Абсолютные ценности, как все, что относится к области первичного, не могут быть доказаны путем вывода из каких-либо других начал; они могут быть только непосредственно усмотрены и опознаны.
Исходной точкой развития концепта является момент «начала». В свернутом виде «начало» содержит в себе качество, которое должно развернуться в дальнейшем, так что развитие оказывается движением заданных системой импульсов в определенном направлении. Это экспликация качеств, которые определились исходной системой (парадигмой) и обеспечивают поступательный ход изменения. Трудно установить законы развития, но всегда заметны его тенденции.
Процесс объединяет начала и концы развития, обусловливая все этапы развертывания исходного начала. Процесс пре-образ-ует качества, всегда отзываясь на ситуацию момента; он объективен. Развитие же составляет сущностный нерв процесса; его оправдание и цель. Процесс и развитие соотносятся как явление и его сущность, и в отличие от них историей можно назвать момент осмысления и осознания соответствующего развития, по основным направлениям и векторам которого оказывается возможным определить самое начало. Начало – вовсе не причина, вернее, не всегда причина и не только причина развития. Оно содержит в себе и момент цели. Не спрашиваем же мы, в чем особенность того зерна, которое только что бросили в землю. Мы ждем урожая, определив его начало – зерном, которое вступает в развитие энергией прорастания.
Именно история устанавливает законы; это основной принцип всякого осознанного действия разума, коль скоро он прикоснулся к процессу. Он не может не устанавливать законов на основе познанных процессов, поскольку его сознание ориентировано на прагматику пользы. И тогда оказывается, что дело вовсе не в начале, которое так или иначе осознано (понято), а в цели, ради которой зерно брошено в землю. С исторической точки зрения, с позиции осознания, цель важнее причины, но цель никогда не известна заранее. Она желанна, ее предчувствуют, но нет определенности в ее достижении. Цель всегда обретается в сферах модальности, тогда как причина – в той мере, как она постигается, – предикативна. Разные пределы определенности устанавливают относительную ценность категорий «процесс» – «развитие» – «история».
Поставим знак равенства между этими категориями и теми частными их проявлениями, которые нас здесь интересуют. Именно, поставим знак равенства между началом и концептом, между развитием и смыслом, между процессом и энтелехией. Осознание их проявлений в их диалектическом единстве и есть история, которая станет предметом изложения в этой части книги.
Возвращение в концепт от символа на внешнем уровне есть смена культурной парадигмы, что всегда сопровождается переструктурированием ментальных характеристик сознания. В исторический период – время писаной истории – мы можем выделить по крайней мере три завершившихся этапа развития восточнославянской ментальности («вербального мышления»).
Первый связан с принятием христианства, что привело к перемаркировке социальных норм организации общества, устремлению к знанию; таковы эпические основы рождения идеи как осознанной, руководящей силы культурного развития всего общества; в целом речь идет о древнерусской культурной парадигме, которая складывалась во второй половине XI века (ее духовный символ – Феодосий Печерский, ее эмблема – святая София, ее носитель, социальный организм, – Киевская Русь).
Второй этап определяется перемаркировкой этических норм духовности с конца XIV в. – это формирование сознания, рождение идеала (духовный символ – Сергий Радонежский, эмблема – святая Троица, носитель этой парадигмы – Московская Русь).
Третий этап начинается в конце XVII в. с перемаркировки норм, социальных и духовных, в связи с новым отношением к проблемам познания; рождение идейности становится направляющим все потенции общества и государства движением мысли в новой культурной парадигме (ее духовный символ многолик, ее эмблема неопределенна и многоименна, носителем ее является не государство, а общественная среда, часто находящаяся в оппозиции к власти).
В XX в. совершаются великие синтезы и вместе с тем происходят великие разрушения. Трудно определить границы между тем и другим, между разрушением и новым синтезом. Иногда кажется, что все рушится, хотя на самом деле свершается новый синтез; иногда же, наоборот, – на фоне кажущейся стабильности происходит некий распад. Неявность происходящих изменений определяется неопределенностью идеалов и многоликостью идей, которые приняты на вооружение обществом. Многоуровневый характер современного литературного языка позволяет до времени скрывать многое, что можно было бы эксплицировать при первом же предъявлении. Высокий символизм словесного знака помогает «говорить молча» и «молчать громко» – с одинаковой безнадежностью что-либо понять. В высшей степени проявляется это сегодня, когда, пожалуй, весь мир живет в режиме «риторического мышления».
