретной ситуации, изучаемой исследователем, который проецирует на «реальность» свои собственные ценности, строит систему исходя из своего представления о сущности. По мнению Л.Д. Гудкова, таково «возможное значение» каждого обсуждаемого понятия. Если идеально-типическое понятие извлекается только в суждении («логически первичная форма научной работы вообще»), то генерализованное понятие может встречаться и вне контекста и вне теории (определенной теории, данной теории), то есть предстает как данная в энциклопедии статья.
3. Индивидуализирующее понятие придает значимость конкретно уникальной ситуации, не редуцируя ее; таково это ценностное конструирование «актуализованного значения». Обычно речь идет о конкретном историческом факте. Известный пример: понятие «Наполеон» уточняется в зависимости от ситуации: Наполеон времен Континентальной блокады – не тот же Наполеон времени Египетского похода.
По-видимому, все три типа понятий, выстроенных в своеобразную иерархию, в разные моменты научного исследования используются ученым, поскольку представляют собою различные степени научного обобщения, генерализации понятий, взятых к тому же вне материи знака. Но с философской точки зрения это все же одно и то же понятие в триипостасности своих проявлений: как собственно conceptus (2), т.е. как подход к понятию от конкретного представления-образа (3) и как отход от понятия к символу в conceptum (1). Перед нами различные степени понятия в его динамике, и только в их совместности они представляют собою познание и сознание – в отличие от отвлеченного от них генерализованного, которое является средством трансляции научного знания.
Сказанное уточним собственно лингвистическим примером на уровне феноменологической редукции.
· Представление фонемы как инварианта звуковых типов дает идеально-типическое понятие о фонеме.
· Представление фонемы как конструкта на основе приписанных звукам ценностных признаков дает генерализованное понятие о фонеме.
· Представление фонемы как типичного варианта в звуковом ряду дает индивидуализирующее понятие о фонеме.
Вопрос заключается в следующем: можно ли утверждать, что каждая из точек зрения на фонему, взятая в отдельности как самодостаточная и дающая законченное понятие о фонеме, справедлива и отражает действительную сущность фонемы? Актуализованное (3) возможное (2) значение дает ли законченность смысла действительного? Ведь в сущности это три разные ипостаси одного и того же: в настоящем (3) реализуется идея прошлого (2), данная как идеал будущего (1). Возможно ли прерывать непрерывность сущности в угоду понятного (понятого) явления или – ясности изложения?
Ответ «нет» во всех случаях усложняет задачу научного определения понятий, но – возвращает к концепту, данному как conceptum.
Проведя три редукции, мы получили возможность углубиться в объект исследования и вплотную приблизиться к концепту, который понимается как инвариант смысла, значения и ценности словесного знака. Дальнейшие редукции были бы опасны, поскольку это привело бы к утрате в наблюдении тех связей и отношений, которые существуют также и между компонентами семантического треугольника; мы сосредоточились бы только на «вещи», только на «слове» или только на «идее». Однако историческое рассмотрение проблемы показывает возможность сосредоточиться индивидуально на каком-то одном компоненте семантического треугольника.
Перенося внимание с семантического пространства синхронической системы на временнýю перспективу развертывания концепта как единства всех трех элементов «треугольника», мы получаем возможность по мере каждого диалектического разворота треугольника вглядеться в ключевой (маркированный в данный момент) элемент общей их связи: вещь – слово – идея – и отметить, в свою очередь, движущие мотивы происходивших изменений («приТчины», которые «задним умом» только померещились, попритчились).
Логическая последовательность преобразований отражает динамические закономерности снятия каждый раз заново возникающих между элементами логоса противоречий.
Соотношение элементов семантического треугольника легче понять «сверху», с точки зрения диалектической категории «общее – особенное – конкретное». «Слово» обобщает, «вещь» конкретна, а «идея» выделяет в вещи ее особенное. Таким образом, в конкретной вещи минимум объема (вещь единственна) и максимум содержания (все признаки ее), в слове – как противоположности – наоборот (один признак и множество вещей), а в понятии объем и содержание гармонично соотносятся. Тем самым всякое понятие обречено на синкретизм (в современном смысле слова), который перекрывает исходный синкретизм слова. Но… в понятии как явленном концепте объемы реальны (D), а содержания (S) приписываются сознанием, поэтому всякий, даже очень «точный», термин толкуется многозначно: различные признаки содержания приписываются вещи и понятию – феноменологическая «конструкция» вертится вокруг S. Вещь предстает (и особенно для феноменолога) как «пучок различительных признаков» – таков окончательный взгляд «сверху», со стороны понятия. Взгляд, который разрушает целостность «вещи» и цельность слова.