Дело в том, что философия, и она одна, вносит смысл и человеческое значение во все, куда она входит. Мы осмысливаем нашу деятельность настолько, насколько вносим в нее элемент философии.
Части целого определяются целым. Традиционные термины, использованные в книге, необходимо согласовать с идеей, вытекающей из рассмотренных здесь фактов и рассуждений; представим эти термины и понятия в системном виде.
В целом исследование посвящено обоснованию тезиса о том, что концепт есть сущность, явлением которой выступает понятие. Именно о концепте здесь и говорится постоянно.
Как и всякая идеальная сущность, концепт нематериален, ибо он неподвижен и лишен структуры; он находится вне энтелехии поведения. Это сущность самого «тонкого уровня» и потому «незрима», а
«невидимо то самое, в чем все и все едино»
Концепт структурируется на внешнем уровне благодаря движению своих содержательных форм, но ни одна из них сама по себе не достаточна для постижения концепта, поскольку представляет собою только единичную ипостась трехмерности трехзначного целого («единого»). Понимает лишь тот, кто следит за сменой концептуальных форм.
Главные процессы ментальных преобразований, отраженных в языке, или, что то же, этапы развития языка в связи с изменением ментальности, описаны здесь в геометрических метафорах, т.е. даны в пространственных координатах.
Соотношение между вещью и словом (между миром и языком), данное в понятии (идее), представляет семантический треугольник, каждый компонент которого изменял свой статус по мере вглубления мысли в сущность явленных форм: соответственно
вещь > предмет > объект;
имя > знамя > знак;
образ (идея) > символ > понятие (концепт).
Семантический треугольник как схема бытия онтологичен и в русской философской традиции представлен как логос. Логос задает пространственное поле ментальности, это есть триипостасность явления в трехмерном пространстве существования.
Соотношение между явленными в слове формами концепта представлено как смена его содержательных форм в концептуальном квадрате:
образ – понятие – символ
(в процессе ментализации образ + символ = понятие). Концептуальный квадрат гносеологичен и в русской традиции именуется Софией. София задает временные характеристики ментальности, т.е. явленность концепта в содержательных его формах как движение. В древнерусском символизме, говорил Николай Бердяев, «Логос подменялся Софией».
Соотношение между сущностью и явлением ментального плана представлено как точка концепта, в своем явлении никогда не дающая прямой линии. Концепт явлен в пространстве существования через движение (энтелехию) его содержательных форм.
Пространственно-временные координаты концепта расчленены на отрезки и меры только в сознании и познании, сам концепт – и вне времени, и вне пространства: вечность и безместность исчезающей точки. Концепт соединяет в себе прошлое и будущее, не будучи настоящим, соединяет и тут и там, не будучи здесь. Он соединяет в себе рациональное и иррациональное, положительное и отрицательное. В традиционных номинациях концепт имеет множество имен, мы описали его как идею-идеал. Дать определение концепта можно лишь апофатически через формы его содержательного проявления.
Логос – София – Идея
суть три точки последовательного вглубления в сущность смысла, который всегда интересовал русских философов, под различными именами представлявших все три ипостаси единой сущности.
Историческая последовательность преображения содержательных форм концепта описана как
ментализация – идеация – идентификация.
Ментализация есть наполнение словесного знака образным смыслом, переработка полученного христианского символа с точки зрения предметного значения (объема понятия = денотата, экстенсионала), т.е. постоянная сверка символа с миром вещей.
«Въ житейскихъ вещехъ тружаються человѣци»
– формула ментализации.
Идеация есть развитие значений славянского слова, переработка уже воспринятого христианского символа с точки зрения содержания понятия (десигната, интенсионала). Формула идеации –
«в веществене телеси найти невеществене»:
общее, абсолютное и вечное выявить в частном, конкретном и временном.
Идентификация есть соотнесение слова с вещью, полное отчуждение от символа как «другого мира вещей» с рациональным совмещением содержания и объема понятия, значения и предметного значения слова. Это конструирование понятия как sui generis концепта.
Великая иллюзия нашего времени: заменив концепт понятием, мы утвердились в мысли, что постигли сущность как она есть. Языческая магия образа и христианская вера в символ заменена преклонением перед научным термином, за которым всего лишь понятие, а не концепт. Отсюда многие заблуждения в истолковании объекта. Когда говорят, что мысль предшествует языку (слову в речи), смешивают два уровня: понятие и концепт. Концепт как сущность – до слова, но понятие как явление – всегда в слове. Реализм и концептуализм не противоречат друг другу, функционально они находятся в дополнительном распределении, и Григорий Сковорода показал это в незамысловатом своем философствовании.
Постижение концепта составляет естественную цель философии, как бы ни называли сами философы свои поиски абсолюта сущности. Для полноценного философствования у философа нет ничего более глубокого, чем его язык. Тут возможны только три позиции – точки зрения на концепт.
Позиция «от вещи» есть номинализм; его прагматическая установка на эмпирию факта характерна для древнерусской мысли, что естественно при конкретном исследовании мира вещей, дающих материал и для истолкования полученных культурных символов (посредством метонимии), и для развития предметного значения в образной форме слова. Основная задача здесь состоит в том, чтобы «держать» полученную идею в границах славянского слова, сохраняя и исконный смысл слова, и новое символическое его значение в сакральных текстах.
Позиция «от слова» есть реализм; его идеальная установка на всеохватность и внутреннюю противоречивость слова характерна для старорусской мысли, уже освоившей предметное значение традиционного символа и готовой к созданию собственных символов в границах славянского слова. Путем метафоризации освобожденного от контекста слова развиваются новые значения, что связано с открытием все новых признаков, впоследствии положенных в содержание понятия. Основная цель здесь состоит в том, чтобы разработанную в сакральных текстах идею «держать» в гармонии с соответствующей ей «вещью».
Позиция «от идеи» есть концептуализм; его рациональная установка на отвлеченность идеи характерна для Нового времени, которое в новых условиях начинается с конца XVII века на подвое христианского символа и словесном образе славянского слова. Уже освоены предметное значение (денотат) и значение (десигнат) в словах родного языка; усилием все рационализирующей мысли объем понятия и содержание понятия сводятся в единой точке понятия, понятого как явленный концепт. На исходе Средневековья символ на краткое время сменился аллегорией, в которой образ наделяется идеей на основе конвенциональных связей, уже выработанных философским сознанием на плоти родного языка. Основная задача состояла теперь в том, чтобы, исходя из превращенной формы идеи, «держать» полученное (зрелое) слово в соответствии с его «вещью».
Последствия хорошо известны. Устраняя бытовой образ и отчуждая сакральный символ, концептуализм эпохи Просвещения оставлял в стороне и народное творчество, и христианскую веру: происходило рождение «высокой» (авторской) литературы, секуляризация знания и пр.
