Диалектика теряет всякий смысл, если нет смысла Логоса, который должен победить в диалектическом развитии.
Развертывание смысла из точки концепта в смысловом пространстве трех измерений содержательной формы (образ – понятие – символ) создает силовое поле семантического треугольника, и на каждом уровне экспликации концептуального «зерна» происходит его оплотнение в явленность слова, идеи и вещи. Одновременно изменяется точка зрения на каждый компонент семантического треугольника: это определяется преобразованием внутренней структуры концептуального квадрата. Внешнее оформляется как реализация внутреннего смысла. Постоянные качественные изменения и структуры концептуального квадрата, и функции семантического треугольника требуют каждый раз нового имени.
Сейчас нам следует рассмотреть исходный синкретизм имени, изменение его качества и те понятия (и термины), посредством которых происходило его познание. Сам процесс познания, рефлексия о слове, требует особого изложения, к которому мы перейдем впоследствии.
На строго логическом уровне понятие семантического синкретизма трудно определить и почти невозможно обосновать – по той же причине, по какой эта задача затруднительна и в отношении к самому концепту. Синкретизм, понимаемый как «нерасчлененность», свойствен мифологическому сознанию, представляющему «вещь» как целостность со всеми ее атрибутами и функциями, включая также и «имя» вещи как ее сущность. Поэтому аналитическая процедура определения вида через род, свойственная научному познанию, тут мало чем поможет. С другой стороны, элементы мифологического сознания присущи и современному – бытовому – сознанию, философы говорят даже о «мировоззренческом синкретизме», восходящем к «двоеверию» средневековой русской культуры [Мильков 1986, с. 27]. В действительности же компонентов духовной культуры всегда было больше двух, и это верно даже в отношении к славянскому язычеству: в культурном обиходе средневековых славян имелись не только собственно славянские, но и вынесенные из античных источников элементы того же язычества, хотя и представленные в другой форме.
Тем не менее как диалектическая противоположность одинаково маркированных духовных сил и язычество, и христианство стали равно релевантными в культуре проявлениями мифологического сознания Древней Руси, а им обоим была присуща чисто синкретическая мыслительная традиция.
Это был, безусловно, семантический синкретизм, поскольку каждый словесный знак одновременно и был воплощен в соответствующей данному контексту форме, т.е. выполнял известную функцию, определяясь данным действием, и был связан с конкретной ситуацией речи. Причина семантической нерасчлененности слова-символа-реакции заключается в первичной форме существования словесного знака – он действует в устноречевой традиции. Это система, во-первых, чисто «слуховая», не «зрительная», как в формах письменной речи, и, во-вторых, она привязана к диалогу. Содержательная сторона подобного синкретизма определяется характером древнерусского слова и его основными признаками, которые требуют самостоятельного рассмотрения (об этом ниже). Это даже не лексема в современном значении термина, а именно – логос.
Остатки подобного восприятия слова как «знака знака» (развернутого знака, т.е. символа) – это словесные образы, хотя символическое наполнение словесного знака также вполне вероятно. Встречаются такие проявления старого семантического синкретизма, как энантиосемия или устремленность языковой системы к образованию гиперонимов путем устранения гипонимов естественной (не обработанной литературно) речи. О функциональной связи между символом и гиперонимом мы уже говорили (пп. 85 и 86).
Имплицитно в любом слове современного языка, особенно у глаголов или прилагательных, мы находим семантическую реакцию на энантиосемию. Оказывается, на протяжении довольно длительного времени воспринимаемые ныне синонимами слова зеркальным образом переменили свои основные значения на прямо противоположные; так, взаимно изменились значения слов типа твердый – крепкий, ясный – быстрый, легкий – пустой и под. Со временем они либо вступили в гипонимо-гиперонимические отношения на метонимической основе, либо уточнили свои основные значения, калькируя заимствованные термины. Ср., с одной стороны, противопоставление любопытный (объект) – любознательный, которое разрушается путем обобщения прилагательного любопытный в обоих смыслах: «любопытная мысль», но и «любопытный ученый» – одновременно и субъект, и объект научного наблюдения (гипаллага). С другой стороны, синкретизм прилагательных типа страшный (‘пугающий’ и ‘устрашенный’) дифференцируется посредством включения в словообразовательные модели: страшный и страшливый. Крупа представляет собою мельчайше дробленное зерно, а крупица и вовсе мала, и оба слова сохраняют исходное значение корня, не оставшееся в определении крупный. Замечательной особенностью древнего слова святой была амбивалентность его семантики: это определение одновременно обозначало и святое, и освященное, так что древнерусские употребления этого слова с самого начала имели в себе содержательный символ.
По существу, каждое определение-прилагательное в древнерусском языке именно таково, и понятно, почему это именно так. В границах средневековой культуры эпитет одновременно, иногда в одном тексте, исполнял почти все, свойственные ему по рангу десигната, функции. Он извлекал типичный признак из символа, он уточнял реальный признак у понятия, и он, наконец, создавал идеальный признак образа (что, правда, случилось уже на исходе Средневековья). Взаимные перемаркировки смысла, происходившие в Новое время, объясняются как раз тем, что в условиях «понятийного мышления» ускользающая двузначность эпитета – как признака реального и признака типичного – казалась тягостной и устранялась в определенных контекстах. Говоря о твердости духа, имели в виду крепость тела, а упоминая крепость городских стен, предполагали твердость их кладки. Все эпитеты «Слова о полку Игореве» именно таковы, их метафоричность скрывается в сокровенной двузначности символа. То же самое относится к любому прилагательному старого и современного языка, не говоря уж о вполне философском представлении о единстве субъект-объектного мира, согласно которому в процессе познания любопытный предмет и любопытный наблюдатель составляют одно целое. На основе последующего, всегда контекстно оправданного развития переносных значений, исходный синкретизм корня разрушается, так что на этом примере – с эпитетами – мы видим как бы обратное движение смысла: не приращение смысла, как в движении концепта по содержательным формам его воплощения, а, напротив, уточнение смысла путем специализации признаков.
