Нам важно значение, смысл, а чтобы его извлечь, нужно «перевести» образы в понятия.
Косвенное выявление признака на основе уподобления, при котором основание сравнения
· опускается (катахреза),
· предполагается (металепсис) или
· совмещается с уподобленным (гипаллага),
приводит, между прочим, к отвлечению предполагаемого признака сходства. Символ сам по себе ограничивает движение мысли, но тогда метонимия создает возможность для некоторого движения смысла в пределах, все-таки разрешаемых символом. Законченная система символов оказывается тупиком семантического развития.
Движение смысла от исходного концепта к образу есть одновременно процесс развития отвлеченности и устремленность к абстрагированию. Всякая образность в слове выступает формой воплощения степеней отвлеченности в процессе осознания явлений, предметов и связей между ними. Стилистическое и семантическое соединены в единстве смысла, еще не распавшегося на значения и со-значения.
Описанные на примере «Слова о полку Игореве» художественные формы воплощения образа показали развертывание семантической синкреты (слова естественного языка), которая через символ в литературном тексте (стилистический аспект преобразования) развивалась в гиперонимы нового литературного языка. Это способствовало движению мысли от конкретного и частного к отвлеченному и общему, от образного к логическому и т.п. (семантический аспект преобразования). Тем самым понятие как содержательная форма концепта отличается от образа (в пределах слова) способом приращения смысла: это уже и реально – умножение значений, но не посредством образных переносов, а путем развития степеней отвлеченности.
Сами слова отвлеченный, отвлечение, отвлеченность до середины XVIII в. употреблялись только в прямом своем значении и лишь после этого времени стали передавать значения латинских терминов абстрактный, абстрагирование, абстрактность; в середине XVIII в. краткое время эти термины калькировались с помощью слов отделенный, отделение, отделять, которые не привились в значении терминов.
«Через отвлеченные сущие, – говорит один из авторов XVIII в., – инако называемые всеобщими (abstracta sunt universalia) разумеются такие сущие, которые приличествуют многим, например, животное, также человек и пр.»
Последовательность в восприятии отвлеченности «общего» заметна: признак отделяется (выделяется), поэтому он отвлечен, а поскольку он, кроме того, еще и обобщен, то с 1840-х гг. он и получает именование абстрактного. Заметим, что уже и в Новое время представление об уровнях отвлеченности исходит из идеи видо-родовой соотнесенности (самих референтов, т.е. со стороны предметного значения в слове), но постепенно входит в сферу отвлеченно-конкретных соотношений, выявляющих частный признак различения конкретных предметов, и только в самом конце – как результат генерализации выявленных признаков – становится абстрактным, т.е. выделяется как содержание понятия в законченном его виде. Теперь десигнат как содержание понятия становится в равноправные отношения с денотатом, сыгравшим роль объема понятия. Именно в это время формируется и представление о понятии [История лексики, с. 286 – 288].
Скорее всего то же, но только после открытия понятия как содержательной формы слова, происходило и при сознательной фиксации процесса в термине. Психологи утверждают, что объект в процессе мышления вступает во все новые связи и отношения и поэтому выступает во все новых качествах, которые обязательно должны были фиксироваться в понятиях. Именно из объекта как бы «вычерпывается» новое содержание, а сам объект каждый раз поворачивается к субъекту познания новой своей стороной. Важна не просто цельность и многосмысленность самого референта, но и отношение к нему субъекта мысли.
Этапы отвлеченности в представлении психологов предстают как последовательность такого порядка: предметная индивидуальность (данная собака), которая выделяется по принципу нужности и полезности – частичное удаление от объекта мысли (собака вообще), сопровождаемое образным представлением об этом объекте с ситуативным подбором объектов по сходству – расширение сравнений до уяснения различий, что приводит к обобщению отвлеченных признаков до уровня абстрактности, т.е. порождает идею животного вообще. Накопление гиперонимов такого рода становится средством уточнения созданной идеи. Таково уже новое качество – новая содержательная форма в словесном знаке.
Для современного сознания различие более важно, чем сходство, но только при отвлечении различение достигает полной своей силы, когда становится возможным сосредоточить внимание на каком-то одном признаке, представленном как существенный. Отличить одно от другого – естественное движение мысли, окрашенное этически; русская ментальность осуществляет подбор и избирательную установку на признак по принципу «хорошо – плохо», «красиво – некрасиво». Однако отвлечение признака уже меньше связано со стилистическим (или психологическим) движением мысли. Это – действие логическое, окрашенное в прагматические тона. Отвлечение присуще не логосу, но скорее ratio. Вместо ассоциации и связи возникает аналитическое дробление, вместо единения совместности – максимальное расхождение, вплоть до враждебности, отчего возникают противоречия и несоответствия не только в словесном знаке.