Как и само понятие, концептуализм, который исходит из подмены «платоновской идеи» понятием, недолговечен, поскольку ни понятия в сознании, ни концептуализм в познании не развивают ни нового сознания (что присуще реализму), ни нового познания (что свойственно номинализму), и дают всего лишь готовое знание, выработанное другими. Энциклопедизм есть высшая форма концептуализма, и в этом причина отсутствия обширных обобщающих компендиумов в истории русского гуманитарного знания. Знание, постоянно изменяясь в объемах, уточняется в конфронтациях, все время возникающих между номиналистами и реалистами.
Только совместно все три точки зрения в состоянии дать объемную и в различных перспективах видения объективную картину всего семантического поля ментальности в ее развитии от концепта и к концепту. Описанное в этой книге развитие концепта, как может показаться, описанное избыточно – трижды, учитывает все три философски оправданные позиции: с точки зрения слова – лингвистически, с точки зрения вещи – феноменологически, с точки зрения идеи – герменевтически. Различные национальные философии в наши дни демонстрируют такие подходы в самых разных вариациях; но это тема другой книги.
В течение всего этого, весьма длительного, «донаучного» периода работа шла по принципу: «два соединяем, один в уме» – однако этот «один» исключительно важен, именно из него исходили, на него опирались в своих суждениях. Но такая, тоже очень последовательно проведенная, наработка всех трех точек зрения одновременно показывает, что мысль постоянно кружила вокруг трех точек логоса, а предпочтительность той или иной определялась идеологической установкой данного времени. Последовательность их появления в истории русского самосознания есть последовательность явления, а не замены; никогда нет конкуренции между номинализмом – реализмом – концептуализмом, которые и не осознаются как противоречивые тенденции. Классический период их одновременного существования у нас – это конец XVIII – начало XX в., и вся напряженная работа мысли в прошлом веке определяется как раз стремлением уравновесить все три точки зрения. Но и это – тема особого исследования. Все три точки зрения, рассмотренные в книге, являются достоянием христианской культуры, их объединяет одинаковая оппозиция язычеству, которое всегда маркировано как особая точка зрения и потому не изменяется в системе данных противоположностей; нужно только помнить, что под «язычеством» понимались также все другие конфессии, в том числе иудаизм и мусульманство.
Принципы исчисления объектов изменялись в связи с изменением точки зрения и направленности движения концепта.
Сопоставление «вещей» в цельности их знания предполагает использование эквиполентной (равнозначной, или равноценной) оппозиции, на основе которой можно выявить наиболее общие, категориальные различительные признаки, необходимые в процессе ментализации (определяют объем и пределы заимствования), причем признаки сходства и подобия в этом случае представляются более важными, чем признаки различения.
Сопоставление в иерархии уже выделенных сознанием признаков в границах «слова», т.е. в знаке, вызывает необходимость в градуальной оппозиции, на основе которой выявляются родовые (генетически и в их достоинстве) признаки различения, существенные для процесса идеации; признаки сходства здесь так же важны, как и признаки различения.
Сопоставление в противоположностях уже явленных «идей» в их познании требует наибольшей определенности в привативной оппозиции, на основе которой становится возможным выявление специфических признаков различения наиболее отвлеченного характера, тем самым никак не связанных со сходствами органического, природного характера; только логически четкие привативные оппозиции эффективны в момент идентификации.
Последовательное развитие разных типов оппозиций не остается фактом истории, но приводит к накоплению научных методов исследования, одновременно приводя к расхождению между различными сторонами исследовательского процесса, к предпочтительному использованию тех или иных оппозиций. Единственной возможностью использования их всех совместно остаются категории и формы языка. В языке сохраняются накопленные сознанием формы как всеобщее знание категорий.
Современный уровень восприятия, возможно, предполагает и допускает совмещение всех трех типов оппозиций, но по-прежнему в иерархической перспективе их соответствий. Подобный взгляд на соотношение различных проекций реального в логосе не есть проявление ни исходного синкретизма «вещи», ни нового синтеза «идей», ни чисто языковой многозначности в «слове». Современный взгляд отражает (представляет его доступным образом) трехмерное пространство существования в его сущем, неотрывно коррелируя с категориальным аппаратом современных литературных языков, исторически созданных культурными народами специально для этой цели.
Например, основные категории литературного русского языка описываются как результат совмещения привативной оппозиции Одного – Трем, взятым в их градуальности, причем отмеченная в ее целом привативная оппозиция Одного – Одним (трем в их совместности) извне предстает как оппозиция эквиполентная; прекрасное изложение создавшейся ситуации см.: [Юрченко 1992, с. 26 – 33].
В языке план выражения и план содержания соотносятся как
фонема:
– морфема;
– лексема;
– предложение;
равным образом строятся (или осознаются, что то же самое) оппозиции
глагол – имя:
– существительное;
– прилагательное;
– наречие;
корень – аффикс:
– префикс;
– суффикс;
– флексия;
согласные по месту образования:
губные – язычные:
– переднеязычные;
– среднеязычные;
– заднеязычные;
типы синтаксических связей:
координация – субординация:
– согласование;
– управление;
– примыкание;
и т.д. – вполне последовательно. Объединение трех элементов полной градуальной структуры развернуто в общем отношении к маркированному члену привативной оппозиции (глагол – имя и пр.; ср. гласный – согласный [сонорный – звонкий – глухой] и пр.) дает равнозначность эквиполентности: гласный – согласный, глагол – имя, план выражения – план содержания, корень – аффикс, координация – субординация и под.
Таким образом подтверждается, что эквиполентность является базовой и исходной (онтологически важной) оппозицией в исчислении объектов; привативность соединяет род с видами противоположной сущности; самыми мелкими единицами (видами в отношении к своему роду, который тем самым воссоздается, конструируется) оперирует градуальность, ср.
· сонорные – звонкие – глухие > класс согласных звуков,
или
· существительное – прилагательное – наречие > класс имен,
и т.д.
Филиация признаков градуального ряда приводит к преобразованию системы как онтологически реальному процессу на уровне «знания»; перемаркировка различительных признаков в привативной оппозиции приводит к перестройке системы как осознанному процессу «познания». Эквиполентность неизменна, хотя временами она не воспринимается как наиболее общая фигура, уходит в подтекст общественного «сознания». Но эквиполентность идеально объективна так же, как и привативность реально объективна, тогда как градуальность объективна действительно (постоянно действует). Например, относительно указанных (из сотен других) соотношений: в древнерусском языке сонорные согласные входили в класс гласных, а звонкие и глухие согласные различались признаком напряженность – ненапряженность (как в немецком языке). Это была чисто эквиполентная оппозиция звучность – напряженность, и все последующие изменения системы фонем заключались в том, что образовался градуальный ряд звуков по силе звучания, в результате чего было осознано привативное разбиение звуков языка на создающие слог (гласные) и не создающие слога (согласные); сложная система количественно-интонационных оппозиций была преобразована в логически стройную систему, построенную только на звуках. То же можно сказать о формировании оппозиции имя – глагол в результате развития эквиполентности в привативность на основе градуальности – в сфере наиболее важной для Средневековья категории имен (здесь происходили все процессы, связанные с ментализацией и идеацией), и т.д.