По-видимому, в каждой культуре всегда существует конечный список действующих семантических синкрет, которые и составляют концептуальное ядро данной культуры. Это можно предполагать в соотношении порядков «субъект – объект», «внутреннее – внешнее», «часть – целое», «субстанция – признак» и пр., т.е. в соотношениях, обычно представленных в языке на метонимической основе, поскольку именно объем понятия в таком случае определяет выбор оппозитов, встраиваемых в подобные коррелятивные цепи соответствий. Не боясь упреков в преувеличении, можно сказать, что метонимическая цельность современного русского слова является столь же древним остатком его синкретизма, как и описанные уже энантиосемия и тенденция к гиперонимизации.
Таким образом, синкретизм словесного знака есть естественное его свойство, поскольку всякий словесный знак на любом уровне его предъявления – это символ, который требует истолкования. «Единое комплексное значение» древнерусского слова подчеркивают все специалисты по исторической лексикологии, начиная с Б.А. Ларина [Ковтун 1971]. Исторически происходила постоянная перемаркировка языковых форм с целью эксплицировать и фиксировать в слове ту или иную, по возможности только одну, сторону знака-символа. Оставаясь одним и тем же словом, т.е. знаком с постоянным означающим, оно неустанно изменяет свой «смысл», под давлением ли контекста (семантическая компрессия) или в связи с изменением семантики смежных словесных знаков. Текст создает для знака контекст, а референт – постоянно изменяющийся подтекст. Возникает неисчезающее семантическое напряжение в слове-знаке между синтагмой-текстом и парадигмой-системой. Символ одновременно отзывается и на изменения в культуре, и на категориальные преобразования в языке. Понять формально логически этот процесс невозможно, он выходит за пределы двухмерных логических и трехмерных содержательных связей. Здесь никогда не возникает тождество по формуле A=A. Диалектические противоречия, возникающие, например, между языком-системой и речью-текстом, «снимают» с семантики символа только те смысловые оттенки, которые оказываются релевантными в данный момент развития системы, тогда «смысл» синкреты и материализуется в «значении» слова.
Самым ярким воплощением «вданныймоментснятого» значения опять-таки является эпитет, хотя, скорее всего, имеет значение общий принцип производности, так что всякое производное слово в момент образования фиксирует сначала только одно-единственное значение, почему-либо важное для данной системы. Историческое словообразование есть, безусловно, важная сторона описываемого процесса наращения новых форм в связи с возникшей необходимостью в специализации «значений» на основе общего для всех них «смысла».
Из сказанного следует, что вторая причина реального существования семантического синкретизма состоит в отношении словесного знака-символа к его референту – независимо от того, каким образом подобную относительность объяснять: субъективно как формы сознания, или как существующую объективно. Возможны несколько объяснений, которые в разное время и выставлены. Это отношение отвечает слитности чувственных восприятий, выражаемых с помощью одних и тех же слов (А.Н. Веселовский), или же есть «единство предметной основы различных качеств», которое и «определяет синкретизм значений в определении-эпитете» [Кацнельсон 1986, с. 92]. Справедливо сказано:
«Раз вещь вообще есть, она имеет какой-то смысл»,
т.е. являет свою сущность – «живой синтез», который может быть вскрыт диалектически [Лосев 1995, с. 7].
Все это отражено и в терминах, основанных, правда, на внутренней форме слов различных языков, ср. греч. συν-κρετισμος ‘соединение, объединение’ и лат. con-cretus ‘густой, уплотненный’, т.е. реально представленный. Синкрета проявляется лишь в конкретном контексте, из суммы заданных смыслов выявляя единственно точное в данном контексте значение.
С семиотической точки зрения синкретизм предполагает экви-полентное соотношение синкрет, поскольку все символы данной культуры равно-значны. Только конкретное, контекстное значение символа может входить в логически строгие привативные оппозиции по заданному различительному признаку. И этим также различается слово в различных его содержательных формах. Привативность связана с понятием, а эквиполентность – с символом; на долю образа остается градуальность, именно градуальные оппозиции и оказываются самыми предпочтительными при восприятии слова как образа (см. описание этих соотношений во второй части книги). Здесь также приходится предупреждать об опасности смешения разных уровней описания предмета. Так, выстраивая очередную свою «систему», структуралист рискует остаться на уровне схемы, присущей ему, и только ему, как познающему субъекту. Мнение же, от кого бы оно ни исходило, всегда вызывает co-мнение. Система становится формой, за которой скрывается сущее, все глубже уходящее от субъекта в синкрету смысла.
Между прочим, сказанным уясняются различные определения «значения» и «смысла», к которым мы все время возвращаемся. В отличие от реалиста современный концептуалист
«понимает их не как одинаково объективные категории, а как социальное значение и личностный (т.е. субъективный. – В.К.) смысл»
Это уже крайняя позиция устранения или даже разрушения исходного семантического синкретизма, заложенного в словесном знаке.
Прежде чем дать окончательное определение синкреты, воспользуемся приемом, испытанным в таких случаях. Приведем пример и выявим в нем относящиеся к искомому определению признаки.
В Средние века воплощение синкреты есть только имя в собственном контексте. Представление о таком имени даст любой древнерусский текст. Возьмем первую фразу одного из поучений Иоанна Златоуста по тексту «Измарагда» (сборник XIV в.), перенесенную и в русский «Домострой» как особо важную:
НАДОБѢТЬ ВСЯКУ ЧЕЛОВѢКУ ЧИСТО ЖИТИ.
