Человек есть существо оценивающее, определяющее качество.
Классификационные принципы исчисления сущностей Иоанн Экзарх показывает на сравнении «вещей», отвлеченно представляя их как «стихии»: воздух, огонь, вода, земля. В древности четыре стихии представали как вещественное αρχη (так и у Аристотеля): чисто метонимически на вещной основе. В Средние века оценка стихий изменилась. «Вещью» схоластики вообще называли отображенное в мышлении сущее, а не конкретный предмет [Кассирер 1912, с. 22]; точно так же и современный лингвист денотатом (или референтом – системы отсчета различаются) именует не реальную вещь, а представление или понятие о ней. Следуя классической традиции, Иоанн Экзарх говорит о первоэлементах как о различительных признаках всех вообще вещей (ср.: [Дамаскин, с. 109 – 111]).
Особое значение «отталкивания» от обобщенно цельного, вещного, субстрата стихий характерно для всей поэтической культуры славян. Это мы видим и на символах славянской народной поэзии [Потебня 1914], и в исходном образце средневекового текста – в «Слове о законе и благодати» Илариона [Мюллер 1971], и в современном символистском истолковании художественных текстов и русской ментальности (множество примеров такого рода см.: [Гачев 1995, с. 24 – 28, 184 и сл., 280 и сл., 304 и сл., 445]; лишь в своей совокупности вода – земля – огонь – воздух образуют «Природину данной страны», с. 301). Ср. также обращения-заклинания к природным стихиям в «Слове о полку Игореве» и даже в летописных легендах, например, в описании мести Ольги древлянам за убийство мужа; эта месть заключалась в последовательном истреблении врагов через землю, огонь и – опосредованно – через воздух.
Если таких первоэлементов четыре, то число различительных признаков должно быть не менее двух, и тогда образуются попарные противоположности эквиполентного типа, что, разумеется, неприемлемо для христианина. Поэтому во всех случаях Иоанн говорит о триадах. Бог сотворил человека из земли, воды и воздуха (л. 207) – об огне не говорится; поминая животных, сотворенных Богом, Иоанн говорит о ныряющих, парящих и ходящих – и снова никаких упоминаний об огне. Никаких живых существ, способных жить в огне, вроде саламандр и фениксов, которыми позднее заполнила огненную среду европейская любознательность, здесь нет. Только в конце неожиданно возникает мысль, что огонь – это стихия ангелов (л. 238 об. и др.), и потому не распространяется на земных существ. Вполне понятное объяснение, если принять в расчет особую силу огня – воплощения энергии.
И во всех остальных случаях Иоанн говорит о сочетании воздуха, воды и огня или огня, воздуха и земли и пр. – в любом сочетании, но только трех стихий. Признание четырех элементов, одинаково важных в построении материального мира, не ведет к немедленному их признанию признаками мира невещественного. Возникает конфликт между четырьмя реально известными и тремя идеально необходимыми для идентификации объекта стихиями.
Между тем оппозиции можно было бы построить по двум признакам: земля студена и суха, вода студена и волгла, воздух волгл и тепл, огонь тепл и сух (л. 181). Два признака, влажность и теплота, различают четыре субстанции, но сами по себе они еще эквиполентны, ибо волглость заключает в себе влажность и сухость, а теплость – тепло и холод. Таким образом, здесь четыре же различительных признака, фактически равных друг другу: тепло – холод, сухость – влажность. Модель перегружена признаками, и потому каждая стихия в общей совокупности свойств понимается конкретно чувственно, весьма определенно и материально. Это – вещи. Необходимо выработать принцип выделения иерархически важных признаков, и Иоанн приходит к введению третьего признака, который в каждой данной оппозиции приводит к нейтрализации исходных двух признаков: вода – волгла, студена и тяжка; воздух – волгл, тепл и легок; огонь – тонок, тепл и легок; земля – суха, студена и тяжка. Тонок – эквивалент сухого, но дублирование признака не смущает автора, поскольку и сам исходный признак эквиполентен, поэтому сочетание сухой – влажный или тонкий – влажный не изменяют существа дела. Однако упускается из виду, что признак легкий совпадает с признаком теплый, тогда как признак тяжелый совмещается с признаком студеный. Дублирование перенасыщает модель избыточными признаками.