В.С. Юрченко называет «лингвистической константой» число «4» – поскольку внутренним содержанием всех фундаментальных структур и систем языка является четырехчленная основа в бинарно асимметричном отношении 1+3. Таким образом, бинарность всякого словосочетания и тернарность предложения – предстают как содержательный смысл «славянской веры в чет и нечет» (Велимир Хлебников). Интуиции философов и поэтов основаны на изменяющихся категориях родного языка – единственной материальной основе идеального мира.
Добавим, что в принципе возможны и другие совмещения трех названных оппозиций в их взаимном отношении (см.: [Гиренок 1998]) – сытому противостоит не голодный, а пресыщенный, толстому – не худой, а тучный или полный, как и худому – истощенный; равным образом диалогу противостоит не монолог, а «соборное сознание», которое не нуждается, по определению, в диалоге-коммуникации, поскольку соборное сознание совпадает со знанием, субъект и объект в этом случае не дифференцированы. Подобные оппозиции строятся по интенсивности общего различительного признака (сытый – пресыщенный, толстый – тучный, худой – истощенный, диалог – соборность и пр.). Новый, «совмещенный», тип оппозиции в ее целом равен градуальности со степенями общего признака (видовые различия совмещены в родовом сходстве), но одновременно сведен к привативности (оппозитов всегда два) с целью изыскать взаимно противоположные признаки эквиполентности, поскольку признаки обоих противочленов одинаково существенны и являются целью сопоставлений.
Развитие представлений от эквиполентности через градуальность к привативности – естественный процесс движения мысли от вещи через ее признаки к сущности категории; современные «комбинации» всех трех оппозиций представляют собою изменение исследовательской точки зрения на объект во всеоружии семантически заполненного слова. Оба типа комплексных оппозиций, приведенных здесь в качестве примера, построены на вербальном мышлении, исходят из слова. Они отражают концепцию реализма.
Историки культуры изображают средневековую Европу как конгломерат «местных» языков-диалектов с максимально искаженной семантически перспективой речи, – следовательно, и мысли [Блок 1986, с. 138 – 142].
В частности, романские наречия казались тогда чудовищно испорченной латынью и потому (в коммуникативном аспекте) функционально совпадали с германскими наречиями. Только в Англии до саксонского нашествия (1066), как и на Руси, существовала традиция составления, исполнения и даже записи текстов на «местном наречии». В результате происходила «контаминация логического механизма традиционной грамматики с сильно отличавшимся механизмом, к которому приучало употребление народных наречий» и связанное с этим совмещение словарей-лексиконов. Поскольку «из-за несовершенства терминологии классификация человеческих отношений страдает великой неопределенностью», а все, кто пользовался латынью, всегда отличали ее от своей «внутренней речи», возникала трудность, существенная для средневекового интеллектуального усилия: «говорившие на латыни всегда были вынуждены выражать свою мысль приблизительно», что и вызывало необходимость в корректирующих словарь номиналистских или концептуалистских точках зрения на Западе. «Логический механизм» грамматики, с одной стороны, и образность «внутренней речи», с другой, то есть совмещая понятие и образ, создавали глубоко символический мир представлений («образное понятие»), который приходилось постоянно исправлять и подчищать в угоду рационально ориентированной мысли.
Суть древнерусской языковой ситуации иная, чем на Западе, и не только благодаря относительной близости старославянского (> церковнославянского) и древнерусского языков. Структурно это был один и тот же язык, но феноменологически в коммуникации (стилистически) они представали как разные на-речия. Однако границы между народными «языками» в средневековом обществе размыты и в отношении к «идее», т.е. семантически, и в отношении к референтам (к «вещи»), а потому (важно в коммуникативном плане) возникает потребность в родовых понятиях и словах. На Руси именно церковнославянский язык становится накопителем и своего рода «воссоздателем» отвлеченных понятий. Это и есть загадочный процесс размежевания «двух языков», «книжного» и «разговорного», поддержанный и универсализмом средневековой христианской культуры. На долю профанного (бытового) языка оставалось конкретное, частное, феноменальное – ибо таково и было отношение этого «языка» к реалии, к «вещи» в ее материализованной крайности. Развитие языка в Средние века состояло в том, что в номинациях все конкретно явленное («чувственное») из зоны «вещь» уходило в сторону мыслимого отвлеченного («абстрактного»), поскольку раздвоение языковых форм создавало оппозицию «конкретное – отвлеченное» (resp. вещь – идея). Это не был процесс создания символа в столкновении понятия и образа (как на Западе: номинализм по преимуществу); это истолкование уже известного символа посредством своего словесного образа или путем представления о вещи (тяготение к реализму).
Только в этом отношении наблюдается различие между славянскими и западноевропейскими народами эпохи Средневековья – в темпах, сроках и направленности на ratio или на logos. Во всем остальном развитие ментальности и литературных языков было тем же самым – если, конечно, говорить о глубинных процессах развертывания национальных концептов.
Сознание – познание – знание. Силовые линии семантического треугольника соединяют каждая две ипостаси логоса, давая третьей возможность видеть – озирать – усматривать – взаимное притяжение / отталкивание двух остальных. Выбор точки зрения определяет различие между реализмом (точка зрения от слова-логоса), номинализмом (точка зрения от вещи-объекта) и концептуализмом (точка зрения от идеи-понятия). Но каждый уровень наблюдения определяет еще распределение научных поисков и философское отношение к методу – поскольку наука и есть прежде всего метод.
Сознание – познание – знание могут быть индивидуально-личными, эмпирически данными как факт существования, и тогда они определяют уровень знания в области психологии (сознание), логики (познание) или естественных наук (знание). Беда современной науки в том и состоит, что превознесение «науки» возвысило знание (коммуникацию, информацию и т.п.) в ущерб остальным силовым линиям логоса, искривило мыслительное пространство современного человека и, тем самым, опустошает содержательность самой науки. Наука формализуется и усушается в отвлеченных схемах.
Но сознание – познание – знание могут быть и отвлеченно общими: «общественное сознание» и т.п.
В таком смысле сознание – познание – знание являются предметом философии, причем
· эпистемология есть методика и связана с уровнем знания (исходит из уже добытых истин и идей),
· гносеология есть метод и связана с уровнем по-знания (исходит из объекта в осмыслении сущностных его признаков), а
· онтология есть методология и связана с уровнем со-знания (исходит из слова в определении сущности признаков бытия посредством логоса).
