Я описываю метафору как эволюционный познавательный процесс, который объединяет мозг, разум и культуру в их творческом созидании языка.
Оба представленные в заглавии выражения кажутся плеонастичными. В самом деле, мы установили, что значение словесного знака есть отношение содержания к слову, т.е. охватывает семантическую зону признаков, а именно признаки и формируют образ. Образ во-ображ-ают, поскольку образ – это прежде всего пред-ставление.
Предметное значение денотата в первом «квадрате» может быть «самым безумным», но, поскольку референт здесь явно не про-явлен, только признаки и создают значение образа. Сочетание образное значение – плеоназм, «масло масляное»: образный образ.
То же, и даже проще с метафорическим переносом: метафора и есть пере-нос. Типичный плеоназм. Заменив русским словом греческий термин, мы, по-видимому, никакого нового знания и понимания не получили.
Рассмотрим прецеденты. Заимствованный термин абстрактный мы охотно заменяем калькой отвлеченный, и оба слова оказываются полезными. Говорят о разных степенях отвлеченности, в которых абстрактность есть абсолютная отвлеченность, а отвлеченность предстает как относительная абстрактность – в общем их противопоставлении к конкретному. Такова линия градуального удаления от сущности идеального к конкретности явленного.
Возможно и другое соотношение между заимствованным и калькированным. Реальность и действительность тоже однозначны с точки зрения их происхождения, но можно ведь говорить и о реальной действительности, об объективной или существующей действительности и т.п. Возможно это потому, что заимствованный термин и русский его эквивалент вступили в родо-видовые отношения, составив гиперонимо-гипонимическую связку. Действительность – философская категория высшего порядка, тогда как все прочие (в том числе и заимствованные) определения стали всего лишь атрибутами этой категории.
Вернемся к нашим плеонастическим выражениям. Использование их в первом смысле, как ряд градуально размеченных качеств, также возможно, но вдобавок нам известно, что значение может быть образным, предметным, смысловым, предикативным и каким-либо еще. Образное значение вовсе не значение образа, а значение, содержащееся в образе. Переносное значение в словесном знаке тоже не только метафора, вернее – не просто метафора; оно гораздо шире того, что можно назвать в узком смысле метафорой. В отечественной традиции закрепилось известное еще со времен Аристотеля смешение термина метафора с образностью вообще: всякая образность именуется метафоричностью, и это не способствует тонкости и точности уяснения смысла самой метафоры. В научном анализе наступает некое оцепенение (stupor).
Примем за исходное определение, согласно которому не всякое перенесение смысла в словесном знаке есть метафора. Не следует поддаваться обаянию этимона. Правильное понимание метафоры исключает отнесение к числу метафор обычно причисляемых к метафорам метонимии, синекдохи, тем более – эпитета, оксюморона, или даже иронии [Теория метафоры 1990, с. 335, 381 и др.].
Из всего, что нам в общем виде известно о тропах [Колесов 1989, с. 269 – 273], уясняется, что
· понятие как содержательная форма концепта регулируется метонимией (пере-именование термина есть смысловая граница этого термина: семиотический процесс),
· образ как содержательная форма концепта регулируется метафорой (пере-несение признака есть смысловая граница образа: семантический процесс),
· символ как содержательная форма концепта регулируется эпитетом (при-ложение эксплицированным признаком есть смысловая граница символа: семиологический процесс развертывания знака культуры).
Теперь напомним:
· качество есть существенное свойство, являющееся границей вещи;
· свойство есть основное качество, проявляемое вещью в ее отношении к другим вещам;
· отношение есть главное свойство, общее для двух или нескольких вещей в их связях друг с другом, не влияющее на изменение самого качества.
Таким образом, связывая обе посылки, обнаружим, что качество концепта про-является в свойствах его содержательных форм, взаимные связи которых порождают сложные отношения между тропами, во-площающими эти свойства с целью пре-образования их качеств. Происходит вглубление содержательных форм в перспективу третьего измерения, что, в свою очередь, может вызывать в сознании смешение относительных форм; например, возникает желание говорить о метафорическом эпитете (символ растворяется в образе) или о метафорическом понятии (понятие возвращается в образ, как бы стремясь к концепту), и т.д. Все это требует терминологических уточнений.
Чтобы не усложнять изложение лишними рассуждениями, воспользуемся превосходной хрестоматией по теории метафоры, в которой собраны основные работы зарубежных авторов, – «Теория метафоры» [1990]. С помощью этой книги введем несколько определений и понятий, не фиксируя имен исследователей и не подвергая критике те или иные их положения (в скобках указаны страницы издания).
