Всякая истинная философия есть платонизм, и только посредством такой философии можно справиться с кладом глубинной душевной жизни.
Изучая историю русского (в широком смысле) самосознания, замечаешь, что влияние со стороны других культур или заимствования из них не только не носят избирательного характера, но и вообще представляют собою иллюзию нашего сознания, это интерпретация, с точки зрения современного понятия, прошедших этапов в развитии народного духа. Анализ текстов – от Иоанна Экзарха до Григория Сковороды – был попыткой уяснить особенности русского «икса» в уравнении известных и хорошо изученных мировых систем, более или менее закончивших круг своего развития и существующих не в образно-символическом, но в понятийном мышлении. Логика развития самого языка, быть может направленная диалектикой развивающегося мышления, постоянно координирует все движения русской ментальности в связи с освоением семантического треугольника или проникновением в глубины концептуального квадрата.
Непроизвольно, не ставя перед собою подобной цели, мы, в сущности, говорили о давно известном, но известном под другими названиями и определенном по иным источникам. Мы исследовали глубинно философские основания «трех южнославянских влияний» на развитие русской культуры.
· Теоретическое обоснование Первого южнославянского влияния, связанного с принятием христианства, от болгар, – это аристотелизм Иоанна Экзарха и его русских истолкователей;
· идеологическое обоснование Второго южнославянского влияния, от сербов, – это неоплатонизм Ареопагитик и его русских продолжателей;
· рационалистическое давление Третьего, тоже южнославянского, влияния, с русского Юго-Запада, – это концептуализм Григория Сковороды, представший как воплощение философских тенденций того времени.
Однако и Иоанн Экзарх, и переводы псевдо-Дионисия, и философия Сковороды, в свою очередь, были всего лишь посредниками в передаче общемирового философского опыта, а соответствующие тексты мы рассматривали как тексты наличные, в которых представлены условно законченные системы, со своей особой терминологией, как системы, оказавшие влияние на развитие восточнославянского философствования. Вопрос о приоритете тут не стоит. Речь идет об общей линии развития культурной традиции, к которой постоянно подсоединялись все новые и новые народы. Посредники общей культурно-духовной ориентации создавали единство культурного пространства, долго сохраняя признаки генетического родства. Более того, они обеспечивали общую последовательность в развитии единого процесса, с явными и видимыми – впоследствии – обратными влияниями уже со стороны русской культуры.
Последовательное развитие содержательных форм слова происходило путем отталкивания от противоположных концептов другой культуры, в результате чего очередное внешнее «влияние» оказывалось концептуально переработанным обогащением русского слова. Открытость навстречу влияниям ограничивалась и огранивалась жестким контуром концептуального ядра культуры, которое воспринимало внешние элементы всего лишь как восполнение до цельности нового культурного синтеза. Ни один из предшествующих этапов синтезирующего сознания не подавлялся последующими, но становился их основой, базисом, подвоем. Кумулятивный характер культурных новаций – основное условие стабильности культурного ядра во времени.
Мы фиксировали внимание на различительных признаках процесса, связанного с «привоем» к восточнославянскому мировидению, тогда как «подвой», народная русская культура в ее прошлом, хорошо у нас изучена и потому осталась здесь за пределами описания.
Избирательность в отношении к воспринимаемым идеям определялась степенью готовности со-борного со-знания к следующим затем преобразованиям. В известной мере такая готовность провоцировалась новыми идеями, проникавшими в общество через посредство наиболее чутких представителей культурной среды. Неудивительно, что внедрение новой ментальности как принятых типов мышления обычно происходило в обществе с опозданием на одно-полтора столетия. Иоанн Экзарх особенно популярен с середины XII в. (в Киеве, но не в Новгороде), исихазм – с конца XIV в. (в Москве, но не в Киеве), философские искания Григория Сковороды подхватили московские славянофилы в середине XIX в. Популяризация новых идей также происходила различными путями. Сначала через богословие (Иоанн Экзарх), затем через искусство слова и изображения (исихазм), наконец через философию. Последовательность эта также вряд ли случайна. Богословская мысль необходима была для истолкования концепта первоначально в образных формах, а искусство есть способ понимания в образах; философия же, заканчивая круг разумения, пытается истолковать данный символ, формулируя принципы понятийного мышления. Тем самым на плечах культуры и искусства философия создает предпосылки для научного миросозерцания. Цельность всех форм предъ-явления сущности есть восполнение до целого разорванных в познании компонентов логоса.