Предпочтение той или иной стороны одного и того же процесса постижения сущности определяет, между прочим, национальные формы науки и философствования. Например,
· эпистемологическую направленность французской философии,
· гносеологическую – немецкой,
· онтологическую – русской.
Онтологичность русской философии реализма объясняет внешнее равнодушие к теории познания, не потому, что русские философы презирают немецкую гносеологию или не понимают тонкостей эпистемологии – а потому, что онтологизм покрывает все эти уровни как проявление общего, поскольку их философия ориентирована на живое, целое, органическое – на вечную сущность в ее содержательных формах. Например, постоянный конфликт с Кантом есть желание защитить целое от экспансии его части, которая стремится стать целым.
Изменение – развитие – история. Изменение всегда находится в сфере преобразования относительно прошлого, его причина в прошлом, поэтому в движении происходит изменение количеств в пространстве объемного целого (в нашем случае объема понятий, денотата).
Развитие есть преобразование относительно будущего, его конечная причина – цель – в будущем, поэтому в его силовом поле происходит изменение качеств (в нашем частном случае это содержание понятий, десигнат).
Изменение (например, концепта) направлено создающим движение ритмом, развитие устремлено энергией (например, энтелехия концепта втягивает в себя свои содержательные формы). Изменение дано – развитие задано, оно протекает в тройственном ритме преображений. Изменение началось, а начало имеет границы и конец; развитие вечно. Различие между изменением и развитием можно показать, используя понятные в понятии иностранные термины, например: изменение как процесс, а развитие как прогресс.
История есть точка настоящего, обращенная и к прошлому, и к будущему; в ней сходятся все преобразования количеств и качеств. Если изменение представлено образом-пространством, а развитие одного через формы другого есть символ-время, то история эквивалентна понятию в ее стремлении понять смысл прошлого для уразумения будущего. Точка co-бытия как факт, схваченный понятием (подобием вечности внепространственного концепта) есть всего лишь подобие сущности, а не сама сущность. Представляя собой остановку сущности в сознании, а не в бытии, понятие помогает схематизировать сущность, чтобы ухватить ее постоянно изменяющуюся суть.
Количественные меры дискретны, изменение измеримо, его моменты дискретны, но качества неповторимы, всегда представляют новое, его моменты непрерывны. Несводимость количественно-качественных соотношений и задает направление движения одновременно от концепта и к концепту, но не по кругу, а по спирали, с механическим возвращением в точку настоящего (равного понятию), как здесь и теперь, но с одновременным усложнением в настоящее, как подлинно ценное, и с углублением в настоящее, как в реальное. Сам язык в метонимических переносах смысла указывает на тройственный ритм «настоящего» как наставшей ценности (‘подлинный’), настоящего времени (‘теперешний’) и настающей реальности (‘идеальный’).
Изменение приводит к удвоению форм, развитие – к раздвоению смысла; во взаимном их соединении происходит снятие противоположностей, существующих между идеей качеств и предметными количествами.
Важность идеи историзма подвергается сомнению теми направлениями философского номинализма, которые исходят из вещности количеств. Тем не менее заметно, как развитие идеи приводит к внутренней определенности основополагающих идей современной науки. Так,
· принцип историзма, порождение романтической мысли начала XIX века, естественно формировал принцип относительности (именно так позитивизм начала XX века понимает историзм), отрицая его в угоду статичности (нормы), а
· принцип «органического целого» естественно порождает принцип системности (так феноменологи начала XX века понимают целое, отрицая его в угоду дифференциальным признакам).
Напротив, для русских философов идея развития важна. Например, Георгий Флоровский [1937] утверждает:
«Развитие – это осуществление или самореализация развивающегося субъекта, реализация самим же субъектом своего собственного „типа“ или собственной „формы“».
Это, в сущности, антагонизм между возможным и действительным, а
«форма – это динамический фактор, форма – сила, и сила единства: в этом заключается двойной смысл понятия dynamis. Имманентная структура субъекта определяет форму процесса».
Развитие всегда векторно направлено, даже телеологично: цель как определенное конечное состояние «осуществляет» – сущность есть «пресуществование, которое осуществляет себя; это скрытость, которая открывается». Единство структурировано, и равновесие элементов «зависит от внутренней задающей направление силы». Idiostasis – закон сохранения формы – создает «неизменную оболочку конечной целостности», а непрерывность в определенном ритме и темпе процесса, заданного определенным уровнем структуры.
Наоборот, «история начинается в природе», но приходит «после природы». Область истории – особенное, отдельное, неповторимое, индивидуальное, причем «историческое принадлежит к ценностям». Основное содержание истории – не индивидуальная особь, которая развивается, но личность, которая совершенствуется и, следовательно, творчески заряжена. Всякая свобода есть разрыв причинно-следственных связей, «и только в чуде и в чудесах осуществляется свобода».
Таковы, по мнению Флоровского, два человеческих мира, две энтелехии движения: имманентная – в развитии, и трансцендентная – в истории.
«Один из миров дан, другой – задан»,
и всякие
«ценности возможны только как вечные ценности».
Аналогичные идеи в отношении к языку и слову высказывал И.А. Бодуэн де Куртене.
Причина – цель. Различие между живым и не-живым, цельным и дробным, между непрерывностью и дискретностью, а в нашем случае – между языком и речью, между словом и лексемой и т.п., – это различие определяет все установки русской философии на органическую цельность живого как на источник, начало и энергию силы, преобразующей косную материю бытия.
Причина как исход из концепта уже явлена и не может восполняться энергией первоисточника. Причина в прошлом, и как таковая она действует в мире не-живого. Цель – у живого. Эта мысль Гегеля попахивает язычеством, однако не требует доказательств, настолько она проста и очевидна. Стремление к цели возможно у живого, у цельного, у беспрерывно-вечного, т.е. (опять-таки в нашем случае) у языка и у слова – в концепте и через концепт. Цель есть вхождение в концепт для обновления его содержательных форм.
Русские философы отрицают всеобщность каузальных связей как случайных подобий сущностным отношениям. Причина вообще есть приТчина (Бердяев), то, что попритчилось, померещилось задним числом наблюдателю, когда он решил увязать все события и факты в одно целое. Поскольку причина – в прошлом, ее и понять можно только задним числом. Как и система, и понятие, так и причина находится в пределах определенной «точки зрения», т.е. мнения, относительно которого всегда возможно со-мнение.
Теория – история – метод. Синкретично амбивалентный смысл всех трех греческих слов так или иначе отражается в значении этих терминов. Этимологический синкретизм влияет на движение содержательных форм, вот почему наука и предпочитает в качестве термина иметь слово чужого языка или языка мертвого.
Поскольку соотношение данных трех терминов отражает структурную организацию книги, в тезисной форме определим соответствующие понятия.
Θεορια есть ‘наблюдение (созерцание)’ как источник учения, и одновременно направляющая сила такого учения – теория, т.е. совокупность обобщенных положений, образующих какую-либо науку.
