Существует история знака, и это – история его осознания.

108

Постоянное возвращение к проблеме имени заставляет нас уточнить понятие имени – в его отношении к знаку. Вполне возможно, что следующее высказывание С.Н. Булгакова относится как раз к имени, никакого отношения не имея к словесному знаку.

«Имя есть первоначально сказуемое, <которое> получается в результате скрытого суждения. Потому, согласно нашему пониманию, не может быть слов, которые бы, по самой природе своей или изначальному смыслу, были именами существительными, в отличие от глаголов и прилагательных. Напротив, сказуемость предшествует номинативности: змеиность, а не змея, которая есть то, что является носителем змеиности; человечность, а не человек; деревянность, а не дерево и т.д. Словом, не идея-слово рождается или выделяется своим носителем, а, наоборот, идея облекает собой, осуществляет, имеет для себя частный случай в том или другом факте бытия. Идеи суть словесные образы бытия, имена – их осуществление… Всякое имя есть конкретное употребление общей идеи, и сказуемое, скрытое в имени, по природе своей есть идея, имеющая всеобщую значимость»

Такие же суждения можно найти у П.А. Флоренского и А.Ф. Лосева.

Внутренняя противоречивость данной точки зрения заключается, кажется, в том, что она отрицает исходность имени (воплощения синкреты-смысла, т.е. отражение концепта), поскольку постулирует первоначальность «сказуемости», но и саму сказуемость понимает как отвлеченный принцип формулирования той же идеи. Идея «змеиности» облекает собою сказуемость (высказанность) в имени. Словесный образ бытия есть воплощение идеи (назовем ее концептом?), но словесный образ постоянно возрождается в суждении, в высказывании, т.е. в потоке метонимически выстроенных имен, которые тем самым помогают вскрыть идею, осуществить ее.

Идея фиксируется в энтелехии развития. Слово рождается в дискурсе. Обсудим полученный результат в подробностях.

109

Точка зрения, согласно которой только современная наука смогла подняться до теории знака, а все предшествующие этапы развития человечества в этом отношении ничего не дали, по меньшей мере является спорной. Трудно представить, что люди, пользуясь знаками языка, не выделяли их из других явлений духовной своей культуры. Вместе с тем определенно известно, что теория знака, и знака языка в том числе, интересовала философов давно. Уже стоики прекрасно понимали эту проблему и давали свое определение знака (см. также указания Секста Эмпирика и Аврелия Августина).

По-видимому, следует различать разные стороны такого сложного явления, как знак. Использование знака в практических целях, обозначение знаком в прикладных целях, идея знака как отвлеченно философская проблема и, наконец, понятие «знака» как достояние массовой культуры – все это следует различать, потому что иначе мы можем впасть в грех отречения – отречения от своего прошлого.

Само слово знакъ появляется в русском языке и семантически развивается довольно поздно, на протяжении XVIII в.; еще в XVII в. это слово нашим текстам неизвестно. У Копиевского в «Номенклаторе» 1700 г. знак – это «знамя природное» (Anmahl), у Поликарпова в Лексиконе 1704 г. также говорится о «знаке природном», т.е. о естественной примете чего-то (Anmahl, но не Zeichen). Во всех словарях XVIII в. это слово служило для передачи греч. σημειον – ‘знак, отличие’, как и прежнее слово, употреблявшееся в том же смысле – знамя. Так продолжалось до конца того века, когда в Словаре Академии Российской (т. 2, с. 100) находим странное объяснение: «значекъ – малое знамя», т.е. эмблема, признак, даже сигнал. Знак понимается как внешний признак.

Наоборот, слова значение, значити распространены гораздо шире и уже определенно [Поликарпов 1704, с. 126] связаны своим значением с греч. σημειον ‘значение слова’, в переводах конца XVIII в., также у Радищева и Карамзина, так что и Словарь Академии утверждает вполне достоверно, что

«значение – знаменование, присоединение к чему-либо, особливое понятие. Объяснять значения слов»

Однако в современном философском значении этот термин еще не употребляется, всегда соотносясь со значением ‘признак, примета’ чего-то конкретного, что выражает в себе идею общего (дым есть знак огня; хороший знак, дурной знак). В словарях иностранных слов знак толкуется как символ, знамя, примета или сигнал, т.е. как материальное воплощение понятия. По всему видно, что знак еще не отличается от знамени – ни по функции, ни по смыслу.