В древнерусском языке все модальности – глагольного происхождения, они постоянно преобразуются в контексте, иногда переходя в свою противоположность как в форме, так и в значении. Это естественно, поскольку модальности контекстны, а контексты изменяются. Результаты последующих преобразований исконно синкретической формы надобѣть показывают направление в специализации смысла (фиксации значений), в данном случае стяжение в наречие, ср.: надобѣтъ – надобѣ – надо // нужно.
Семантика глагольной формы фиксирована в данном тексте, но уже одно то, что употреблена именно эта форма, это слово, а не достоить, надлежить, довълееть или другие близкозначные, подчеркивает значение глагольной формы, исходящей из синкретического смысла его корня: доба – ‘время, пора’, т.е. срок, удобный для совершения описываемого действия. Местоимение всяку синкретично по определению, здесь оно одно заменяет цепочку в принципе возможных усилительных форм: и всякий, и всегда, и везде. Вполне вероятны контексты, когда в художественных целях оказывается необходимым развернуть – аналитически представить – всю эту последовательность усилительных слов, что, действительно, и случается (весь стиль «плетения словес» основан на подобном принципе развертывания символа-синкреты до аналитически представленных co-значений данного смысла). Для нашего случая годится пример использования указанной цепочки усилительных слов, извлеченный из славянского перевода толкований Афанасия Александрийского на Псалтирь. В одном тексте всяку эксплицировано следующим перечислительным рядом: всякому… етеру… всегда… Синкретизм идеи раскрыт в дискурсе высказывания. Смысл синкреты порождает значение текста.
В тексте речь идет о человеке, подчеркивается его единственность и даже уникальность (не люди, не народ и т.п.), хотя и само по себе это слово в своем семантическом синкретизме уже выражает идею избранной единственности, что позднее и реализовалось в построении парадигмы я – человек, мы – люди, с устранением форм типа чловѣци при обозначении личности. Синкретизм символического обозначения обусловил последующие грамматические распределения форм. Прилагательное чисто в этом тексте – наиболее общее по значению слово, оно обозначает амбивалентный признак, к тому же и выраженный энантиосемично. В зависимости от контекста речь может идти о духовной или физической чистоте; «жити чисто» значило жить сердечно, достойно, по-божески и т.п. Синкретизм определения подчеркивается и следующим за ним глаголом.
Выбор глагола жити также не является случайным – не быти, не существовати или как-то еще. Употреблен именно глагол, а не имя существительное, выбор глагольной формы подчеркивает активность существа в развитии, в действии, в исполнении предначертанного, хотя сам по себе глагол корнем (своим смыслом) соотносится с целым рядом имен, т.е. опять-таки символически (заменяя одну форму представления другою и предполагая третью), говорит и о жив-оте (биологическая форма жизни), и о жит-ии (социальная форма жизни), и о жи-зни (духовная форма жизни), см. п. 81.
Заметим, что во всех случаях возможность говорить об исходном синкретизме определенного слова (независимо от частеречной его принадлежности) мы получаем только потому, что по отношению к нашему времени синкретизм оказался разрушенным, и многозначность одного слова или множество производных, вобравших в себя различные значения исходно синкретичного корня, материально, предметно представляют нам разнообразие значений, сводимых в общий для них всех смысл. Понять мы можем только «задним умом», да и то лишь потому, что сам язык, отзываясь на развитие мысли, преобразовывал с-мысл исходных синкрет-символов. Но понять – значит охватить понятием, всего лишь понятием, только понятием. Следует ли из этого, что в нем одном и просвечивает мысль?
Все же в конкретном контексте, как показывает наш пример, степень экспликации значения для разных компонентов текста остается различной. Для глагола важно предпочтение именно этого из ряда возможных синонимов, у имени синонимов нет; глагол сохраняет своего рода многозначность (многоименность), имя существительное всегда максимально близко к некоему общему смыслу. Прономинализация всегда сохраняет за словом свойства синкретизма, но само имя остается основным элементом семантической экспликации в тексте. Смысл текста при всей его (намеренно) неопределенной неоднозначности является производным от семантического синкретизма составляющих его слов, и прежде всего – имен. Отсюда проистекают и художественная образность цельного текста, и символическая обобщенность его содержания. Но все древнерусские тексты, даже переведенные с греческого или латинского (меньше), именно таковы. В них одновременно присутствует и образность выражения, и разлитая по тексту символичность, и – меньше всего – понятие о сказанном. Сложность восприятия подобных текстов – в непривычной для нас установке: в них зашифровано знание об объекте, который на самом деле еще непонятен или вообще неизвестен. В цепочке славянских слов, семантически близких оригинальному (греческому) тексту, выявляется значение каждого отдельного слова, исходя из общего их смысла и согласно общей перспективе текста. Движение в восприятии смысла идет от целого к составным его частям – словам, как аналитическое разложение смысла на значения. Неустанная эта работа осуществляется в каждом отдельном фрагменте текста – путем установления неустойчивых поначалу связей между сокровенными смыслами исходных синкрет в общей их сочетаемости – здесь и теперь, сейчас и навечно.
Взглянем на ту же проблему с точки зрения современного исследователя, который пытается установить смысловое ядро какого-то имени, скажем, слова брат. Относительно этого слова одни говорят, что исходно в нем содержится термин родства, слово отражает древние семейные отношения; другие утверждают, что здесь заключен социальный термин; третьи уверяют, что слово содержит термин, выражающий отношения дружбы и взаимности. В историческом словаре мы, действительно, отыщем все указанные значения слова:
1) ‘брат’ // ‘род-ственник в одинаковой степени родства к общему предку’;
2) ‘собрат’ (‘равный в каком-либо отношении’) // ‘различные степени старшинства среди князей’ (которые часто и на самом деле были родными или сводными братьями);
3) ‘монах’ (в отношении к другим братьям по обители или по вере);
4) ‘ближний’.