Ιστορια есть ‘исследование (определенных сведений)’ как источник знания, и одновременно – развитие самих этих данных в исследовании явлений и фактов.
Μεθοδος есть ‘путь познания (в исследовании)’ как источник теории (т.е. одинаково и учения, и знания), и одновременно – способ познания, образ действия в научном постижении предмета.
Все три как бы перетекают друг в друга, но их современное терминологическое значение снимает такую неопределенность образных и символических смыслов исходных греческих слов. Развитие термина как понятия есть становление точности знания, извлеченного из символического синкретизма и образной неопределенности.
В данном случае созерцание – исследование – познание, или, в других терминах, учение – знание – теория, – есть путь последовательного накопления, изучения и постижения фактов, событий и явлений, доводящих до построения законченной теории, но, вместе с тем, это же – и совокупность известного (знание) в отношении к развитию сознания как способ познания объектов.
В соотношении всех трех заметно постоянное сближение их по двое.
· История и теория – две разные формы объяснения,
· теория и метод – две разные формы доказательства,
· история и метод – две разные формы показа (демонстрации) уже полученных знаний (на конкретно образном и на схематически понятийном уровне).
Парадигма. Греческое слово παραδειγμα имеет значение ‘подобие, изображение’, представленное как ‘образец, модель’; историческое развитие представления о достойном образце, маркированном как ценность, может быть описано в следующих различиях. Сначала это просто образец, понимаемый как образ предмета, который развивается именно в понимание образца; как схема для подражания, как прецедент-пример и т.д., с начала XVI в. [СлРЯ XI – XVII, т. 12, с. 135 – 136].
В свою очередь, и образец понимается по-разному, в зависимости от уровня развития творческих усилий: в древнерусской традиции это образец распределения текстовых формул (Кирилл Туровский, XII в.), затем распределения слов во фразе (Епифаний Премудрый, XV в.) и, наконец, – отдельных словоформ в определенном порядке (Мелетий Смотрицкий, 1619), как образец склонения или спряжения в современном нам понимании парадигмы (обоснование см.: [Колесов 1989]). Следовательно, образец в древнерусском смысле есть «образ» целой «вещи» (текста), в старорусском – образ в подборе нужных слов, уже выделившихся из цельности текстовых формул, и, наконец, – идея цельного слова, представленного (явленного) в его словоформах.
Понимание самой парадигмы также развивается как понимание (последовательно) парадигмы вещей – слов – идей в рамках данной культуры. Термин парадигма ‘пример, приклад’ впервые отмечен в Дополнении к церковному словарю Алексеева (1776). В Средние века парадигма понимается как «пример» вещи, – затем как пример слова с заключенной в нем идеей, и теперь как полностью отвлеченная идея всеобщих связей в границах идеального единства (в системе, структурированной идеальным).
Таким образом, парадигма как инвариант смысла есть идея всеобщих смысловых связей, существующих между элементами в границах вещного единства. В этом именно смысле мы употребляли и термин «культурная парадигма», «парадигма культуры».
Поскольку термин образъ (‘вы-рез-анное, явленное, обозначенное’) в древнеславянских переводах вобрал в себя значения сразу нескольких греческих терминов, можно представить себе смысловую их последовательность, соотносимую с компонентами концептуального квадрата (в порядке реконструкции). Эта последовательность такова [Колесов 1977, с. 122]:
· ειδος – прообраз (модель) как концепт;
· τυπος, χαρακτηρ – тип (характер) как образ;
· σχημα – очертание (априорная схема) как понятие;
· τροπος – направление, способ действия (наводящий семантически принцип) как символ.
Понятие. Насколько можно судить по обширным материалам картотеки «Словаря XVIII века», идея понятия и самый термин формируются постепенно и устанавливаются тогда, когда обозначились, реально выявленные, все три содержательные формы концепта. Еще в «Словаре Академии Российской» (II, с. 984) понятие определяется как
1) ‘сила, способная к разумению’ (= пониманию. – В.К.) и как
2) ‘мысль воображаемая’ (= представлению. – В.К.).
XVIII в. подводит к окончательному осмыслению понятия.
1. Понятие о вещи есть представление о ней, т.е. со-знание, в том числе и чувственное; у Сумарокова:
«одними понятиями своих чувств доволен»,
«быстрые и живые возбуждает в душе понятия», и т.п.
«Вещей и деяний свойства и обстоятельства умножают наши понятия и названиями их речь распространяют»
Появляется много калек с французского, ср. дать понятие – дать представление о чем-либо; «чувственное понятие» или противопоставление понятия мысли и под. показывают, что в данном случае понятие о вещи есть образ.
2. Понятие о слове есть понимание вещи, что равно по-знанию, и приближается к идее символа. Соответствующие определения находим в переводах Козельского, ср.:
«Определение вещи (Definitio) есть явственное и полное ее понятие, выраженное речью, то слово или вещь, которую определяем, называется определенное или определенная вещь (Definitum)»;
«понятие ясное» у этого автора эквивалентно вещи (Notio clara или 0). Слово есть символическое замещение вещи.
3. Понятие об идее есть уже собственно понятие, т.е.
«представление вещей в мысли»
Понятия должным образом отвлечены от вещей и представляют собою «отвлеченные и общие понятия».
«Идею по-русски я бы определил понятием»
«всеобщие понятия о вещах»
«общее философское понятие о человеческом слове»
и т.п. В этом смысле понятие – понимание идеи вещи, данное в слове.
Категория. В переводе Ареопагитик конца XIV в. слово κατεγορια передается в точном соответствии с его значением как оглаголение ‘обвинение’; имеется в виду разъяснение той или иной вещи или слова. Оглаголение не воспринимается как термин, это просто описательный образ, который в свою очередь требует истолкования (по функции – типичный символ).
Термин «грамматическая категория» впервые отмечается уже в XIX в., у Потебни [1958, с. 33]: у его предшественника по описанию глагольных категорий русского языка, Григория Павского, употреблен еще традиционный термин степень, и, таким образом, материал рассматривается не по привативным оппозициям (знаменитые противни Потебни), а на основе традиционно градуальных. Вполне возможно, что термин «категория» в данном значении заимствован у Канта.
С того времени различные значения слова соотносят категорию со всеми компонентами семантического треугольника, а именно:
1) категория как знак (вещи) – отвлеченное от слова указание на объем понятия;
2) категория как принадлежность (слову) – общее свойство содержится в самом обозначении (содержание понятия);
3) категория как форма (идеи) – абстрагированное от предметно-словесных явлений как «общее формальное значение».
В практике использования нового термина происходит все большее абстрагирование понятия как осуществление его движения в сторону концепта, т.е. в сторону идеального понятия.