Поскольку слово знакъ соотносится со словами значити и значение, на протяжении всего этого рационального века происходит постепенное снятие со «сказуемостных слов» их основного «co-значения» и перенесение его на термин знак.

Веком раньше то же происходило с предшественником этого слова – с термином знамя. В «Вестях-Курантах» первой половины XVII в. слово знамя употреблено: в значении ‘полотнище на древке’ 21 раз, в значении ‘войсковое подразделение’ 29 раз, а в значении ‘примета’ всего 3 раза. В историческом развитии значений все должно быть представлено как раз наоборот: ‘примета’ (бортное знамя, на дубу грань и знамя; самое раннее известие в грамоте 1392 г.: знамя как отличительный знак) – ‘войсковое подразделение’ (в «Сказании о Мамаевом побоище» начала XV в. часто заменяет термин стяг) – ‘полотнище на древке’; в поздних, с XVII в. идущих списках того же памятника, в котором это значение слова заменяет старое слово знамение; в «Словаре» И.И. Срезневского первое употребление слова знамя в таком значении отмечается в 1552 г. (Подробное изложение материала см.: [Колесов 1983а].)

110

«Повесть о Темир Аксаке» сложена раньше «Сказания», но тоже в начале XV в. Этот текст также не знает слова знамя, но там, где следовало бы употребить термин со значением ‘знак’, использовано слово имя:

«Яко таковою виною прозванъ бысть Темир Аксак, еже протолкуеться Желѣзный Хромець, яко от вещи и дѣлъ звание приимъ, по дѣйству имя себѣ стяжа».

Имя здесь – прозвище, а не собственное имя (объясняется, что за свое увечье – хромую ногу, поврежденную в воровском набеге, – Тамерлан получил свое «имя»). Имя как знак и примета употреблено в том же смысле, что и чуть позже слова знамя, знак.

Таким образом, хронологически мы еще дальше углубляемся в представления, эквивалентные современному нам понятию о знаке. В XV – XVII вв. знаку соответствовало знамя, а до XIV в. – имя. Разумеется, все три слова – имя, знамя, знак – со всеми своими особыми значениями сохранились и до настоящего времени, однако история развития их со-значений показывает, что данные лексемы отражали разные этапы в развитии общего понятия «знак». Простое сравнение словарных статей, например, в «Толковом словаре» В.И. Даля показывает, что в этом развитии смысла последовательность лексического воплощения была именно такова: имя – знамя – знак.

При всем том есть и другая возможность представить последовательность лексических переходов. Всегда осознавалось различие между актуальным для той или иной эпохи понятием (оно выражалось именем существительным) и связанным с ним действием («речью», т.е. предикатом высказывания), что выражалось глагольной формой. Да, оказывается, категориальное выражение «знака» имело свое значение – в этом Булгаков прав. Мы обнаружим подобное расхождение в сочетаниях типа знаменати имя (в древнейших текстах) и значити знамя (в текстах XVIII в.), которые показывают, что знаменати действительно появляется прежде, чем знамя, а значити – раньше, чем знакъ. В глагольной форме идея знака развивается всегда немного раньше, чем она окончательно оформляется в словесном знаке терминологического значения. Само понятие «значение» восходит к глагольной, а не к именной основе. Значение было осознано раньше, чем сам знак.

Сравним просмотренные факты. В эпоху преимущественного распространения слова имя в качестве его глагольного эквивалента со значением ‘отмечать, обозначать’ употреблялось не слово именовати (которое уже получило конкретное значение ‘присвоение имени собственного’), а знаменовати (так и в старославянских текстах). Таким образом, последовательность семантических переносов такова:

Рис.