В отличие от язычника с его конкретно эквиполентным распределением вещей, явлений и признаков, Иоанн мыслит не на видовом, а на родовом уровне отвлеченности, крупно и масштабно, но при этом стереоскопически четко. Внутренняя противоречивость явления еще не находится в центре его внимания, он рассматривает это противоречие как бы извне, с позиции внеположной вещи. Тем не менее направление в выборе признаков уже ясно: тяжелый, как признак, общий для мокрого и холодного, и легкий, как признак, общий для сухого и теплого, как бы нейтрализуют попарные сопоставления исходных групп (в данном случае «стихий»), раскалывают прежнюю эквиполентность, внутреннюю сосредоточенность первоначального сопоставления таких стихий, потому что, например, земля одновременно и студена и суха, следовательно – потенциально содержит в себе и тяжесть, и легкость. Это же приводит к постепенному осознанию того, что два исходных признака – волглость и теплость – на самом деле также составляют четыре свойства, которые необходимо разграничивать столь же ясно, как и легкость – тяжесть. Семиотически заданный алгоритм метонимических соотнесений (в традиционно попарном соединении «вещей» и «веществ») со временем развивается в соответствии с логикой своего развертывания и в последовательных операциях о-сознания снимает в сознании исходный синкретизм признаков (первоначально представленных как «вещь»), снимает их один за другим, подобно острому ножу хирурга срезая тонкие признаки различения с амбивалентных качеств подобия. На устранение семантического синкретизма, присущего как органическое свойство всем древним славянским терминам, и направлена новая семантическая классификация.
В отношении к взаимным связям стихий друг с другом также намечается расхождение между языческим и новым исчислением. Познаваемые попарно как элементы созданной в мысли противоположности, четыре стихии дают информацию о свойствах, но весьма поверхностную информацию, и притом опосредованно через свои признаки. Между тем не все стихии соединимы: огонь и вода несоединимы, но огонь и воздух даже зависят друг от друга, а земля и огонь как противоположности теплого и холодного возможны в определенных условиях. Из трех возможных типов попарного соединения вычленяются три комбинации стихий, неравноценных в отношении друг к другу. При дальнейшем усложнении познавательного процесса сам принцип классификационного членения как бы вытекает из предшествующего типа, градуальный принцип из эквиполентного.
Действительно, по основополагающим признакам стихии как бы перетекают друг в друга, из качеств предыдущей стихии в качество последующей. Например, по ужичьству водному (по близости: влажный – сухой) образуется градуальный ряд земля – вода – воздух, акы рукама се за обѣ качьствѣ въскраинии дръжаще (л. 89 об.): вода одним качеством соотносится с землею (студена), другим – с воздухом (волгла), и только при указании на своих соседей, в единении триединства, вода может предстать во всей совокупности своих свойств. Только тогда она реальна как стихия и вместе с тем объяснена как сущность по своим свойствам. Содержательный кортеж свойств удостоверяет реальную наличность искомых качеств и вместе с тем по своей совокупности формирует понятие о воде. Это именно тот путь начального познания сущего, который Л.П. Карсавин обозначил так:
«Процесс познания мною инобытия есть процесс моего соединения с ним»
В соответствии с «Диалектикой» Дамаскина, тернарность строится не по самим оппозитам, а по их свойствам (содержание понятия важнее объема понятия, поскольку объем понятия это и есть мыслимый эквивалент вещи).