Наличие и одновременное существование всех трех традиций и обусловило в XIX в. у-с-трое-ние мысли в объемной проекции всего семантического треугольника, прежде представленного как система троичности Троицы. Одновременно это объясняет и даже оправдывает наличие в современной научной среде и реалистов, и номиналистов просто как представителей разного стиля мышления. Развитие и творчество всегда начинается там, где возникли и развиваются внутренние противоречия на основе постижения диалектической антиномичности сущего.
Древнерусскую философию обычно описывают не в виде адекватного бытию co-бытия, но как факт, т.е. исходят из современных представлений о философии как знании: как общемировоззренческую науку с уклоном в богословие или даже в искусствознание. Между тем древнерусская философия есть в прямом смысле любомудрие, иначе – всеохватывающая мудрость, которая своим предметом имеет идею в отношении к вещи, но ищет эту связь в слове. Следовательно, источником философствования являлся язык (тексты), а элементы философии можно обрести в любой сфере жизнедеятельности Древней Руси. Только в этом смысле можно говорить о общемировоззренческом характере русского любомудрия.
Исследование феномена «слово» подвело к важному выводу. Символ есть не только и не просто знак, но – в другом содержательном смысле – также и высшая содержательная форма этого знака. Символ есть символ, A=A. Триипостасность символа, все равно, в представлении древнерусских книжников или в понимании Чарльза Пирса, – это последовательно развивавшееся знание о символе как основном компоненте каждой культурной парадигмы.
Рассматривая символ как содержательную форму слова, мы одновременно замечаем, как изменялось представление о символе-знаке. В средневековой христианской культуре таким символом, знаменующим сущность сущего, является вещь; в Новое время в качестве символа-знака выступает само слово
· как форма (германская феноменология),
· как структура (французский концептуализм),
· как «контейнер» (американский прагматизм) или просто
· как смысл (русский неореализм).
Постмодернизм, постструктурализм, вообще все, что post idem, после этого, в качестве символа избирают уже не вещь, ставшую объектом моделирования, и не знак, возросший до слова, но идею во всех ее воплощениях: идею как образ, как понятие, как символ. Это, конечно, не значит, что в борьбе реализма, исходящего из слова, и номинализма, исходящего из вещи, победил концептуализм, исходящий из идеи (из мысли). Это значит, что в гармонии компонентов смыслового триединства все точки зрения одинаково существенны, поскольку лишь совместно они создают адекватный действительности мир концепта, различными мнениями восполняя объект изучения до его цельности. Содержательные формы концепта, явленные в слове, суть аналитически представленный сам концепт, т.е. одновременно и явление сущности, и анализ сущности. Онтологическое и гносеологическое сливаются в самовыражении через семантическую глубину слова (знака).
В современном представлении мысль (идея, концепт) амбивалентна, она одинаково обращена и к реальности, и к знаку. Культура, насыщенная знанием, в познании (связь слово – идея) нуждается так же, как и в сознании (связь идея – вещь), т.е. согласует все их взаимные действия в процессе познания. Диалектика особенного (идеи) заключается в синтезе отдельного (вещи) и общего (слова).
Итак, имя становится словом в своем приближении к логосу. Внутренняя противоречивость – в оформлении смысла или в наполнении смыслом формы в диалектических переходах от одного к другому – от содержания к форме или от формы к содержанию; содержание порождает свою форму, форма создает содержание. Знак непрерывно наполняется содержательными формами концепта, который тем самым пластично входит в трехмерное пространство явления: широта объема в предметном значении и высота содержания в значении слова обогащается глубиной содержательных форм, которые и создают третий мир культуры – из культа, ментальность – из мысли, и сущность духовности – из духа.
Теория как логическая последовательность доказательств достоверна тогда, когда она соответствует исторической логике фактов. В данном случае факты соответствуют теории. Общий очерк результатов, достигнутых средневековой рефлексией, сводится к следующему.
На исходе Средневековья завершилось формирование сознания как функции мысли: ясность рассудка и покой души в совместном постижении сущего в его существовании, в постижении общего на основе индивидуального. Со-знание предстает как совместное знание, а совместным может быть только общее, соборное и притом – свое.
Каждый из трех моментов становления нового качества в явленности концепта, которые мы рассмотрели на примере трудов Иоанна, Дионисия и Григория Сковороды, выделяется только ему присущими особенностями предъявления.