именовати (действие) – имя (номинация)

знаменовати (действие) – знамя (номинация)

значити (действие) – знак (номинация)

Понятие как логическая категория, выраженная именем, развивалось на основе внутреннего изменения значений глагольной формы – как отражение определенного умственного действия, в данном случае связанного с познанием мира: исторически развитие мысли в суждении предшествует фиксации понятия в термине. С.Н. Булгаков прав в своем высказывании.

Последовательные этапы переключения соответствующего познавательного процесса на понятие определить весьма затруднительно. Вполне возможно, что они связаны с некоторыми грамматическими изменениями, например, с грамматикализацией глагольных приставок (на различие в значении глагольных основ в зависимости от характера приставки указывают все славянские языки). Обозначать и означать могут совпадать в общем отвлеченном значении ‘иметь значение’, однако такое значение является вторичным для обоих глаголов. Грамматические и семантические характеристики слов обратным образом связаны и несомненно влияли друг на друга в процессе развития новых значений слов. В русских народных говорах слово знак также сохраняет множество своих конкретных значений, которые мы должны принять за исходные значения (см.: [Даль 1956, т. 1, с. 687]). Семантическому варьированию в этом смысле нет пределов, потому что слово знак, закрепившись в русском языке наряду с более известным до того словом знамя, обслуживает бесконечно разнообразные и весьма конкретные явления быта, которые все можно передать с помощью синкретичного (многозначного?) по существу корня знати (общая «внутренняя форма» обоих слов, и знамя, и знак).

111

Вообще, следует отметить и то, что в последовательности семантических переходов значения ‘знак’ от одной лексемы к другой возникает некая неопределенность терминологии, становится возможным использование других, близких по смыслу слов; на этой почве может даже возникнуть частичная синонимия. Но там, где возникает синонимия терминов, терминов собственно нет. Потому что нет и понятия, понятого как единственно верное сочетание его объема и содержания.

В древнерусском языке в момент перехода смысла ‘знак’ от слова имя к слову знамя наряду с древнеславянским словом имя и в тех же значениях употреблялись не только знаменье, но и знатьба, а несколько позже также слова указъ, разумъ и др. Так, в переводах XII в. «Пчелы» знаменье – это знак (лѣпа бо рѣчь велика знаменья доброумью являеть); слово знатьба в значении ‘след; признак’ встречается в Новгородской летописи под 1143 г., в Псковской летописи под 1404 г. (распухание железы у человека – знатьба чумы). И знаменье, и знатьба в значении ‘знак, признак’ хорошо сохранились в современных русских говорах, особенно северных. Все эти слова обозначают нечто, что зрительно выявлено и потому стало доступным непосредственному наблюдению. Того же значения и слова мѣта и указъ: ‘доказательство; пример; свидетельство; правило’ – т.е. все то, что может быть подтверждено конкретным и зримым доказательством. Для фиксации знака используется глагол знати, а не вѣдати, который содержит более глубокие и сущностные характеристики, связанные с познанием. Как раз то, что можно было познать, не нуждалось в эзотеричности ведения.

Следовательно, основное внимание до самого конца XIII в. обращается именно на смысл знака, выраженного словом, который складывается из значения и назначения, – эти два понятия еще не разделены в представлении средневекового человека. Значит только то, что для чего-то предназначено.

По этой причине довольно часто вместо слов имя или знаменье употребляется слово разумъ, ср. в Ипатьевской летописи под 1261 г. в рассказе о князе Василько:

Съ же великии князь Василько, акы от Бога посланъ бы на помочь гражаномъ, пода имъ хитростью разум; Константинъ же, стоя на заборолѣхъ города, усмотри умомъ разумъ, поданы ему от Василька.

Контекст двузначен: разумъ в данном случае соответствует греческому слову σκοπος ‘наблюдатель, разведчик’, ‘цель’, которое русский эквивалент отчасти и передает. Но здесь содержится и новый смысл.