Таким образом, у Иоанна Экзарха представлена не градуальность иерархии, последовательно понижающийся ряд был бы иным: вода – земля – воздух как выражение различной степени волглости. Перед нами же предстает своего рода разорванный треугольник, вершиной которого всегда является та стихия, которая по данному признаку подобия выступает в качестве родовой в отношении к двум остальным:
Рис. Λ: земля ← вода → воздух
Целью сопоставления является не вычленение признака, общего для всех элементов оппозиции, а построение самой оппозиции с последовательным перетеканием общей суммы признаков. Рассуждение идет не со стороны признаков (десигната), а со стороны элементов (денотата). Наоборот, результатом подобного сравнения становится важный различительный признак, развивающий степени своего проявления путем постепенного градуирования от элемента к элементу; он осознается и тем самым как бы отвлекается от материи породившего их в сознании «кортежа». Признак отвлекается в свойство, которое существует столь же объективно, как и сами стихии-первоэлементы, хотя и познаются они только в сознании, и притом лишь при одновременном отвлечении «соседних» свойств.
Таким образом, внимание перемещается с денотата на десигнат, причем десигнаты, в отличие от денотата, выстраиваются в иерархически относительные ряды. То же относится ко всем вообще сочетаниям, возможным в мысли. Ср. по признаку теплое: воздух – огонь – земля, хотя понижающаяся градуальность требовала бы следования огонь – воздух – земля; и т.п. Таков этот – совершенно новый – принцип иссечения свойств из «вещей», а не готовая, сама в себе замкнутая и навсегда установленная, модель. Градация искомых свойств, поданная парадигматически в полном соответствии с православным догматом Троицы. Предлагается не простая фиксация полученных когда-то и кем-то знаний, а механизм (способ) познания.
В таком виде первоэлементы, соединенные по выделенным признакам, не образуют круг, напротив – круг разорван. Вычленение свойств согласно представленному принципу еще происходит традиционно, по кругу, но включение третьего как опорного носителя свойства приводит к нейтрализации прежде непримиримых признаков, выявленных сознанием. С материальной ступени конкретных стихий новый принцип классификации восходил к более отвлеченным степеням признаков, а затем и свойств, которые могли бы быть извлечены мыслью из смежных в последовательном ряду стихий только при использовании градуального ряда.
Постепенно и другие явления стали осознаваться по той же модели как совокупности отвлеченных от физических явлений свойств или признаков, а сама классифицирующая модель становилась все более объемной.
Например, свойство теплое и сухое кроме огня присуще также летнему времени года, южной стороне пространства; так стихия огня получает определенные временные и пространственные характеристики. Также холодное и волглое – зима и север, понимаемые одновременно и как устойчивые характеристики воды. Сухое и холодное – осень и запад как временные и пространственные характеристики земли. Во всех случаях выстраиваются такие же триады, как и в проявлениях самих стихий: у весны волгло от зимы, а тепло от лета; у лета тепло от весны, а сухо от осени и т.п. вплоть до нового круга определений, завершаемых известным циклом (ср. с этим известные в Средневековье и описываемые Иоанном типы заболеваний, связанных с различным соединением стихий: желтая кручина, зеленая кручина и черная кручина). Метонимически осознанные смежности в сознании порождают идею качества; в языке это выражается раздвоением имен на имена существительные (равноценны объему понятия) и имена прилагательные (аналитически определяют содержание понятия).
Изоморфизм понятий, объединяемых общим, уже отвлеченным от исходной субстанции признаком, может чрезвычайно усложняться, и вся древняя славянская литература, в сущности, представляет последовательные этапы такого семантического усложнения при видимой неизменности формы.