Судя по этим co-значениям, в исходном распределении это слово-знак представало неопределенно синкретично, выражая одновременно
а) близость,
б) отношение или
в) родство.
Поставленное в определенный контекст, слово реализовывало одно из возможных своих значений, но лишь поскольку такое значение не противоречило смыслу синкреты – золотого запаса семантики знака. Не предупреждая того, о чем речь впереди, заметим, что именно таково и было представление позднеантичного мудреца о доступном знанию:
«Основание их единства – отсутствие различий»
Порог различий – синкретизм другого словесного знака, с которым вступает в семантические отношения данный знак.
На уровне современных нам понятий одно и то же слово брат переводится одним из приведенных значений; ведь тогда, когда слово возникало, сам брат (кровный – это родство) реально был и родственником, и близким, и соплеменником, и собратом, в определенной социальной степени старшинства – родной, и сводный, и названый сразу. При всех номинациях референт неизменен: это один и тот же человек. Но могут быть – различные люди. Или – другие времена. Изменяется не денотат (отношение понятия к человеку), изменяется соотношение между разными референтами, с развитием человеческих связей в обществе. Текст перекрывается контекстом – тем, что можно было бы назвать воплощением символа.
Из простого примера – концепта [брат] (а число их равно числу слов-символов в лексиконе) ясно, что в процессе развития языка и текста изменялось не значение слова, т.е. не отношение знака к понятию, изменялся социальный и культурный контекст: уровни, стиль и характер жизни, – причем изменялись они в действии, в становлении новых отношений, которые по-прежнему обслуживались все теми же словами. Характерно, что преобразование культурного фона постоянно требовало специализации значений, однако специализация семантическая не распространяется на все без исключения формы слова, и это помогает нам формально вычленить семантические компоненты уже состоявшейся дифференциации. В данном случае при общности символа, данного в форме единственного числа (брат), возможна семантическая дифференциация в формах множественного числа, там, где идея символа уже исчезает, и на первый план выходит необходимость обозначить конкретные лица и вещи; смысл синкреты может раскладываться на множественность значений, ср.: в именительном множественного числа – брати, браты, братие, братия… братцы…
Отсюда вывод: в нашем понимании, исходящем из генезиса и функции слова, синкрета есть сложное понятие, функционально представленное как образ и воплощенное в символе (точнее, в словесном знаке). Синкретизм – это нерасчлененность содержательных форм слова, понимаемая как явленность концепта. Не аналитическое представление образа, понятия или символа или всех их в общей структуре концептуального квадрата (современное представление), а именно нерасчлененность форм концепта, принятая за сам концепт (за идею).
Но ведь понятие как представление присуще и современному обыденному сознанию: то, что для одного понятие, то для другого просто образ, еще и не всегда выразительный. По-видимому, синкретизм языкового знака существует объективно как выражение определенной формы сознания и является универсальным его свойством. Один и тот же символ может восприниматься и как образное представление, и как производное от него терминологизированное понятие. Одно другому не противоречит и в различных ситуациях проявляется по-разному. Однако сама возможность для словесного знака обслуживать сразу несколько уровней познающего сознания не доказывает ли, обратным образом, смысловой синкретичности этого знака?
Мы все время говорим о семантическом синкретизме. Синкретизма формы, по-видимому, не существует в принципе – или это явление иначе называется. Совпадение значений рода, числа, падежа и типа склонения в одной общей флексии -омь творительного падежа единственного числа мужского рода первого склонения – это все тот же синкретизм значений. То, что мы называем синкретизмом падежной формы, всего лишь перемаркировка форм, возникающая в целях наилучшей специализации конкретных значений грамматической формы. Они по-прежнему различаются в контексте, отсюда и их сходство с семантическим синкретизмом, который также опознается по контекстам. В современном произношении русской флексии презенса звó[н’ьт] совмещены формы третьего лица единственного и множественного чисел, а также различное ненормативное произношение типа звóнит, звóнят, звóнют и под. Фонологически, на сущностном уровне, образуется изолированная позиция, не проверяемая в устном воспроизведении словоформ (если сравнивать их со старым произношением под ударением: звонúт и звонят). «Совпадение» диалектных форм от горы, к горы, о горы также не создает синкретизма форм, поскольку предлог функционально заменяет флексию и не разрушает исходную парадигму склонения; здесь всего лишь снимается избыточность формальных средств языка, и переход к аналитизму не создает синкретичной формы. В том-то и дело, что синкретизм не создается. Синкретизм дан. Синкретизм есть.
Каждый раз конкретный символ отражает системные (смысловые) отношения в точном соответствии с точкой зрения своего времени, но независимо от реальной связи объективно существующих оппозитов. Синкретизм онтологичен и в своих проявлениях связан с маркированным членом оппозиции. Синкретизм вообще является универсальной характеристикой маркированного значения, это своего рода морфологический коррелят фонологической нейтрализации. Между прочим, лексикализуются, фиксируя одно из специальных своих значений, только маркированные, а следовательно, и синкретичные по смыслу морфологические формы [Шупбах 1984]. Сами по себе не имея семантической ценности, фонемные единицы не создают никакого синкретизма: таков крайний случай, доказывающий отсутствие синкретизма формы.