Можно по-разному называть подобную смену культурных парадигм, но понимать это следует все же одинаково. И.П. Смирнов говорит о тех же этапах в логических терминах как о последовательной смене конъюнкции, антиконъюнкции и дизъюнкции в мышлении [Смирнов 1991], Д.С. Лихачев [1958] и Св. Матхаузерова [1976] говорят о смене литературных стилей или связанных с ними «стилей жизни», мы говорим о столь же последовательной смене базовых классификационных принципов исчисления объектов (эквиполентный – градуальный – привативный), – и все это касается различных содержательных признаков самого объекта, т.е. культурных парадигм. Они изменялись в соответствии с законами собственного развития, а не под давлением тех или иных исторических интерпретаций реального процесса. Всегда остается нечто, находящееся за пределами эмпирического толкования фактов, что в действительности и направляет процесс развития в его истории.
Соотношение символа как знака и семантического синкретизма как воплощенного в нем содержания определяет установку на известные синтаксические формы выражения символа в тексте. Древнейшая и древняя системы языка славян в том виде, как мы можем их реконструировать, предстают системами синтеза, т.е. характеризуются отсутствием аналитических средств воплощения и передачи синкретизма словесного знака.
Грамматические классы слов распределяются по фонетическому принципу – в зависимости от гласных или согласных, которыми завершаются основы; грамматические категории определяются и опознаются по формальным признакам, например, по характеру синтаксической сочетаемости слов (категории рода, числа, падежа, лица и пр. долгое время остаются на уровне морфологической мотивированности смежными формами, они неспособны выступать самостоятельно и вне контекста).
Особенности синтаксиса также указывают на устную речь как на основную форму передачи сообщения. Предложение есть минимальная часть высказывания, объединяющая ряд слов признаками коммуникативности (содержание сообщения), предикативности (связь с субъектом действия) и модальности (связь с субъектом речи); оно создается с помощью определенного набора речевых, традиционно устойчивых формул, которые друг с другом – в пределах данного предложения – соотносятся синтагматически (последовательность использованных формул речи относительно ядра высказывания) и риторически (соотношение тех же формул по семантико-стилистическим параметрам). На примере «Слова о полку Игореве», памятника конца XII в., можно видеть особенности структуры и смысла высказывания. Предложение выделяется простой структурой (подлежащее – сказуемое – дополнение), краткостью (в среднем пять слов в предложении) и выдвижением в начало высказывания подлежащего (реже – сказуемого) или связанного с ними определения (очень редко), но никогда не дополнения и не обстоятельства. Часто отсутствует глагол-связка, иногда – подлежащее, если действующее лицо указано в сказуемом (определенно-личные предложения). Синтаксическая перспектива высказывания передается с помощью хорошо разработанных причастных конструкций и оборотов, но сложные предложения чрезвычайно редки (вопрос, существовали ли они в устной речи вообще).
В целом можно говорить, что словесный знак в таком тексте всегда предстает в обрамлении комментирующих или уточняющих его смысл других – служебных – слов, а семантическая цельность словесной формулы становится материалом для построения простых предложений. Синтаксическая связь на уровне словосочетания – преимущественно согласование, на уровне ряда высказываний – сочинение. Особенность такого синтаксиса в том, что ядерным элементом высказывания является готовая к употреблению традиционная формула, согласованная со смыслом содержащегося в ней символа. Символы-синкреты разбросаны в тексте и соотносятся друг с другом по принципу подобия, семантической равноценности и формальной согласованности.
Такая система предъявления символа в синтетическом тексте напоминает композицию древнерусской иконы, на которой каждый символически важный элемент выражения представлен в своей собственной перспективе и в собственном отношении к остальным элементам письма. Важен не взгляд зрителя, а реальное соотношение самих элементов в композиции целого. Зритель или слушатель вовсе не является соучастником коммуникативного акта. Он просто допущен к свидетельствованию символа, который одновременно предстает перед ним как задача, требующая разрешения.
Можно увеличить формат наблюдения до узко древнерусской эпохи и выделить в ней два этапа развития мысли в слове.