В выявлении семантики термина «категория», в наполнении термина адекватным смыслом, происходит то же самое перемещение внимания с вещи на идею, что и в развитии понятий «парадигма» и «понятие».
Система соответствий. В общем движении к абсолютному смыслу концепта три последних термина обозначают одно и то же, но в разной степени отвлеченности и с различных сторон постижения сущности.
Парадигма является внешним представлением концепта, данным в аналитическом дроблении идеи как ряд воплощенных ее форм; парадигма есть образ концепта, и не случайно этот термин появляется раньше двух других. Он показывает концепт вещно.
Понятие о парадигме продолжает развитие идеи парадигмы, потому что понимать образец и составляет процесс схватывания скрытой за вариантами парадигмы сущности инварианта. Например, парадигма склонения дает понятие о склонении, падеже, роде и числе имен – основной грамматической категории, выражающей (как слово) все содержательные формы концепта. Понятие и есть понятие, схватывание концепта в схематическом его виде. Понятие эксплицируется сознанием только после того, как окончательно сформировалась и идеально представлена парадигма.
Категория есть общее или даже всеобщее понятие о той же «вещи», что и парадигма, и понятие, но это – максимально абстрактное понятие, наиболее близкое к концепту, который она и замещает в сознании. В нашем грамматическом примере самостоятельные категории рода или числа имен представлены как инвариант идеи предметности или счетной меры. Категория есть одновременно и образ парадигмы, и смысл понятия – это символ концепта. Категория стала осознаваться как более высокий уровень мыслительной абстракции лишь только после окончательного формирования идеи «понятия».
В целом все три категории показывают движение мысли от слова через вещь к идее. Наполнение содержательным смыслом идеи, в ее движении к концепту, есть постоянное уточнение идеального денотата, предметного значения термина. Движение мысли в ее развитии направлено и к экспликации существенных признаков идеи. Историки материальной культуры и науки не случайно говорят о «культурных парадигмах» и о «смене парадигм культуры», а историки духовной культуры – о «категории культуры». Категория – содержательный смысл парадигмы, данной как проявление категории.
Движение от вещи к идее являет концептуальные объемы; обратное движение от идеи к вещи формирует содержания, то есть содержательные формы в их явленном виде. Тут на первый план выходит представление о целом (объемы и содержания совместно – в системе).
Реальность и действительность. Реализм как действительность
1) общих идей,
2) внешних предметов или
3) их изображение в слове
– явлен во всех значениях термином реализм [Сорокин 1952]. Первое значение представлено в средневековой культуре, второе отражает позитивизм прошлого века, а реализм в смысле
«изображения предметов как они есть, без идеализации»
– явление русского художественного реализма.
Средневековое представление о реализме как действительности общих идей (истинна) с начала XIX в. сменилось понятием о реализме как действительности внешних предметов (вещей), и термин реализм долго служил синонимом слову материализм (в противоположность идеализму). Реализм как художественное направление состоит в воссоздании внешних предметов в их отношении к общим идеям, а это уже символ. Русский реализм отнюдь не натурализм, и именно по той причине, какую указал В.С. Соловьев, напоминая об английском и французском «грубом реализме», способном описывать «только вещественное бытие» [Соловьев 1988, т. 2, с. 287].
· Реальность идеи – предмет богословия,
· реальность вещи – предмет философии,
· реальность слова как идеального воплощения вещи – предмет и задача искусства.
Именно в такой последовательности развивалось в России философское обоснование культуры как проявления культа; отсюда же, между прочим, особое отношение русской ментальности к литературным текстам как к синтезу идеи и вещи («реальный реализм») в слове.
«Наивный реализм есть мировосприятие большей части человечества… власть обыденности над человеком приучает к наивно-реалистическому восприятию мира»
Такова питательная среда философского реализма и «естественной» литературы.
Отсюда вытекает и распределение данных категорий.
· Философская квалификация семантического треугольника (отношение идеи к вещи) замыкается на слове (парадигма содержательных форм, на основе которых эксплицируются концепты);
· лингвистическая квалификация тех же отношений замыкается на концепте, понимаемом как значение слова (семантика) и представленном как понятие;
· логическая квалификация замыкается на категории как самом общем представлении концепта, под которое можно подвести максимально большое число предикатов.
«Действительность» этимологически представлена как действие определенных сил, которые явлены в качестве феноменов. Во всех европейских языках слово, обозначающее понятие о действительности, этимологически связано с представлением о действии. Действительность есть осуществление реальности в ее явленном, «видимом виде».
Реальность есть сущее, т.е. жизнь, – таково определение концептуального зерна, которое
· прорастает в образе объективной действительности (мыслимое сущее),
· фиксируется в понятии реальной действительности (реальное сущее) и
· предстает в символе объективной реальности (мыслимое реальное).
· Действительность проявляется в предметном действии,
· объективность предстает в предметных образах,
· реальность лишена предметности (нет ни денотата, ни десигната), потому что предмет – это «мир», а не «жизнь».
Сложные соотношения между реальным, действительным и объективным «миром», намеченные В.С. Соловьевым и показанные С.Л. Франком [1956] (п. 48), определяли русскую философскую мысль. Характерно расхождение между Соловьевым и Франком. Соловьев говорил об объективной реальности, т.е. рассматривал связь символа с концептом; Франк обсуждал по преимуществу суть объективной действительности, т.е. показывал механизм вхождения концепта в образ – его преображение или, как говорит он сам, «откровение реальности». На таком понимании реального основано и восприятие реальности, направление философских поисков истинно сущего.
Стиль и функция. Латинское слово stilus из греческого имело множество значений, с обычным для каждого отвлеченного имени отвлечением от конкретного к абстрактному. Стиль есть способ осуществления, отличающийся совокупностью своих приемов и идеальных установок.
Функция смысла проявляется в стиле, который есть ее форма. Об этом не раз говорилось при рассмотрении известных стилистических форм, связанных с воплощением содержания.
В соответствии с этимологическим значением термина functio есть исполнение, совершение обязанности; назначение функции производить изменение смысла в связи с преобразованием стиля в ситуации, определенной действием парадигмы. Понимание функции изменялось, что и нашло свое отражение в словарных толкованиях термина, в исторической последовательности представленных следующим образом:
1) ‘значение, назначение’;
2) ‘обязанность’ в исполнении известного круга деятельности;
3) ‘изменение’ одного явления в зависимости от другого.
Вновь с диалектической неизбежностью возникает все та же, метонимически данная, последовательность в явлении содержательных форм концепта: назначение образа – предназначенность понятия – заместительная функция символа.
Система. Понятие системы также определяется выбором установки концептуального характера.
Для номиналиста система есть упорядоченное познание, т.е. словесно выраженное представление об идеальном мире; система как совокупность суждений о предмете, про-являющем свои типичные признаки. Тут важна деятельность различения и выделения, именно номиналист говорит о дифференциальных признаках, с помощью которых он может конструировать мир объектов, подобных реальным. Система здесь понимается как результат деятельности в результате координации субъекта и объекта.