Св. Матхаузерова [1976, с. 33] заметила, что уже Константин-Кирилл различал смысл слов разумъ и глаголъ, соответственно как ‘значение’ и ‘слово’. Ср. в «Повести временных лет» под 998 г.:

Послѣте ны учителя, иже ны могуть сказати книжная словеса и разумъ ихъ,

где разумъ, конечно, это ‘смысл’, а не ‘значение’.

По средневековым представлениям знак – это совокупность значений не только одного слова (одно слово не составляет знака), но всех семантически близких слов (в отношении к термину «знак» они только что перечислены), и все эти значения на основе парадигматически осознаваемых отношений между ними как бы складываются друг с другом по принципу мозаики, совместно составляя co-значения одного слова, тем самым воссоздаваемого как сущность всего представленного ряда слов. Каждое из слов любой данной группы раскрывается лишь в определенном, ему предназначенном контексте и только в четко осознаваемой системе его собственных отношений и связей, например – только в пределах известного жанра, или в ограниченном типе высказываний, или в традиционно используемых цитатах и т.п. В этом-то и заключаются сегодня трудность понимания и истолкования средневекового текста: в современном восприятии почти каждое слово – старое слово русского языка – оказывается многозначным, а в средневековом обиходе любое слово синкретично и раскрывается только в своем словесном окружении – «многозначность» древнерусского слова создается системой всех наличных лексем данного «синонимического ряда», и тогда нам кажется, что в древнерусском языке тоже существовала полисемия. На самом деле в эпоху Средневековья много-значность системна по другим принципам – как много-словность. Именно это позволяло сохранять семантический синкретизм каждого отдельного словесного знака. Происходило же это благодаря другому принципу – принципу организации текста: текст контекстен, он формуется из словесных формул, представляющих собою форму воплощения смысла. Форма формулы соответствует синкретизму словесного знака, который актуализирует частные значения из смысла целого. Если угодно, это и есть механизм воссоздания символа в деятельности мысли и в действительности текста. Подобная – отраженного типа – семантика средневековых словесных знаков оказывалась чрезвычайно удачным средством для построения символов, что мы и увидим в дальнейшем изложении.

Иначе говоря, мы не осознаем весь глубинный смысл слова знакъ, если одновременно с его изучением не рассмотрим контекстных «значений» слов имя, знамя, разумъ, указъ, глаголъ, слово и под. Глаголъ в известных нам контекстах не противопоставлен разуму, поскольку в тех же сочетаниях (например, в сочинениях Иоанна Экзарха) глаголъ соотносится не со словом разумъ, а со словом гласъ (гласы нагы); следовательно, в полном соответствии со средневековым пониманием знака, например, у св. Августина, мы можем говорить о том, что глагол есть единство гласа и разума, а при таком толковании разумъ есть ‘означаемое’ – категория более широкая, чем ‘значение’. Это скорее содержание, т.е. смысл, в котором сплетены и обозначающее, и обозначаемое, т.е. знак и представление о вещи совмещены как нечто общее. Таково именно понимание о вещи (референте) со стороны самого референта: замещение словом представления о вещи – и есть принцип символизации, а тем самым и сакрализации «вещи». Такая позиция и описана как номиналистическая.

112

Нерасчлененность понятия (представления) и слова связана с семантическим синкретизмом слов, передающих это понятие. Термин как таковой еще не сформирован и в семантико-понятийных действиях древнерусской эпохи еще только намечен – условным отнесением к подобному. Синкретизм значений, присущий почти каждому слову, отражает нерасчлененность – в понятии, представлении – самой «вещи» (особенно слов отвлеченного значения). Это ограничивало возможности вербального мышления, но вместе с тем семантический синкретизм словесного знака способствовал развитию специфически средневековых форм познания – посредством слова и художественного символа, во всей образной полноте его представлений о сущности вещи. Знак для средневекового человека – всегда символ, т.е. сокращенное и условное изображение какого-то (например, ритуального) действия или предмета. Именно поэтому подобный символ еще не знак в современном смысле слова, а всего лишь знаменье или знамя (каковыми они и признаются). Поэтическое отношение к объекту познания, образно-чувственные представления о смысле и содержании явлений еще как бы отстраняют сознание человека от точности и строгости логического понятия. Вынужденный пользоваться сугубо «чувственным» аппаратом по-знания, этот человек стремится осо-знать не поверхностно-материальное, но именно отвлеченно-сущностное. Тогда ему на помощь приходил символ. За реальностью слова и вещи человек прозирал понятие, поскольку, как ясно из признаков концептуального квадрата, наложение символа на образ и создает своего рода понятие: теперь через референт символа слово знаменует и денотат образа.