Продуктивность ментализации стала возможной только на номиналистической основе в позиции «от вещи»; укоренение концептов христианской культуры – идей – в славянском слове являлось основной целью номинализма, поскольку ментализация есть процесс насыщения слова как имени культурным символом.
Согласование возникшего в результате этого символа-идеи с предметностью есть процесс идеации вещи, результатом которого становилось преобразование концепта. Эта работа была исполнена основанным на неоплатонических идеях реализмом; в свою очередь это приводило к замене мифологии идеологией – поскольку основной целью реализма является соотнесение уже обнаруженной в слове идеи с соответствующим ей объектом («вещью»).
Наконец, не получивший законченного развития концептуализм (возвращение к номинализму в его «мягкой» форме через преодоление крайнего реализма) был ориентирован на рационально-прагматическое согласование слова, заряженного идеей (раннесредневековый символизм) с вещью, отчужденной в идею (дана как образ эпохи зрелого Средневековья). Однако движение в эту сторону, в сторону всеохватного сопряжения всех элементов логоса, в начале XIX в. было приостановлено сильным влиянием классической немецкой философии, уже вполне осознанно вернувшей русскую мысль к реализму (эссенциализму).
Изменения, происходившие в языке, подтверждают последовательность восхождения к концепту. Они материально удостоверяют процесс ментального развития, который иначе было бы трудно объективировать как реальный.
Древнерусская ментализация потребовала коренной переработки наличных языковых форм, которые могли бы стать материальным субстратом новых семантических осмыслений. Мы действительно видим активные преобразования всей фонетической, фонологической, акцентологической системы с середины X до конца XIV в. [Колесов 1980]. Результатом стала очень экономная по числу элементов, но выразительная по числу различительных признаков система гласных и согласных, способная создавать в принципе бесконечное количество фонемных цепочек – тех своего рода слов, которые от Иоанна Экзарха до Епифания Премудрого называли глаголами, т.е. набором звуковых единиц – носителей смысла (слово глагол восходит к звукоподражательному удвоению gol-gol, обозначавшему чистое звучание, даже шум, просто звук). Последовательное упрощение просодических признаков такого глагола, устранение в качестве различительных средств интонации и различий по долготе – краткости, важных соответственно в словоформе или в пределах слога, и выдвижение в качестве единственного смыслоразличительного признака словесного (экспираторного) ударения привело к выделению глагола из традиционного текста, потому что именно словесное ударение есть признак отдельного и самостоятельного слова как идеи; как инварианта, явленного во всех его словоформах.
Таким образом, ментализация заключалась в соединении знака-звучания с символом-смыслом. В эпоху раннего Средневековья, до конца XIV в. такой символ-смысл именовался разумом, а процесс наполнения глагола разумом и приводил к созданию слова как новой культурной ценности в границах литературного языка. Еще раз повторим: во всей определенности, последовательности и завершенности этот процесс мог быть осуществлен только в режиме номинализма, с аристотелевской точки зрения «от вещи», которая и сводится к согласованию имени со смыслом, глагола с разумом. Категория «слово» снимается постепенно и с разнонаправленных изменений языковой системы, которая органически развивается. В законченности своих форм слово кристаллизуется как проявление исходного славянского имени, т.е. имени собственного, конкретного по функции, но еще неопределенного по смыслу – синкреты.
В продолжение данного процесса, в момент идеации важно было посредством готового слова согласовать полученный символ с соотносимой с ним «вещью», показать, что каждой конкретно явленной «вещи» и одновременно гомогенному их множеству соответствует идеальная их сущность, а именно символ как явленный концепт. Подобное согласование двух равноценных компонентов знания происходило уже не в границах слова, а в пределах предложения, в суждении. Это процесс соотнесения мысли (идеи) с реальностью (вещью). Как последовательная программа такой процесс возможен только с позиции реализма, поскольку реализм исходит из «готового» слова, уже известного, автономного, со своими содержательными формами вне текстовой формулы слова, и рассматривает связь между символом и предметом на основе предикативного отношения.
Основанием идеации стало прежде всего абстрактно-личностное понимание христианством человека как «абстрактного человека», человека вообще, человека как такового – это инвариант «человека» как идеальная норма, под которую подводится в сопоставлении качеств любой конкретный человек. Оправдание идеи, материализованной в языке, в слове, телесностью «вещи» есть соотнесение идеи с миром вещей, явлений, действий, развитие все новых уровней отвлеченности, уже заряженной энергией символически-образных смыслов.