Чтобы не усложнять изложения, не привлекаем здесь философские аргументы в пользу реальности (онтологичности) синкреты-смысла при конвенциональности и вторичности ее использования как значения (во всяком контексте). По той же причине не обсуждаются идеи Bedeutung и Sinn у Г. Фреге или соотношения смысла лексической системы со значением отдельных лексем у Трира и т.п. Все такие отсылки и сближения только приблизительно относятся к нашей теме, хотя и подтверждают, что понимание синкретизма языкового символа – это основная идея современной теоретической лингвистики.
С философской точки зрения, следовательно, имеет место интуитивно феноменологическое восприятие общего символа, первоначальный этап его осознания. Чем отвлеченнее по смыслу слово кажется нам сегодня, тем оно ближе к синкрете и тем охотнее современное анализирующее сознание различным способом пытается специализировать и выделять его значения. Такая работа анализа в процессе познания и откладывает в словесном знаке именно то, что мы называем открытием, т.е. формулированием в слове-термине состоявшегося извлечения из семантической нераздельности синкреты-смысла еще одного конкретного значения.
Например, все древнейшие отглагольные имена одновременно имели значение действия, субъекта, объекта действия и результата этого действия, ср.: ровъ, ловъ, садъ и пр. Перед нами безусловно семантический синкретизм имени, который исторически устранялся последовательным наращением производных имен со специализированным значением: ловъ – ловъкъ, ловъ, ловитъва, ловище, уловъ, уловъка и под. Повидимому, каждое двоичное разделение прежней формы создавало возможность одновременно фиксировать два значения, из которых новое (т.е. представленное в новой форме) было маркированным как однозначное, ср. в нашем случае историческую последовательность выделения имен с их конкретными значениями: ровъ – действие рытье – качество ровьнъ – предмет ровьница ‘ров’; мовъ – действие мытье – качество мовьнъ – предмет мовьница ‘баня’ (или мовьня) и т.п. Оплотнение в предметности становится результатом выявления признака в действии и фиксации этого признака как признака различения. Параллельные ряды образований связаны с качеством имени. Это отглагольное имя, и потому возможно появление причастных форм: рытъ или мытъ – откуда и рытье, мытье; ср. старославянские причастные формы рыенъ, мовенъ с последующим образованием отпричастных типа умовение, ръвение. Столь древний тип деривации трудно подтвердить текстами и самостоятельно представленными словесными знаками, они попросту затерты последующими семантическими и формальными изменениями. Однако следы, остатки подобных раздвоений обнаруживаются в случайно сохранившихся средневековых памятниках. Ср. уникальную форму имени существительного жить при известных и сегодня жито, жица и пр. в старославянском тексте XI в., форму, которая исчезла просто потому, что прибавление суффикса превратило ее в слово житье.
Хорошо известно, что таким образом осуществляется познание нового – путем углубления в синкрету и порождением сети терминов, внутренней своей формой связанных с исходным корнем, носителем синкретического смысла. Форма актуализирует значение, выделенное из общего смысла. Вот почему не может существовать синкретизм формы: форма оформляет смысл, у нее иная функция. Форма помогает раскрытию смысла.
Исторически последовательно происходило снятие синкретизма у большинства имен – посредством специализации значений в производных именах. По существу, в этом и состоит «история слов». Например, семантический синкретизм в слове образъ распался на значения ряда производных, в том числе и с различием по форме множественного числа: образ / образы и образ / образа, но также образец и образчик; ср. еще постоянное увеличение производных при филиации значений у имени дѣва: девъка, девъчька, девица, девушка и под.; ликъ – лице – личина – личность… [Колесов 1986].
Общая семантическая доминанта сохраняется постоянно и тем самым способствует созданию словообразовательных парадигм [Николаев 1987], которые, в их совокупной цельности, по-прежнему являются своего рода собирательной синкретой. Сама последовательность снятия специальных значений с синкреты знаменательна.
Сначала это обычно происходит в узком контексте и предстает как чисто стилистическое варьирование, как бы поиск контекстного значения: «стиль» определяется окружением. Затем, под давлением общекультурного контекста в его отношении к референту, происходит семиотическое преобразование смысла в устойчивых границах значения слова, которое по видимости не изменилось. Наконец, в словообразовательных потенциях языковой системы возникает отдельное слово – по форме новое, представляющее собою всего лишь семантическую экспликацию одного из значений исходного смысла синкреты.
Образъ как синкрета общего смысла (‘вид; внешность; изображение; образец’ и т.п.) подвергается дифференцирующему воздействию со стороны определенного контекста, в результате чего может получать и формальные маркеры, например, в виде второстепенных для семантики грамматических форм множественного числа (различие значений в дифференциации форм образи, образы и образа), и, наконец, происходит выделение словесного знака для выражения самого резкого отличия в значениях, почему-либо важного для языка (образ и образец как самостоятельные словесные единицы). Вся история древнерусской и особенно старорусской лексической системы есть последовательный процесс расширения словесно, в виде отдельных знаков, оформленных понятий и образов, каждый из которых основан на конечном списке исходных синкрет-символов, ср. в нашем примере:
образъ –
1) ‘очертание, вид’ – впоследствии слово вид;
2) ‘подобие’, т.е. изображение (икона – образá);
3) ‘форма воплощения’ (способ, вид в отношении к роду), сохранилось именно как слово образ;
4) ‘образец, тип, прообраз’, что фиксировано в слове образец.