Отвлечение, связанное с обобщением – это слияние противоположных процессов мышления: анализа и синтеза. Абстрагированный признак становится самодостаточной ценностью и выходит за пределы, допустимые для его существования как содержания понятия. По направлению к нашему времени содержание понятия стремится подавить объем понятия, и это приводит к искажению образовавшихся представлений о референте. Создаются новые символы, которые, не имея своего референта, агрессивно захватывают смежные зоны сознания, подменяя одно другим и в конечном счете разрушая гармонию словесного знака. Слово, став знаком (символом), опустошается. И тогда приходит философ с призывом
«отвергнуть меонический миф о Природе, измышленный и разработанный новоевропейским рационализмом, и тем самым философски осознать реалистическую правду языка символов»
Поскольку содержательные формы концепта – образ, понятие и символ, – растворяя в слове исходно синкретический смысл концепта, исторически преобразуют и само слово: от имени с его смыслом до знака с его значением (словесный знак), то в последовательности этого процесса следует различать проблемы «движения смысла», или «приращения смысла», от проблем словесного значения. Согласно определению: слово есть знак со значением – семантическое вглубление в знак заключается также в дифференциации различных типов значения, помимо тех, которые мы уже в общем виде обозначили как значение предметное, смысловое, предикативное и т.п. Вопрос теперь касается значения отношений, в которые вступает знак по мере своего семантического развития. И прежде всего, возникает необходимость определить значение в отвлеченном имени.
У отвлеченных имен не представлен референт [Феоктистова 1984, с. 7], поэтому ранние отвлеченные имена во всех языках имеют «предметный характер». Согласно этой точке зрения, отвлеченные имена древних языков суть образы, которые на самом деле весьма конкретны в своих признаках: отвлеченная идея в них представлена как субстрат определенного предмета. Подобные имена представляют части своего референта, еще не выступая в сознании как отношение предметного значения к предмету (т.е. как денотат).
По-видимому, средневековые отвлеченные имена воспринимались как universalia, изменившие свой статус в системе языковых знаков («знамен»). Развивается отвлеченность значения, основанная на описанном уже движении денотата, которое в свою очередь вызывало отделение существенных признаков десигната. Это и есть символ (т.е. знамя, а не имя, как было прежде), в то время как абстрактность – высшая форма отвлеченности – достигается на уровне словесного знака только в Новое время: денотат и десигнат уравновешиваются в общем для них отношении к референту. С этой точки зрения отвлеченность и абстрактность – два разных движения мысли, поскольку они в различной степени отличают конкретный образ от отвлеченного символа.
Можно понимать и так, что отвлечение есть расхождение (отделение) смысла на общее (идеальное) и частное (материальное), а такое удвоение смыслового содержания достигается языком достаточно поздно. Собственно, именно это и совершается на протяжении всего Средневековья. Материально подобное отвлечение представлено в формальном расхождении между генетически сродными элементами церковнославянского и русского языков эпохи Средневековья. Видимость «двух языков» создается, между прочим, и оттого, что в сфере одной системы форм прорабатывается денотат (народная речь прагматически ориентированного сознания), а в другой – десигнат (церковнославянский язык с сакрализованным устремлением к наивысшим уровням духовности).
Отношение словесного значения к образу и отношение значения к понятию также различалось, представая различными сторонами «значения» и тем самым как бы удваивая идеальный мир сущностей. «Смена значений» в отношении к образу есть отвлечение этих значений от субъекта, т.е. отстранение словесного знака от партиципированной уподобленности человека и природы как единого целого. Это есть движение мысли от уподоблений вещей к восприятию их сходств и различий в отчужденном от вещей виде. «Смена значений» в отношении к понятию представляет собою выделение в сознании отдельности «вещи» – исторический «процесс дискредитации опыта» [Феоктистова 1984, с. 71], поскольку построение денотата, вызывавшее ответно и выявление десигната, естественно приводило к отчуждению от референта в пользу понятия о нем. Мужая в мысли, человек отдалялся от мира вещей.
Здесь выделяются – в их последовательном развитии – значения широкое, общее и родовое.
Уже
«широкое значение слова может в значительной мере осмысляться как отвлеченное и обозначать целую область различных представлений как единое целое, без дифференциации, свойственной современному языковому сознанию»
«Широкая понятийная основа» словесного знака воплощена в имени (например – имя собственное): своеобразная эврисемия такого как бы понятия достаточна для суждений о референте, который скрыт за смыслом отвлеченного имени, но всегда может быть предъявлен в определенном контексте. Последнее важно: именно формульность древнего текста делает возможным использование широкой понятийной основы слова без ущерба для высказывания. Примером широкого значения в древнерусском языке может служить слово вещь – во всех оттенках смысла, в зависимости от контекста каждый раз – своего (историю слова см. в: [Колесов 1985; 1987]). Это уже не синкретизм исходного смысла концепта, как можно было бы подумать, имея в виду значения слов типа вещь, дело, место и под., а нерасчлененная множественность (или собирательность) семантической доминанты, в каждом новом предъявлении слова дающей собственный оттенок смысла. Иначе и не может быть, ведь широкое значение отвлеченного имени адекватно синкретизму конкретного имени, основано на тех же условиях и существует в одной с ним системе словесных знаков (как собственно имен).