Все, что известно об изменениях в языке начиная с XV в., подтверждает: в этот период уже нет существенных изменений внешней, фонетической, на уровне материального знака, формы (как было до того времени). На первый план выходят семантические, категориальные изменения. С конкретно-вещных, определенно реальных (действительных) признаков «снимались» отвлеченные идеи категориального характера, приводившие к укрупнению прежних категорий языка, еще неопределенных и размытых в пределах высказывания (предложения). Возвратность, переходность, пассивность формировали более отвлеченную категорию глагольного залога; способы глагольного действия, определенность / неопределенность, предельность / непредельность все вместе формировали отвлеченную категорию глагольного вида; так же развивались, становясь идеальными, категории времени, числа, лица, одушевленности и пр. В соответствии со сложившейся культурной парадигмой происходило обобщение в противопоставлении имени – глаголу, что совершенно необходимо для выделения самостоятельной части речи, в границах которой происходит накопление сущностно содержательных форм – имени существительного.
Четко выстраиваются парадигмы слов в их отличии от синтагменных формул. Последовательное разведение конкретно вещного и идеально отвлеченного уровней проявлялось буквально во всем. Например, у имен парадигма единственного числа сохраняла некоторые идеальные признаки прежних имен (различия по типу склонения, по грамматическому роду и пр.), а в парадигме множественного числа все типы склонений сошлись в общности форм. Имя существительное в форме единственного числа выражает идею, а в формах множественного числа указывает на вещи разного качества, ср.
волос = вóлосы и волосá,
Дух = дýхи и духú,
дом = дóмы и домá
и т.д. Форма единственного числа представлена как бы с неопределенным артиклем (которого нет в русском языке) и потому возможна для обозначения любого элемента мира вещей, заменяя его на правах символа.
Естественно, что развитие различных типов суждения в свою очередь вырабатывало новые модели предложений, прежде всего сложноподчиненных, подчеркнуто выразительных с логической точки зрения конструкций, что потребовало и терминологизации посредством увеличения словообразовательных моделей (именно термин становится предельной нормой для понятийно заряженной содержательной формы).
Общее развитие синтаксических средств выражения суждения также двунаправленно. С одной стороны, происходит усиление предикативности с дифференциацией специфическими формами лица, времени, модальности и под., что связано с логическими операциями мышления, т.е. соответствует идее. С другой стороны, выстраивается синтаксическая перспектива высказывания, передающего сложные взаимосвязи элементов опыта, т.е. соответствует вещи. Развиваются различные типы сложных и усложненных предложений.
Двуобращенность единого процесса фиксации мысли выражает его разнонаправленность из общей точки: в перспективе от слова – одинаково и на идеальность предикативной связи, и на вещный характер конкретного опыта.
Параллель находим в древнерусской миниатюре или иконе. Здесь также каждый изображенный предмет существует как бы независимо от других и вне общей перспективы от точки зрения зрителя. Предикативность высказывания тоже организует общую точку зрения, а синтаксическая перспектива высказывания структурирует размещение информации разной степени ценности. Основанием единой точки зрения является модальность, определяемая говорящим. Материализуется, оформляясь в языке, отношение содержания высказывания к действительности с точки зрения говорящего – и отношение говорящего к содержанию высказывания с точки зрения его достоверности [Ваулина 1988]. Первая точка зрения онтологична и объективна, модальность фиксирует реальность события; вторая точка зрения гносеологически субъективна – модальность фиксирует идеальность оценки такого события в плане его возможности, необходимости или желательности. Самый древний тип придаточных предложений (условные и уступительные) структурируется на модальности возможности и необходимости, но формальным средством организации такого высказывания становятся утратившие свое прямое (на)значение глагольные формы типа буде(ть), есть ли, хотя, хоти (повелительная форма хоть), хошь (из хочешь) и пр. [Лавров 1941]. На синтаксическом уровне происходит все то же наполнение смыслом «пустой» формы, которое было основным содержанием семантических движений в древнерусский период. Глагольные формы, утратившие предикативный смысл, становились союзами и союзными словами, с помощью которых скреплялись узлы рождающейся мысли.
Во всех случаях заметно, что развитие семантики высказывания ведет к необходимости оформить мысль с помощью специальных средств: смысл как логическое осознается много раньше, чем появляется семантически опустошенная форма, способная формально же выразить новые отношения. Однако только после своего оформления подобные отношения и становятся всеобщими, доступными для любого носителя языка; им могут обучаться, поскольку они выходят за пределы «бытового сознания».