Если под смыслом понимать объективное содержание выражения, то метафорический смысл проявляется не в отдельном слове, а в предложении в целом (418). Уже здесь метафора и метонимия различаются: если метонимия есть «отклоняющееся имя» в синтагматической системе соответствий, то метафора предстает «отклоняющейся предикацией» в парадигматической системе (419). Метафора безусловно не входит ни в один из наших квадратов, поскольку уже по определению она представляет собою отношение образа к символу и – есть процесс (380). Процесс взаимодействия двух содержательных форм в пользу третьей – в пользу понятия, воссоздаваемого как результат наложения образа на символ. Машка корова! – совмещение символических значений знака корова с образным воплощением другого знака (Машка может быть и реальной коровой, и тогда здесь нет метафоры). Переструктурирование двух уже имеющихся семантических полей – поля «Машка» и поля «корова», их согласование на общем образном содержании, – вот что такое метафора (421). Предикативное усилие есть одно из проявлений энтелехии, и, видимо, именно о такой предикации говорил С.Н. Булгаков в высказывании, к которому мы все время возвращаемся. Таким образом, метафору мы определим как предикативное свойство содержательных форм концепта – образа, понятия и символа.
Между тем в метафоре никогда не происходит изменения значения (315), поскольку метафора связана с преобразованием смысловых отношений на уровне содержательных форм, а не с конкретными значениями отдельных словесных знаков. Более того, метафора есть функция словесного знака в сфере его употребления (175, 222 и др.). Метафора возникает как результат высказывания, «метафорическое значение» всегда есть «значение говорящего» (308) и загадка для слушающего. Метафора потому и способна «навести на новое понятие» (69), что представляет собою «взаимодействие идей и смену контекстов» (47); отрицая различие (147), «метафора именно создает, а не выражает сходства» (162), в чем и заключается «когнитивное содержание» метафоры (188, 358 и сл.). Действительно, в глубине метафоры существует отрицание (147), поскольку метафора и возникает в процессе предикации; она есть суждение (ср. 224 и 421).
В предикативной связи метафора выявляет потенциальные co-значения концепта, оставшиеся нереализованными в процессе движения смысла при смене содержательных форм, в метафоре концепт как бы возвращает к себе неадекватное или устаревшее понятие «для доработки», но ни в коем случае не вкладывает его в себя, отстраняя в образ. Образ, не в состоянии вернуться в концепт, который его отторгает, возвышается до понятия и некоторое время пребывает в качестве понятия, пока ему на помощь не придет параллельно развивающееся представление о десигнате S. Референт постоянно ограничивает пределы действия метафоры (ср. с. 300), и ясно почему.
«Когда предикат метафорически связан с субъектом, он теряет свой обычный экстенсионал, – говорит Μ. Бирдсли о „метафорическом сплетении“, – поскольку присваивает себе новый интенсионал – быть может, такой, который более не встречается ни в одном контексте»
Смещение в денотате определяется легким – контекстным – сдвигом в десигнате, и необходимо некоторое время, чтобы они снова пришли в гармонию понятия, т.е., выйдя из конкретного контекста, предстали как самостоятельно содержательная форма. Метафора текста возможна именно потому, что «существуют метафоры в понятийной системе человека» (390).
«Красота метафоры начинает сиять тогда, когда кончается ее истинность»
– эти слова Э. Кассирера показывают, что метафора действительно включена в третье пространство смысла, и достижение истинности понятия моментально уничтожает «красоту» метафорического образа; сколько горьких слов можно произнести по поводу суетности «метафорической истины» (175)!
«Явная ложность метафоры – это норма»
поскольку ее функция – углублять признаки денотата независимо и в отрыве от десигната.
Различные типы метафор (301, 380, 396) обслуживают разные аспекты речевого поведения и когнитивного процесса, и в данном случае все они остаются именно метафорами. Для наших целей важно уяснить, что в историческом преобразовании метафоры как средства восполнения образа в словесном знаке были свои этапы, и некоторые из них обсуждают авторы книги «Теория метафоры». Так, они говорят о катахрезе –
«это вкладывание новых смыслов в старые слова»
«с целью заполнить брешь в словаре»
причем хорошая катахреза становится «значением слова»:
«такова уж судьба катахрезы: оказываясь удачной, исчезать»
Различаются также диафора и эпифора – важные составные элементы всякой метафоры, поскольку только соединение эпифоры и диафоры создает «нормальную» метафору. Эпи-фора (‘после-’) есть перенесение имени с одного объекта на другой, исходя из обычного значения слова (от конкретного к абстрактному: жизнь есть сон: 83); таковы именно «свежие метафоры», которые соотносят образ с другим референтом (285, 363, 439). В таком случае высказывание содержит нечто большее, чем то, что слово буквально значит, как бы подталкивая мысль к тому, о чем сравнение могло бы сказать прямо (181).