В частности, хорошо известной особенностью раннего средневекового мышления было сохранение эквиполентной оппозиции в представлении времени: настоящее – прошедшее. Будущее время не входило в это противопоставление, поскольку осознавалось как часть настоящего и определялось модальным планом возможности и вероятности. Реальность же заполнена конкретными событиями (это прошедшее) или действиями (это настоящее). Христианское мировосприятие прерывает замкнутый круг чередования настоящего и прошедшего, образуются соотношения, которые представлены в модели Иоанна как градуальность с исключением третьего члена оппозиции:
Рис. Λ: прошедшее время – будущее время – настоящее время
Здесь нет еще законченной и строгой последовательности, данной как вектор и приемлемой для нашего сознания:
прошедшее > настоящее > будущее.
Принцип организации времени совершенно другой, он определяется логическими возможностями системы, согласно которой признаки времени как идеи еще только вычленяются из следования конкретных проявлений отвлеченно понимаемого времени, причем в роли родового выступает новый, третий элемент, прежде не входивший в систему данных отношений. Будущее есть родовое время по вторичным своим признакам, но оно же – не есть время по существу (теорию времени Иоанн Экзарх заимствовал из трудов Василия Великого).
Представленная модель оказывается всеобщей и проявляется также в восприятии конкретных воплощений «времени». Например, для фиксации длительного времени в настоящем Иоанн пользуется словом годъ ‘удобное, угодное время’; в прошедшем в той же функции используется слово лѣто, которое у самого Иоанна уже не употребляется в значении ‘летнее время года’ (только жатва)’, для обозначения длительного времени в будущем использовано слово вѣкъ, что также связано со сложившейся к тому времени книжной традицией в обозначении времени. После Иоанна сочетания типа въ вѣкы вѣковъ стали восприниматься как указание на будущее, а сочетание въ лѣто (такое-то) в летописях всегда обозначало событие прошлого. Равным образом происходило перераспределение в обозначении как самого субъекта деятельности (лицо – ликъ – личина), так и его пребывания во времени (животъ – жизнь – житие). На одном и том же принципе строились все соотношения, так или иначе связанные с обозначением времени – в результате чего и само отвлеченное понятие о времени содержательно наполнялось новыми признаками, ср.:
В этой все усложняющейся иерархии признаки-качества определяются совершенно новой установкой на идею времени, и время теперь заменяет столь же абсолютный масштаб языческого мира – пространственные ориентиры. Как пространство осознавалось на реальности бескрайних просторов, так и время осознается на фоне вечности. Идея времени перекрывает идею пространства, которое остается в прошлом (выражено в сложной системе прошедших времен) и отраженно присутствует в настоящем; его нет в будущем.
Каждое из перечисленных слов имело свою историю, диалектные вариации значений и даже стилистические варианты, однако в общей книжной традиции все подобные частности перекрыты семантической системой; она ориентирована на отвлеченность родового смысла и вырабатывает гиперонимы. Сегодня мы не можем понять никакого из этих слов, не устанавливая вместе с тем значения связанных с ним смежных слов. Годы жития сего определяют социальный ранг человека (его личину – позднее заменилось словом личность), но также и реальное (физическое) лицо человека определяется в прошлом (летами) его «живота». Может быть вечная жизнь, но невозможно вечное житие или вечный животъ [Колесов 1989, с. 179 – 188]. Духовный лик так же вечен, как вечна жизнь духа, и все совместно всегда пребывает где-то там, впереди, в будущем – как идеал и идея, которые скрепляют прошлое с настоящим и через настоящее способны истолковать прошлое (или, наоборот, событиями прошлого изъяснить действия настоящего).
Таким образом, единственная задача, которая стояла перед Иоанном и его последователями, в каждом конкретном случае заключалась в выборе третьего слова, завершающего всю конструкцию и создающего законченную триаду обозначений, каждый элемент которой получает терминологическое значение только на фоне соседних двух, а отвлеченный смысл нового – среднего – возникает из контраста между двумя остальными и исходя из всей системы соответствий. Идея отвлеченного есть порождение всей семантической системы, а не формируется в границах конкретного слова. Важно отметить, что тернарность всякого классификационного членения была, по-видимому, основным философским и эстетическим законом Средневековья. Даже в изложении грамматических категорий средневековые грамматики используют этот принцип, распределяя мужской – средний – женский род имен или имя – причастие – глагол и т.п. между указанными тремя компонентами раз навсегда заданной логической схемы, исполнявшей роль культурной парадигмы [Калайдович 1824, с. 206 – 207; Колесов 1991а, с. 213 – 214].