Концепт порождает свою форму, первоначально в образном ее про-явлении: на первых порах новые синтаксические модели и конструкции конкретно образны, экспрессивно выразительны, воспринимаются как разговорные, да и возникают чаще всего в диалоге. Подчинительные союзы как грамматическая форма кристаллизуются из составных частей самого предложения, главным образом на основе сказуемого, а это значит, что действие выступает в роли семантического субстрата логической операции. Конечно, влияния калькированных с греческого синтаксиса конструкций в развитии этого процесса отрицать нельзя, но они стали всего лишь наводящим принципом в создании собственно русских синтаксических моделей.
Так язык готовится к смене культурной парадигмы и готовит ее. Конечным результатом всех описанных изменений становится co-вмещение двух взаимообратимых перспектив, уже известных средневековому миру: номиналистической, трудившейся над уяснением признаков различения (содержанием понятия), и реалистической, занятой определением объема понятия. Совмещение точек зрения
Рис. Λ: ← • → и Λ: ← • →
к концу XVII в. привело к осознанию единства в совпадении «точек» на «вершине»
Рис. Λ: — • → и Λ: ← • —
и тогда оказалось, что слово и вещь («звучание» и «тело») равноценны в своем одинаковом стремлении к соединению: на острие идеи является понятие как логически обоснованная и исторически развитая содержательная форма концепта, вполне пригодная для мыслительных операций.
В результате возникает точка зрения, описанная на примере текстов Григория Сковороды, – «взгляд от идеи», от уже готового концепта – концептуалистская по своему существу номинализация.
Слово как результат всех, в принципе бывших и потому принципиально возможных, пропозиций, соединяет в себе все свои содержательные формы одновременно; накопленные длительным ментальным строительством, они несут энергию текста, точнее – дискурса, т.е. осмысленного текста, текста, погруженного в концептуальное ядро первосмысла. Номинализация, или идентификация [Серио 1993], есть процесс опредмечивания идеи в слове, непосредственное согласование слова с вещью, остановка мысли в понятии, что выражается прежде всего в форме отглагольных и отадъективных имен. Материализация идеи через слово и есть проявление той иллюзии, которую именуют «материализмом». А слово становится слововещью:
«Синтаксис изучает не слово как слово о чем-то другом, а просто слово, т.е. сам синтаксис есть слово о слове, о слове как слове, о слове как слововещи… В таком своем качестве синтаксис есть не что иное, как онтология слова – часть семиотики, онтологического учения о знаках вообще»
Идентификация развивается в системе, перегруженной «идеями», идеологически несоединимыми, несводимыми друг к другу, взаимно противоречивыми. Происходит это в условиях избыточной содержательности словесного знака, развившего все содержательные формы, от образа до символа. Таково наше время. Соотнесение «вещи» (явления) напрямую со словом, минуя сущность «идеи» – болезнь современного интеллигентского сознания. Именно этим объясняется, например, бурное заимствование иностранных слов, призванных заменить понятие, вызревшее в формах родного языка.
В заключение два вопроса, которые не обсуждались на страницах книги, но требуют ответа по существу затронутых проблем.
Здесь описаны точки роста русской ментальности / духовности, возникавшие в столкновении различных позиций, точек зрения и перспектив в том виде, как они являлись в трудах выдающихся деятелей нашей культуры, и особенно в момент заимствования. Как относился к таким движениям мысли простой народ, молчаливое большинство эпохи Средневековья? Осмысляя классические тексты, народ получал энергию новой ментальности через дискурс – в языке. Роль языка в описанных процессах ментализации, идеации и идентификации очень значительна.
По направлению к нашему времени все более развивается индивидуальное сознание и осознание, и происходит это именно потому, что в процессе накопления содержательных форм слова и фиксации различных точек зрения возникает возможность выбора и самой точки зрения, и дифференциальных признаков, содержательно наполняющих избранную точку зрения. Становятся возможными многие комбинации ментальности как явленной концептуальности. Материально (вещно) это подтверждается и специализацией социальных ролей в обществе, число которых постоянно увеличивается по направлению к нашему времени.
Тем самым в изложении темы мы подступили к самому порогу – к началу профессиональной русской философии. И здесь остановимся. Дальнейшее представляет собою самостоятельную тему возможных исследований, быть может вообще неисполнимых, потому что не завершен и внутренний цикл развития этой философии.