С лингвистической точки зрения следует размежевать этапы развития семантического синкретизма. Содержательным условием сохранения семантического синкретизма обычно признается связь с мифологическим сознанием [Готт, Землянский 1981, с. 54 – 56]. Но легко найти и другие основания. Нерасчлененно-целостное восприятие действительности увязано с генетической идеей происхождения и синтеза, тогда как современное, т.е. научное, направлено на анализ и интересуется функцией (важна цель, а не причина; будущее, а не прошедшее; важны различия, а не сходства и уж тем более не тождества). Являются ли эти два типа познания отражением последовательности в развитии сознания – сомнительно, поскольку диалектика цели / причины, субъекта / объекта, функции / стиля, образа / понятия и т.п. в словесном знаке предполагает непременное их диалектическое единство в развитии внутренних противоречий. Речь, таким образом, идет о предпочтении одной из сторон двуединого объекта в каждой данной культуре, в каждом отдельном языке, который только благодаря этому и предстает как самостоятельный национальный язык.
На истолковании семантического треугольника дадим предварительное объяснение основных этапов преобразования семантики в словесном знаке.
Синкретизм предполагает совпадение в сознании – слова (знака), понятия (представления) и предмета (вещи) в едином. Отсюда особая важность ощущения в восприятии эквиполентности как единственной возможности вполне сознательно противопоставить и тем самым осознать равнозначные, т.е. равно-ценные объекты. Мифологическое сознание, не столь уж и архаичное, как показывают многие действия наших современников, вытекает из подобного восприятия слова-символа, как знака на определенную реакцию. Форма далеко есть синкрета, выражающая (а не обозначающая) одновременно и пространство, и время, и условие, и любые иные значения в общем смысле имени – поскольку по происхождению своему это имя. Отдельное слово в старой речи – в одно и то же время, сразу, есть и речь, и фраза, и предложение, и лексема. Для мифологического сознания слово и есть вещь, а имя вещи – тоже вещь, которая свои смысл-ы проявляет только в контексте-образ-це, пре-образ-уя возможные оттенки мысл-и в знак-овые формы воплощения, т.е. в знач-ения. Но в то же время слово связано и с действием, в процессе совершения которого все предстает в сознании слитным образом, поскольку признак, качество, сущность и пр. еще не различаются по степеням отвлеченности от вещи или действия. Для синкреты существенны именно смыслы, а не индивидуальные значения и не системная, парадигматически представленная, значимость современного слова.
Средневековый этап постижения символа скорее всего отражает уже не мифологически синкретичное, а диффузное восприятие, основанное на представлении и образе, а не на непосредственном ощущении вещи, данной в восприятии. Вещь безусловно воспринимается как самостоятельно и отдельно существующая, но имя вещи, т.е. слово и понятие, еще не расчленены, и всегда ясна относительность вещи. Имя представляется более важным, чем сама вещь. Форма далекий при наличии и других – прежних – форм типа даль, далеко и пр. становится специализированной формой имени, выражающей только пространственные отношения. Противопоставления градуального ряда, отражающие постепенность перехода семантики по определенным признакам, возникают на основе выделенных сознанием признаков различения. Такое – символизирующее – средневековое сознание неоднократно описывалось в литературе. Основным содержанием этого процесса развития смысла в словесном знаке, отражающим подобный уровень сознания, становится словообразовательный процесс: новое значение, извлеченное из смысла корня, в стилистически маркированном контексте формально сосредоточено обязательно в новом же слове.
Многозначность современного слова определяется относительностью компонентов словесного знака: слово – вещь – понятие о вещи. Развиваются переносные значения слова, причем не только в отношении к объему понятия (метонимия), но и в отношении к его содержанию (метафора). Семантический синкретизм в современных условиях расколот реализовавшимися значениями смысла слова, которые теперь представлены наравне с исходным значением этого слова. Наполнение словесного знака переносными значениями – это процесс, прямо противоположный процессу экспликации коренных значений словесного знака как символа-синкреты, который был связан с образованием новых слов. Многозначность развивается как проявление аналитической установки сознания на дифференциацию различий, тогда как словообразовательный процесс учитывает не только различительные признаки, но и признаки сходства (в форме). Даже принцип образования многозначности совсем иной, чем принцип, действовавший в эпоху энергичного поступления в систему словообразовательных парадигм и типов – с XVI в. Синкретизм разрушался на основе градационных признаков различения и сходства, представленных в градуальной оппозиции, что позволяло создавать новые формы, которые не противоречили основному значению корня; многозначность образуется на принципе привативности, и притом в определенном стилистическом контексте, ср.: недалекий город – недалекий человек; зеленая поросль – зеленая молодежь, и т.п. Попарные противопоставления на основе системно заданного признака способны порождать бесконечную цепь контекстно обусловленных co-значений имени. В современном «негативном» сознании негация возможна и при отсутствии положительного оппозита, поскольку это допускается уже созданной системой противопоставления (ср. непыльная работа, нетоварный мужчина и пр. – отрицание воспринимается как положительный признак различения).
На основе четких привативных противопоставлений по нескольким дифференциальным признакам в сознании образуется своего рода «сеть» семантической парадигмы, в результате чего возникает (особенно при работе над словарными статьями) представление о полисемии. В действительности же здесь отражается иное изменение в системных отношениях: актуализируются потенциальные значения исконного смысла синкреты, в той мере, в какой они оказываются обусловленными вхождением слова в общую систему знаков данной культуры. Если в Средние века в качестве символа выступал каждый отдельный знак сам по себе, то сегодня принцип реализации синкреты совершенно иной: синкретична система в целом.
Таким образом, семантический синкретизм сохраняется в языке до тех пор, пока основной содержательной формой концепта является символ или образ – при сравнении цельных «вещей», а не отвлеченных от них их понятийных признаков; такой символ построен не на сравнении, а на уподоблении (не метафоричен, а метонимичен), в условиях актуальной и определяющей эквиполентной оппозиции.
Полисемию современного слова можно толковать различным образом.