Итак, перенесение конкретного значения ‘мета’, ‘признак’ со слова имя на слово знамя сопровождалось некоторым отвлечением понятия о признаке от конкретности данного знака, особым вниманием к семантической стороне дела – к значению, к разуму слова. Всегда это было связано не с простым именованием, т.е. не со случайным обозначением по любому признаку, а с необходимостью знать смысл такого именования, раскрыть свойства предмета.

В продолжение перехода от слова знамя к слову знакъ лексические варианты возникали, по-видимому, в таком же множестве, как и в момент перехода концепта от формы слова имя к форме слова знамя, и часто оказывались случайными заменами тех слов, которые становились опорной частью формирующегося понятия. Сама логика развития понятия, которая требовала гиперонимически родового на общем фоне множественных видовых (гипонимов), в конечном счете препятствовала уклонениям семантики в сторону, так что окказионализмы старорусского языка, составлявшие лексический кортеж слову знакъ, остались в стороне и не сохранились до нашего времени. Когда образуется научный термин в его законченно гиперонимичном варианте, частного значения гипонимы оказываются ненужными.

113

Теперь можно указать на отличия в содержании рассмотренных здесь трех слов, на то, как они понимались в Средние века и каким образом они передавали один другому общее для них всех значение ‘знак-признак’.

В ряду имя – знамя – знак определенным образом связаны два первых (общностью древней основы, т.е. формально как принадлежащие к одному и тому же классу вещей) и два последних (общностью корня, т.е. семантически, концептом). С течением времени основное внимание переносится с формы термина (основное свойство древних синкрет) на его семантику: рождается новое понятие, которое требует адекватного выражения лексическими средствами. Теперь важно обозначить уже не отношение знака к знанию, что в каждом конкретном случае передается с помощью некорневых морфем, и даже не содержание слова, потому что содержание стало признаком понятия – содержательной формы концепта, а не признаком словесного знака. Теперь важно обозначить узколексическое значение слова. В этимологическом смысле изменение содержания понятия при замене слов имя – знамя – знак можно понять как последовательную смену мыслительных действий, связанных с процессом познания: судя по внутренней форме всех этих слов, объект соответственно представал сначала как ‘схваченное (сознанием)’, затем как ‘познаваемое’ и, наконец, как вполне ‘известное’. Эти ступени переосмысления термина соотносятся с известными нам этапами познания: ощущение в имени – представление в знамени – понятие в знаке.

Поскольку термин знамя был связан с этапом представления как основной формы познания и соответствовал средневековой религиозной идеологии с символическим ее мировоззрением и литературой, то и возникало множество видовых терминов слов, обслуживавших различные частные сферы творческой деятельности человека (образъ, видъ, ликъ, идея и т.п.). Многие из них заимствованы или калькированы на основе греческих слов; более развитая византийская культура была проводником и новых форм познания, и новых обозначений. Такова еще одна причина, затрудняющая изучение терминологических значений наших слов на фоне «обычной» лексики или явления.

114

В отличие от этой неопределенности имени, слово знамя передает чистый образ, отражающий определенный круг представлений, которые нацелены на характеристику путем обозначения функций, но уже не качеств как «меток» вещи или явления. Что же касается обозначения знака, то оно существует как бы само по себе, а не в качестве эквивалента вещи-явления (подобно слову имя) и не как отражение его образа (подобно слову знамя), но обязательно в системе отношений к эквивалентным единицам одной и той же структуры. В семантическом отношении это значит, что имя = знак имеет содержание, знамя = знак имеет смысл, а знак = знак характеризуется значением. В последовательном удалении от конкретности вещи-явления к абстрактному понятию происходит и все большее отвлечение от частностей временных качеств, и усиление системности знаков как самостоятельной ценности мира познания.