Для реалиста система есть упорядоченное сознание, т.е. идеальное представление о предметном мире; система дана как совокупность взглядов на объект, объективирование его в отношении к равноценному ему субъекту. Система здесь понимается как кооперация (слитность субъекта и объекта), а системность мира – как органическое целое.
Для концептуалиста система есть упорядоченная гармония знания, т.е. словесно выраженное понятие о реальном мире, данном как объективно существующее соотношение вещей в их сущностных характеристиках. Система здесь понимается как объективно существующая связь на основе коррелятивных отношений между объектами.
Трудно сказать, что лучше и в каких случаях. Диалектическая необходимость в реальном исследовании фактов, явлений и событий постепенно разворачивает точку зрения от номиналистической через реалистическую в сторону концептуалистской: от вещи через слово к идее. Историческое описание показало, что это так (применительно к истории восточнославянской мысли), феноменологический анализ концептуального квадрата подтвердил этот вывод.
Исходное в данном случае греческое слово συστημα во множестве его значений (при основном: ‘целое, составленное из частей; соединение’) мало помогает в уяснении собственно славянской версии системности. Во всяком случае система отличается от нормы, которая есть явленность системы, познанная система (‘установленная мера’).
Соотношение терминов и понятий. Во всех соотношениях в той или иной модификации присутствует понятие –
· как содержательная форма,
· как явление концепта,
· как неполная категория,
· как метод, как форма познания (по-ятия), наконец,
· как философская позиция.
Происходит это потому, что понятие есть «разнонаправленная точка» познания, из которой истекают все возможности понимания идеи.
Кроме того, все это – метонимические переносы, осуществляемые сознанием в пределах одного и того же термина, т.е. они отражают все возможности понимания слова.
Зададимся вопросом: что заставляло понимать по-новому давно привычное слово, какая сила разворачивает его семантику то в ту, то в другую сторону, раскручивая потенциальные смыслы невещественных отношений, в нем содержащихся?
Не изменчивость ли позиции субъекта, еще осознающего свою связь с объектом (точка зрения русского реалиста)? Не энергия ли смысла-логоса, воскрешенная в слове?
Нет, ни то, ни другое, ни третье – и одновременно и то, и другое, и третье, поскольку они – имена (в суждении – предикаты) одного и того же – концепта. Энергия концепта и порождает смыслы.
Форма и содержание. Насколько можно судить по философским обобщениям, содержание и форма соотносятся как сущность и явление. В этой плоскости концепт есть конечное содержание, создающее все свои формы. Сам концепт и есть абсолютная форма (идея Платона, форма Аристотеля, род стоиков), которая становится содержанием для внутренней формы как образа концепта; в свою очередь внутренняя форма становится содержанием для содержательных форм концепта, и прежде всего для понятия (идентифицирующее концепт значение содержится в понятии); понятие же есть содержательная форма художественности – это символ.
Не та или иная форма реализует идею концепта; наоборот, внутренняя идея – концепт – кристаллизует формы своего воплощения в знаке, явления на разных смысловых уровнях и преображения как логоса.
Пройдя через искус слова в его отношении к идее, мы все – номиналисты, эмпирики и материалисты, но номиналисты по-разному. В сущности ведь и тут остается противоположность между формой и значением, «значимой формой» и «формальным значением», а в этом случае рубеж между представлениями об объекте в границах различных школ становится очень зыбкой.
Если предпочесть содержание, т.е. (в нашем случае) смысл, а в конечном счете – идею, тогда мы становимся «реалистами», и самой природой своих воззрений прямо-таки обречены на подобный «реализм».
Если же предпочесть форму, т.е. (в нашем случае) значение, то она предстанет как средство формирования, явленности той же, в сущности, «идеи», и тогда такая «форма», совсем как у Аристотеля, становится самой идеей – действующей идеей, той, которая создает феномен. Номиналисты феноменологичны в высшей степени, а судьба номинализма состоит в том, что на однозначно номиналистической точке зрения никто не останавливается: всегда впадают в ересь тотчас же, как только приступают к исследованию конкретного языкового материала. Становятся либо реалистами, либо концептуалистами. История лингвистики наполнена такими примерами.
Риторика как механизм смыслопорождения. Роль риторики в средневековой культуре чрезвычайно велика. Риторика давала метод работы с семантически готовым (зрелым) словом, которое отождествлялось с созданной же вещью (т.е. исходит из вещи). Текст конструируется не на основе самостоятельных слов, а из формул, готовых образных блоков текста, содержащих в себе не просто и не только смысл, но и образ (образный смысл, т.е. символ, ср. обсужденные уже выражения типа «из глубины сердца», «показать плечи», «куда глаза ведут»). Искусство автора заключалось в создании символической картины на основе подобных, вещно осознаваемых, образных последовательностей [Колесов 1989]. В непрерывности текста дискретны формулы, а не слова, самостоятельная ценность которых была открыта в XV в., и не морфемы, самостоятельная ценность которых открыта в начале XIX в., и не фонемы, которые в системе лингвистических ценностей никогда не получили бы статуса самостоятельной единицы вне концептуалистской точки зрения (от «мысли», или «идеи»), поскольку сами по себе не несут смысла.
Риторика как механизм смыслопорождения в условиях семантической неопределенности и синкретизма сначала носила чисто прикладной, «вещно» обусловленный характер подражания образцам, и только с XV в. становится собственно искусством творческого типа. Все классические тексты создаются по законам риторики сначала через личный опыт (Иларион, Кирилл Туровский), при этом формируются различные содержательные формы мысли, категории, топосы и пр. Топосы как элементы «логики здравого смысла» позволяют накапливать знания о логических операциях, которые дают новое качество на исходе Средневековья. Даже топика обладала национальным своеобразием, определяемым особенностями родного языка.
· Энтимема как способ аргументации есть отсылка к общеизвестному (что-то опущено, это катахреза),
· сорит как способ аргументации есть отсылка к понятному (что-то предполагается, это металепсис),
· пример как способ доказательства есть отсылка к типичному (что-то является главным, это эпитет) и т.п.
Ни то, ни другое, ни третье не имеют четких границ употребления или использования и потому всегда нуждаются в истолковании – тогда и конструируется новый текст, объясняющий исходный текст герменевтически. Все способы аргументации к явному становятся основанием для создания (через диалоги и тексты) и развития различных типов сложного предложения: сочинительных и подчинительных конструкций, разных типов фразового единства и пр. В русском языке соответствующие процессы происходили позже, чем на Западе, поскольку античное риторическое художество первоначально воспринималось по конкретным образцам формул и текста, а не в теории слова (риторике).
Отдаленными следствиями подобных процессов стали:
· в логике – развитие теории познания (направление к идее и от мысли),
· в искусстве слова – развитие стилистики (направление к слову и от слова).