Это может быть совокупность омонимичных знаков – в каждом формально выраженном словесном знаке только одно значение (А.А. Потебня; ср.: [Марков 1981]); такова, по-видимому, самая логичная интерпретация, исключающая проблему синкретизма в современном слове.
Полисемию можно понимать и как собственно многозначность, в традиционном смысле – это лексикографически удобная форма подачи семантики слова, хотя и не совсем корректная в отношении к объекту-символу.
Полисемию понимают также как обычный синкретизм слова-знака. Последнее является наиболее спорным толкованием, поскольку синкретизм предполагает ряд условий, которые в данном случае не соблюдены: энантиосемию словесного знака, отсутствие метафорических связей по сходству (они парадигматичны, а не синтагматичны), отсутствие известных степеней отвлеченности, особенно в отношении к признаку.
В целом различение семантической синкреты и многозначности слова ясно. Синкрета представляет денотат во всей его цельности, поскольку для синкреты как воплощения словесного знака объем понятия (предметного значения) важнее, чем его содержание. Многозначность же определяется по общей сумме признаков, тут важнее отметить содержание понятия, т.е. собственно значение.
Многозначность во многом – явление речи, тогда как синкрета есть сущность языка. Поскольку различные значения одного слова не вступают в противопоставление друг с другом в сильной для них позиции, они находятся в дополнительном распределении, подобно оттенкам одной фонемы. Мало сказать, что при этом изменяется само содержание понятия «денотат» – в средневековой концепции слова оно шире, чем сегодня; отсутствие строго взвешенного соотношения между денотатом и десигнатом, в той мере, как они выражены в словесном знаке, представляет содержательную форму средневекового слова отличной от современного представления о словесном знаке. Тогда за смыслом синкреты стоит не понятие, а образ, который при известных условиях своей реализации в тексте воссоздается как символ.
Сколько бы ни возникало контекстных «значений», в действиях синкреты все они равноценны, тогда как многозначность предполагает иерархию выявленных значений, и это уже действительно значения, а не экспликация единого смысла. Синкрета к тому же не допускает никаких коннотаций, отсюда проистекает отсутствие в прошлом co-значений типа диминутивных или пейоративных, тогда как полисемия основана на возможном их движении в границах словесного знака. Равнозначно эквиполентные оппозиции, в которые вступают синкреты, сменяются однозначно привативными оппозициями, свойственными словесным знакам с признаками многозначности. Другими словами, синкрета есть символ в составе синтагмы, тогда как многозначность, скорее всего, обслуживает образ. Но главное различие между синкретой и полисемией заключается в том, что многозначность – категория исторически обусловленная, она создается градуальным принципом средневековых семантических парадигм, обслуживавших символическое сознание эпохи Средневековья. Становление и развитие символа и возможно лишь при условии синкретического мировосприятия, отраженного в словесном знаке. Многозначность же становится средством аналитического дробления смысла и тем самым (хотя не только этим) средством истолкования и разрушения символа на путях создания понятия.
Нельзя сказать, что многозначности слова вообще не существует. Ничто, однажды уже достигнутое сознанием и отраженное в словесном знаке, не исчезает бесследно. Лексическая полисемия в своих определениях исходит из многозначности текста, поскольку в отношении к выражению мысли, представления, впечатления и т.п. любой текст семантически избыточен. Избыточность в выражении категориальных значений в границах высказывания (предложения) хорошо известна. «Черная кошка прыгнула», говорит нам грамматист, отражает сразу несколько средств передачи категории рода, и притом не только грамматического рода (вместо кошки мог прыгнуть и кот), хотя эти средства предстают в различной степени содержательной силы. В перспективе высказывания родовой признак каждого последующего слова как бы «затухает», бледнеет, становится не важным под напором все новых различений, возникающих перед говорящим в его предикативном усилии. Только имя существительное получит соответствующую квалификацию в словаре, тогда как имя прилагательное довольствуется указанием на согласуемость по роду (то же отчасти относится и к глагольной форме прошедшего времени, но этот его признак не всегда отметят в словаре). Перенесем этот вывод на какой-нибудь другой категориально важный признак, и убедимся, что положение дел окажется таким же. Любое слово в контексте отчасти снимает семантику текста, отчасти формирует такую семантику, а постоянные переходы от одного уровня на другой и составляют предмет изучения исторической стилистики.
Последовательное развитие гиперонимов путем обычного для языка метонимического переноса, калькирования, заимствований, создания словообразовательных моделей, семантической компрессии и т.п. – все больше приводит к сгущению семантической структуры слова, и прежде всего – имени, а это указывает на стремление языка к развитию символов, хотя и в новом их варианте. Как понятие в явленной системе словесных знаков предстает alter ego концепта, так и гипероним становится воплощением символа в современных литературных языках (п. 86). Обращенность же к смысловому синкретизму генерирует символ – как основную содержательную форму концепта; обращенность к идентифицирующему значению порождает понятие как основную содержательную форму концепта. Гиперонимо-гипонимические отношения в словесном знаке и становятся основным средством воплощения концепта.
Если в эпоху Средневековья основное содержание традиционных для культуры текстов заключалось в том, чтобы раскрыть данный уже символ, то современная культура нацелена на творческое осмысление действительности – с целью воссоздания и моделирования в словесных знаках гиперонимо-гипонимических связей и отношений, что, видимо, приуготовляет последующее создание новых символов культуры, новой культурной парадигмы. Направление процесса диктует и характер языковых единиц, и их научную интерпретацию. Мнимой является независимость научного сознания от этого процесса развития концептуальных форм сознания: мы открываем только то, что синкрета в ее системных связях и глубинных основаниях позволяет нам открыть сегодня.