Такой была попытка вырваться из экви-полентности, равно-значности рядоположенных видов, взлететь над ними, устремляясь в сторону гиперонима. Двойное семантическое отражение возможно лишь при двойном натяжении формы: третья как значимая осознается на фоне родственных двух. Форма формует смысл, поскольку, по определению, форма есть идеальная сущность вещи. Мало сказать, что происходило все это в текстовой формуле, т.е. определялось стилистически, но даже и в своего рода семантической парадигме отношений каждый вид (животъ – житие или годъ – лѣто и пр.) соотносится и с низшим видом и с высшим родом. Система взаимных символических значений еще не создает здесь гиперонимов, поскольку воссоздание родового (жизнь) на фоне и в связи с видовыми (животъ и житие) не строится на логических основаниях само по себе, но снимается со всей иерархии отношений и становится sui generis понятием, возникающим в точке сопряжения видов (обеспечивает это предпонятие содержанием) с родовыми значениями (дает ему необходимый объем). Вечная жизнь – не понятие и не образ, а символ: представление идеи, которая возникает на основе столкновения реальности «годного живота» и «(все)летнего жития», настоящего на фоне прошлого, отчего и сама «вещь» – точка зрения – становится всего лишь представлением о предмете. За номиналистом проглядывает реалист. Специфика триад Иоанна в том, что в его сопоставлениях «третий лишний» еще не создает родового значения, но только намекает на его возможность. Это просто тип, представленный как идея: реальное (животъ) на фоне типичного (житие) рождает идеальное (жизнь), которое и выступает в качестве символа. Идеальное дано как отвлеченное или, наоборот, отвлеченное осознается как идеальное. Так создается искомая гармония мира видимого – согласно принципу, заданному логосом.
Смысл всей модели в том, что впоследствии она распространится на многие другие «вещи», способствуя их обозначению. Родовое всегда больше по объему, чем видовое, но меньше по содержанию, хотя знать то и другое – это одно и то же; в зазоре между объемом понятия и его содержанием возникает разрыв в обязательной зависимости десигната от изменений денотата. Являясь автономными компонентами понятия, друг с другом они не связаны и в сознании, и материализуются в различных словесных знаках. В сущности, подобная материализация свойств понятия есть разведение объема и содержания по разным их проявлениям (знамя знаменует объемы, но знаменье обозначает содержание) и составляет то, что именуют обычно средневековым символом. Их принадлежность к символам заключается в том, что предполагаемые объем и содержание понятия разведены, представлены самостоятельными и, формально являя образ вещи и саму «вещь», замещают друг друга в определенных контекстах.
Сравним это с более поздними преобразованиями триад. Третьим лишним, разбившим старую редупликацию стыдъ и срамъ, стала калька съвѣсть:
Рис. Λ: стыдъ – съ-вѣс-ть – срамъ
В наше время подобную роль исполняет заимствование, ср. известный пример со словом дефект, которое стало родовым по отношению к обозначениям частных случаев: изъян, недостаток, пробел, недоработка и пр. Между тем, что было у Иоанна, и тем, что предстает в Новое время, много существенных различий. «Третий лишний» у Иоанна есть символ, который создает представление о сущем (например, представление о вечной жизни) на основании реального его подобия (это угодное житие) и действительного явления (сего-летний животъ). Символ – соединяет и единит прежде разведенное; гипероним в более поздних триадах обобщает смысл равноценных и уже соединенных гипонимов (стыд и срам, стыд да срам), тем самым уничтожая скрытые в них символические значения.