«Риторика – это стилистика древних»
– сказано верно, но неполно. Риторика – это синкретизм идеи и слова, типично номиналистический взгляд «от вещи», потому и неприемлемый для реалистского средневекового сознания. Однако и выявление основных закономерностей естественного языка, и связанная с этим нормализация (создание норм) литературного языка также начинали развиваться на схемах традиционной риторики как на готовой парадигме достигнутого знания о сущности языка.
Описанные здесь преобразования никогда не происходили в стерильно чистой атмосфере общественного согласия и умственной свободы. Совсем наоборот. Традиционная точка зрения всегда вступала в конфликт с нарождающейся новой, и тогда становились возможными известные из истории нашего умственного движения столкновения по гносеологическим, идеологическим или чисто политическим основаниям; хотя противоборствующие стороны и действовали в рамках общей культурной парадигмы, но при этом развивались в разнонаправленных векторах.
Столкновения средневековых еретиков и ортодоксов отражают конфронтацию между различным пониманием ratio и logos’a. Стригольники и новгородские еретики XV в. оставались номиналистами, не приемлющими новых реалистских воззрений:
«и в ереси, и в ортодоксии всплывают перед нами одинаковые формы общения и религиозного опыта»
поскольку эпоха и культура объединяют и еретиков, и ортодоксов. Сначала возникло столкновение уходящего номинализма и развивающегося реализма, а в XVII в. (Аввакум и старообрядчество) оно повторилось как столкновение концептуализма и реализма.
Η.Ф. Федоров с грустью констатировал постоянный крен православия то влево, то вправо:
· от Феофана Прокоповича к Льву Толстому – в сторону протестантизма, и
· от Стефана Яворского к Владимиру Соловьеву – в сторону католичества [Федоров 1995, с. 22].
Основным содержанием подобных уклонений было стремление найти теорию познания, адекватную данному этапу развития мысли. Все эти конфликты – гносеологического характера; они показывают направленность либо на logos, либо на ratio. Причина уклонений понятна при учете основного признака «реалистской ментальности от слова»: происходит выбор предпочтения либо к идее (протестантизм), либо к вещи (католичество). Причина ереси заключена в нарушении гармонии лада.
Конфликты порождали конфронтацию идеологическую; главным противоречием становилось различное отношение к обществу и государству. В границах одного и того же гносеологического направления (в границах реализма) развивался, например, конфликт между иосифлянами и нестяжателями. Подобное происходило и во время русского Раскола XVII в.; это также победа обрядоверческого христианства над мистическим русским христианством, другими словами, победа государства над обществом, имевшая далеко идущие последствия в русской истории.
Сильной стороной средневекового реализма является как раз возможность двоения точек зрения. В идеологическом двоении линий рефлексии на нестяжательски общественную, направленную на «идею», и на прагматически государственническую, которая направлена на «вещь», аналитически разведены цели и методы познания; однако это же позволяло каждой из них детально разрабатывать свою собственную область, защищая ее от фанатически односторонних суждений противоположного образа мыслей. Двоение точек зрения устраняло раздвоение мысли и возможную шизоидность, присущую, например, современному сознанию, одинаково направленному и на идею, и на вещь (или одновременно на вещь и на слово, как у концептуалистов).
Политическую окраску те же конфликты получили уже в позднее время, когда возникала еще одна разграничительная черта, в идеологическом отношении особенно важная: ориентация на Запад или на собственные традиции. Уже Максим Грек пытался произвести синтез ratio и λογος’а на основе слова, но ему не удалась его реформа, поскольку подобный синтез возможен лишь на концептуальной основе. Попытка Григория Сковороды оказалась более удачной, хотя и не всеми принятой, поскольку основана была на принципах того же реализма. Своеобразным концептуалистом от реализма (но не от номинализма, естественного основания концептуализма) был и Μ.В. Ломоносов, для которого идея прямо равна символу.
Собирание разума и переустройство души (ума и сердца, головы и сердца) исходило из слова, основано на традиционном символе и только приближалось к моменту организации понятия как явленного концепта.
Таким образом, внешняя политическая деятельность, основанная на явленности идеологических принципов, всегда связана с сущностью гносеологических установок, т.е. с теоретическим уровнем постижения сущности.
Воплощение смысла концепта в его содержательных формах, описанное здесь схематично на примере концептуальных квадратов, помогает прогнозировать следующий цивилизационный шаг развития культуры. Если описанная последовательность явления образ – понятие – символ действительно циклична и повторяется в границах данной – развивающейся, а не традиционной, – культуры, то прогноз вполне вероятен, что и подтверждается логикой развития философского знания в нашем веке. Концепт неизбежно устремлен к обновлению концептуальной энергии своих содержательных форм.
В начале века Ортега-и-Гассет (а у нас – Н.А. Бердяев) показал, что новое («современное») искусство есть уже чистая игра, лишенная присущего ему в прошлом полурелигиозного статуса. Такое же превращение в простую игру происходит и с наукой в конце века; у «человека играющего» (homo ludens) наука утрачивает идеально теоретический характер и все больше сводится к своим практическим, прикладным компонентам. Технология побивает науку, а прагматика одолевает семантику. Быть может, в подобном изменении творческого накала в отношении к искусству, науке и религии, то есть в отношении к образу, понятию и символу, проявляется преодоление – сначала образа, затем понятия, а в наши дни и символа – путем отторжения, отчуждения, истребления соответствующей содержательной формы как доминирующей в пользу синтеза на следующем уровне. Разрушение традиционного символа в начале века стало толчком к развитию бессодержательного образа у модернистов, а преодоление этого последнего (вхождение в понятие) привело и к опустошению понятия. Уничтожение образа и переосмысление понятия вовсе не «конец всего», поскольку слово-логос бессмертно, а простое восхождение на новую ступень семантического развертывания слова в данной культуре. Развитие по спирали при постоянном обогащении концептуальных структур.
В соответствии с этими изменениями определенно должны изменяться методы, стили, термины каждой науки, одной и той же науки, даже в пределах одной и той же научной школы. Пример тому – развитие различных направлений неокантианства в последовательности их появления. Анализ символических форм, данный, например, Э. Кассирером, сменился анализом образных форм (например, у Μ.Μ. Бахтина), но особенный накал получил в анализе понятийных форм у поздних феноменологистов (структурализм). При этом ведущей является та область знания, которая в данный исторический момент связана с опорной для него содержательной формой концепта. Например, даже философия в эпоху позитивизма ориентировалась на «царицу наук» – физику, поскольку и сама философия сузилась до теории познания.
Перебирая в памяти все подобные «перевороты» в сознании, познании и знании, мы непременно отыщем закономерность истины, которая укажет цель, дающую ответы, и направит на путь, ведущий к преодолению кризиса.