В эпоху раннего Средневековья происходит – от текста к тексту, при возможном варьировании форм – накопление элементов новой парадигмы, которая складывается как законченная система языка к XVI в. [Колесов 1989]. В эпоху зрелого Средневековья с XV в. происходит накопление вариантов, которые в конце XVII в. стали основанием для организации нормы языка, т.е. предстали как осознанная система языка. Заметим, что важно разграничивать понятие «варианта» и понятие «формы», хотя в самом процессе накопления элементов системы, а затем элементов нормы, пределы допустимых колебаний (возможность варьирования) установлены именно формами речи, в то время, как содержание (смысл) – инвариантно. Взаимообратимость и одновременно связанность семантики и стиля (п. 86) составляли основной закон средневекового распределения словесных знаков в тексте (не в парадигме). Можно добавить, что стилистически ориентированная форма воплощения знака допускала варианты, поскольку не была маркирована по смыслу, тогда как содержательная форма (вообще – содержание словесного знака, маркированное семантически), – составляла инвариант и не могла изменяться. Подобное соотношение, типичное для всякой эквиполентной оппозиции, объясняет, почему средневековое сознание ориентировано на семантику знака и представляет словесный знак как семантическую синкрету, как символ. Приближение синкреты к концепту и неизменность смысла в преобразованиях форм создает иллюзию вечности смысла, заключенного в словесном знаке. Форма постоянно изменяется, она текуча, непоследовательна и много-образ-на. Смысл постоянен и потому внушает уверенность в том, что скрытый за ним концепт и есть – воплощенная истина (возможны и другие названия для содержания концепта).
Есть еще одна очень важная особенность средневекового языка, которою определялись многие качества мышления и работа со словом и текстом. Какие бы преобразования грамматической системы мы ни взяли в рассмотрение, – все они оказываются совершенными на метонимических основаниях.
Смежность осознается как пространственно-временная связь двух предметов, признаков, действий и т.п. (см.: [Тараненко 1989]). На этом строится семантическое отношение энантиосемии (п. 94), развитие пейоративных и диминутивных суффиксов, распространение отрицательных образований с помощью неполного отрицания не (заменившего более древние формы выражения отрицания), на метонимической основе возможен переход предложно-падежных форм в наречия, как и адвербиализация или прономинализация имен, их переосмысление или семантическая компрессия; развитие кратких причастий в деепричастие, образование кратких имен прилагательных от существительных (в препозиции), а также субстантивация имен прилагательных или перемещение относительных прилагательных в разряд прилагательных качественных (коричный – коричневый), построение различных словосочетаний, особенно парного типа, релятивизация знаменательных частей речи (переход их в союзы, предлоги, частицы), деэтимологизация одного из компонентов сочетания (пять-надесять дает пят-надцать) и мн. др., не говоря уж о процессах на лексическом уровне. Образование средств относительного подчинения, вообще – развитие первых подчинительных связей в потоке высказывания также организуется на метонимической основе (ср. амбивалентность союзных слов типа когда = время-условие; коли = условие-причина и под.), контекстное перераспределение различных типов модальности, качества и определенности, взаимообратимость синтаксических отношений, хорошо представленная в средневековых текстах (субъект – объект, актив – пассив, залог – переходность, смежность времени и пространства и пр.); на метонимиях построены все преобразования сложных временных форм, вообще – все изменения формы в текстовых формулах.
Если ориентироваться на формы языка, можно уверенно говорить о метонимическом типе мышления, присущем средневековому человеку, и исходить из этого при толковании всех логических отношений в границах семантического треугольника [Колесов 1989, с. 239 и сл.].
Не вдаваясь в специальные вопросы истории русского языка, приведем показательный пример в относительной хронологии изменений. А.А. Потебня [1976, с. 421] говорит, что сочетание горючее сердце как раскрытие одного из символических значений символа-синкреты [сердце] есть переход значения от орудия к действию – это метонимия; создание отвлеченного имени типа горючесть есть обозначение предмета по типичному признаку, т.е. от части к целому – это синекдоха; а вот выражения типа горючесть сердца есть прямая метафора, которая в Средневековье исключена как органически возникающая на основе самого языка. Соотнесение конкретного с уже образованным отвлеченным именем – типичный пример метафорического мышления – тогда невозможно. Допустимо лишь раскрытие символа и видо-родовые отношения по смыслу в границах словесного знака.