Общее значение внутренней своей формой объединяет сразу многие предметы по единственному признаку сходства. Типичные примеры, которые обычно приводят: времянка или чистильщик. Примеры показывают, что речь идет об опредмеченном признаке, а это достаточно высокая степень развития отвлеченности, которой не обладала еще эпоха Средневековья.
Родовое значение нам уже также знакомо: это гипероним в современном представлении о нем. Гипероним – предел развития денотата, как семантическая доминанта общего значения – предел развития десигната. Оба возможны уже на очень высокой ступени развития словесного знака. И общее, и родовое значения только внешне напоминают старое «широкое» значение слова. Они различаются и по форме, и по функции. Но когда мы имеем дело с семантикой средневекового слова – имени или знамени – широкое значение слова должно находиться в светлом поле сознания. Это самое типичное для него значение.
Теперь мы подошли к необходимости рассмотреть происходившие в Средние века семантические изменения в слове, а также описать отношение к этим процессам со стороны их современников. Несколько предварительных замечаний.
В Средние века постижение объективного мира шло через отражение этого мира в отвлеченности беспредельного, вечного, неподвижного, как будто человек, вступая на тернистый путь познания и не обладая еще необходимыми для этого возможностями, прямо от непосредственно конкретного устремлен к глубинно сущностному, недостижимому в своей незыблемости, но заманчивому и уже, как казалось, данному в за-дан-ности символического текста. На этом пути необходима была хотя бы временная остановка, которая доступным конкретному мышлению образом истолковала бы беспредельность высших смыслов. Такой остановкой на перепутье и стал зыбкий уровень поверхностной отвлеченности, по форме похожий на конкретность (ибо знамя столь же конкретно, как и вещь, и лицо, и явление), но близкий и к общему смыслу отвлеченного, потому что словесный знак – двуликий Янус – имеет и значение.
Открытие происходило – в образе (концептум вскрывается) , а понятие этот концепт осуществляет – понятие состоится в по-ятии концептума; однако смысл все еще остается в символе – «понятии образном», открытом вовне со стороны предметного значения D и понятом изнутри со стороны самого предмета R. Вещь постигает себя через отчужденные свои признаки, в которых носитель слова – человек – пытается прозреть сущее, или, как формулировал это Г.Г. Шпет,
«в начале познания человек получает „закругленные объемы“, концепты, которые человек размещает в определенном порядке»,
а это уже и есть
«стремление к сущному, формующее содержание предмета»
Не-по-ят-ым постоянно остается множественность референта, тогда как единственность предметного значения, наоборот, всегда предстает понятной, поскольку являет собою целостный образ референта, созданный в нашем сознании.
Системы переносных значений и в современном языке удивительным образом строго располагаются в зависимости от класса референтов:
· политические, социально ориентированные связаны со слухом и звуком (голосовать, высказаться, прослышать, слух),
· научные – со зрением и видом (исследовать, предвидеть, точка зрения),
· художественные – с конкретными ощущениями и переживаниями (ощутить, почувствовать) и под.
Таков показатель связи общего движения мысли – как бы далеко она ни отрывалась от референтов – с реальным миром.
Объективным свидетельством того, что в семантическом движении смысла развивалась эта средняя, промежуточная степень познания, своего рода предпонятие, в котором доминировал денотат, а не десигнат, может служить сложная иерархия глаголов, которые в своей совокупности отражают различные этапы этого процесса познания. Схематично представим взаимоотношение между конкретными, отвлеченными и абстрактными уровнями в той цепи однозначных (при общем референте) глаголов, которая составлялась постепенно, но к началу собственно русского (великорусского) периода нашей истории, к концу XIV в., уже вполне явственно представлена (см. и п. 200):
Реальный мир вещей и абстрактный мир идей как бы сосуществуют, движутся рядом, проникая друг друга, охватывая один другого различными формами (образа) или концептуального смысла. Все дано заранее, а человек только тщится осознать то богатство, которое досталось ему так неожиданно. На самом же деле ничего мистического или сверхъестественного в этом параллелизме нет. Славянин действительно получил готовые знания и все философские истины, известные к X в. в Европе. И то, что условно представлено здесь как «уровень отвлеченности», есть тот предел развития, который своими силами, своим путем прошел славянин за время Средневековья, – пока в начале XV в. не стал на пороге родного дома, готовый искать свой собственный путь не только в духовной, но и в умственной жизни.
Два уровня – конкретный и абстрактный – сошлись в поединке, и все стороны жизни, культурной и духовной, отразили его исход.