Имен могло быть много, в том числе и у одной вещи или у одного и того же лица, что позволяло в разные моменты бытия именовать частное, ускользающее неуловимое качество как специальную характеристику вещи или явления. В отличие от этого знамя уже не индивидуально, оно отражает какие-то коллективные, в известной мере отвлеченные признаки и служит знаком собственности. Знамя могло быть и индивидуальным, и родовым, соединяя в себе признаки случайные и устойчивые. Знак же всегда индивидуален и единичен. Имя и есть вещь,

«имя – есть покоящийся мир»

наоборот, знамя дается, его знают, с его помощью узнают, с его помощью познают. В этих оттенках содержится важное отличие в понимании «теории знака» в разные периоды развития духовной культуры. Происходило не только постепенное, если можно так выразиться, «усушение» знака, но и его освобождение от воли и чувств отдельного человека. Теперь знают уже не в старом смысле ‘ведают сокровенное’, а узнают как хорошо знакомое. Внутренняя зависимость представления (как сказал бы Потебня) знамени и знака от действия, выраженного в глаголе знати, подсказывает, что и перенос терминологических значений со слова знамя на слово знак связан с изменением значения таких слов, как вѣдати, сказати и мн. др., которое в русском языке завершается к концу XVII в.

На всех этапах развития концепта в оболочке различных слов замена лексемы для выражения знака может быть представлена как скачок развития мысли, потому что развитие языка как направленное развертывание первоначально заданных смыслов служит для развития форм мысли. Без изменения слова и без последовательных замен лексемами, лишь отчасти совпадающими по исходному смыслу, трудно было бы фиксировать в сознании сдвиги, связанные с формированием нового для культуры понятия. Происходит постоянное перенесение внимания с одной стороны понятия на другую, с одних его признаков на другие, и т.д. Понятие как уже воплощенный концепт не заменяется, а оттачивается с помощью тех лексических средств, которые к данному времени уже готовы в системе самого языка.

Еще раз убедимся, что С.Н. Булгаков прав – но до каких пределов он прав? Идея отвлеченного понятия действительно отрабатывается в глагольной форме путем предикативного усилия мысли и потом, возможно, на основе семантического переноса (μετα-φορα). Но действительно ли эта идея и рождается в недрах глагольной основы, или это только форма воплощения уже готового концепта, настоятельно требующего такой формы?

115

В других терминах и, как кажется, изученный с другими целями, тот же путь развития знака (не развитие идеи знака) находим в работе Н.Д. Арутюновой [1980]. Развитие знака представлено здесь как три этапа формирования идентифицирующего (понятийного) значения в соответствии с тремя этапами познания предметного мира:

1) их вычленение,

2) отождествление и

3) классификация.

Вычленение связано с отделением предметного мира от идеального (в нашей терминологии и в описанной последовательности семантического развития это этап вещи), отождествление как взаимодействие явлений, идентифицирующих имя с признаковым словом (у нас – этап слова), а классификация как сведение предметов в классы разного состава и объема через посредство уже «зрелого» слова (у нас – этап идеи). Если такое сопоставление мнений справедливо, можно сказать, что логическая процедура идентификации на синхронном уровне совпадает с историческими этапами развития знака в связи с переосмыслением его структуры, функции и смысла.

В русском языковом сознании вычленение было связано с актуализацией знака-имени – это процесс ментализации (происходил до конца XIV в.); отождествление проходило при активном действии знака-знамени – это процесс идеации (завершился в конце XVII в.); классификация осуществлялась (и осуществляется) с помощью знака, понятого именно как знак – это процесс идентификации. О них и пойдет речь в дальнейшем.

Но сначала уточним понятие образного значения.