Диа-фора (‘через-’) есть движение смысла «через» другое; при диафоре новое значение возникает в результате простого соположения прежде несоединимых понятий, что и вызывает к жизни новое понятие (97). Это именно
«символическое соположение дискретных образов, которые сами по себе не обязаны быть эпифорами»
– никакого отношения к референту тут не предполагается, соединение образов происходит на эмоциональном соответствии переживания (типичный пример диафор – стихи обериутов) и как бы готовит сознание к смещению мысли на уровне эпифоры – что и создает метафору.
«Роль эпифоры сводится к тому, чтобы намекать на значение, творческая роль диафоры в том, чтобы вызывать к жизни нечто новое. Серьезная метафора отвечает обоим этим требованиям»
Преобладание экспрессивной или суггестивной функции в образном сравнении определяет квалификацию смещения: эпифора или диафора. Однако важнее то, что вторичная номинация в метафорическом употреблении словесного знака основана на игре между предметной и понятийной отнесенностью этого знака одновременно через эпифору и диафору; вглубление смысла происходит по причине того, что движение этого смысла осуществляется не только через денотат или десигнат, или через них обоих одновременно, но также и путем постоянного соотнесения новых десигнатов и новых денотатов с изменчивым миром референтов.
Все, что здесь сказано о метафоре, исходит из предположения, что метафора основана на сравнении, она есть сравнение, в котором что-то опущено (260), сжатое в мысли сравнение. Однако (это известно) Аристотель нечто «похожее» именовал «тождественным»,
«и это не небрежность выражения: видеть тождественное в разном – это и означает видеть сходное»
В этом утверждении следует усомниться – если, конечно, перед нами не простая игра словами сходное и тождественное. Через несколько глав мы убедимся, что тождество при уподоблении и сходство при сравнении в истории развития мысли представляют собою совершенно различные уровни сознания. А именно это и дает основания для различения – в описательных целях – разных «типов метафоры»: праметафоры, предметафоры и собственно метафоры. Одновременно мы возвращаемся к понятию предикативного значения. Предикативное значение словесного знака проявляется в том, что диафора на основе эпифоры порождает метафору, исходя из сравнения в предикативном усилии мысли.
Такова иерархия метафорических форм, показывающая, что метафора ни в коем случае не есть образ [Ричардс 1965, с. 16 и сл.]. Современное сознание представляет метафорой любую аналогию, т.е. вторжение мысли в новую предметную область D. Как возможны три типа символов, так и метафора не одинакова в зависимости от структуры и функции. Не одинаковы метафоры и в различные эпохи, поскольку механизм их образования не совпадает в типологически различных культурах.
· Метафора уподобления – это параметафора, которая проявляется главным образом в виде катахрезы как результат уподобления предметов по их сущности (зеленые чернила, стрелять из ружья).
· Метафора сравнения возникает в результате сравнения по сходству, в том числе и внешнему сходству, даже прежде всего – по внешнему; это собственно метафора как ее воспринимает современное сознание.
· Метафора аналогии отражает сходство предметов по функции в том смысле, в каком сам субъект понимает эти функции; такая метаметафора также присуща современному сознанию.
Преобразования «метафорического ряда» обычно связаны с изменением основной метафоры: человек-природа (космос) язычника – антропоморфизм христианской культуры – человек-машина современного «научного» сознания. Вопрос, не отражается ли такая последовательность в смене содержательных форм: образ – понятие – символ, – оставим пока без ответа. Происходит все большее удаление человеческого сознания от мира, в котором сам человек представал как часть этого мира (метонимичность метафоры уподобления): мчится вихрем = человек-вихрь. Образное сравнение (мчится как вихрь, словно вихрь, будто вихрь, точно вихрь) снимает знак равенства между природой и человеком, он уже оценивает возможные оттенки сходства и подобия по внешнему признаку, которых в принципе может быть много: человек выбирает. Таким образом происходит отчуждение человека от природной среды, а современные аналогии типа со скоростью вихря, с одной стороны, возвращают к метонимическому мышлению (функция по части), а с другой – расширяют возможности самой метафоры. Как и в первобытно языческие времена, не сравниваются признаки сходства вещей, а сопоставляются функции самих вещей – в целом.
«Возникнув в результате слияния членов аналогии, метафора выполняет те же функции, что и аналогия. В некоторых отношениях она даже лучше справляется с этими функциями, поскольку она усиливает аналогию, вводя её в сжатом виде в язык»