Таким образом, и синкретизм является проблемой языка, а не речи. Синкрета в своем воплощении есть символ, а свойства символа известны и неоднократно сформулированы [Лотман 1987]: это неконвенциональный знак данной культуры, который уже существует объективно (и в принципе существовал всегда, пока существует данная система знаков – язык), он дан как знак знака с его иррациональным содержанием, архаичный на любом синхронном уровне, даже в момент воплощения (поскольку это конечный результат развития концепта: уже завершено пре-ображение в образ и по-ятие в понятие), существует в свернутом по содержащейся в нем информации виде и актуализируется в текстах культуры как один из возможных вариантов этой культуры.
«Только в силу того, что содержание слова способно расти, слово может быть средством понимать другого»
в представлении Потебни символ – это направляющий развитие культуры идеал, а поскольку
«мысль направлена словом»
то становится ясной мировоззренческая функция синкреты-символа. С операциональной точки зрения [Лосев 1995а, с. 36 и сл.] символ содержит некий смысл (символ чего-то), некоторого рода обобщение, а не просто из-ображ-ение (как образ), и есть закон вещи, фиксированной в символе; без знаковости нет символа: символ вещи есть ее смысл, модально порождаемый постоянно и неотвратимо. Перемаркировка co-значений в границах синкреты, постоянно происходящая в языке, отражает своего рода «пульсацию культурного текста», который отзывается на категориальные изменения языка. Понять это движение смысла можно лишь в историческом развертывании системы и в осознании диалектических противоречий между языком и речью, но никак не посредством механистических констатаций на синхронном или типологическом уровне, не посредством логических выкладок типа A=A, которые не допускают изменения качеств, свойств и отношений в структуре синкреты-символа.
Другими словами, синкрета есть понятие, данное как представление, т.е. не логически, а психологически; это не сам знак (не слово), а его содержательные формы, которые сосредоточены на признаке сущностном, который и есть – концепт. Являясь одновременно и мировоззренческим признаком «речемысли», концепт-синкрета способствует наложению культурных коннотаций путем заимствований (процесс ментализации, о котором ниже), но также и созданию собственных семантических ценностей путем развития самой синкреты.
Семантический синкретизм содержательной формы языка можно понимать как выражение динамических тенденций в языке; они отражаются как диалектика раздвоения смысла и удвоения форм, преодоление избыточных форм в специализации значений посредством кон-кретных кон-текстов. Его можно понимать также как семантическое усложнение словесного знака в результате его эмансипации от исходного контекста, как создание своего рода семантической парадигмы на фоне грамматических синтагм.
Синкретизм словесного знака как содержание символа культуры, отражая глубинный синкретизм исходного концепта, одновременно служит основанием для синтеза всех уровней языка и связи всех его значений. Однако только этим не ограничивается смысл синкреты. Она представляет собою средостение, посредством которого слово и язык выходят за пределы языка, а точнее – делают язык частью культуры. Методологически это очень важно, поскольку позволяет взглянуть на язык – извне самого языка. И тогда оказывается, что вне культуры нет языка, как нет никакой культуры – без языка.
Завершая рассмотрение семантической структуры слова в его содержательной части, мы возвращаемся в исходную точку наших рассуждений. Именно, мы также утверждаем, что синкрета есть символ и метафора одновременно [Марков 1994, с. 217], т.е. это момент единства образа и символа как внепонятийного воплощения концепта, в котором «ментальность объективируется», выражаясь словами того же автора:
«мир становится неподвижным, но зато он высвечивается»
Синкретизм символа оказывается воплощением исходного смысла, который мы и назвали концептом. Новый круг разворотов в диалектической спирали речемыслительных объектов еще раз представляет нам то же самое как предмет, но различающийся по признакам. Синкретизм концепта реализуется в смысле, но осмысление синкретизма недостижимо без уяснения самого концепта. Можно сказать иначе: форма представления концепта есть его семантический синкретизм, принцип его действия есть смысл.
Все соотношения концепта: система-синкретизм, стиль-концепт и норма-смысл – все совместно суть проявления «четвертого квадрата», того «черного ящика» смысловых преобразований, который недоступен непосредственному наблюдению и описанию.
Утверждая, что смысл в чем-то адекватен концепту, мы становимся на точку зрения, согласно которой смысл и есть концепт. Но одновременно мы утверждаем, что смысл есть и предметное значение, и обратное отношение предмета к понятию о нем. Нет ли противоречия в этих утверждениях?
Противоречия нет, но возникает досадная путаница в терминологии. Лучше, по-видимому, не использовать видового значения термина «смысл» при указании на «предметное значение». Смысл есть принцип действия концепта в содержательных формах его воплощения, в результате которого происходит раскрытие исходного его синкретизма – как в синтагме конкретных контекстов, так и в системной парадигме (категориальная экспликация смысла как путем «приращения смысла» слова в контекстах, так и вследствие «движения смысла» в содержательных формах концепта).
Скажем еще раз: содержание концепта есть исходный смысловой синкретизм, но поскольку синкретизм мы принимаем за онтологический принцип языка, то концепт оказывается сущностным признаком синкретизма, который исчезает, как только начинается движение смысла по кругу усложнений: смысл есть явленный синкретизм концепта, синкрета есть отчужденный от концепта смысл, а сам концепт есть вознесенный над смыслом синкретизм. Таким образом, концепт не бессмыслен, он вне смысла и над смыслом. На эмическом уровне осознания он конструкт (подобно фонеме, морфеме, лексеме и пр.), и одновременно он реален, поскольку его воплощения в содержательных формах словесного знака манифестируют его предметность, вещность, оплотнение в теле слова. В нашем определении нет логического круга из-за повторения одних и тех же терминов, поскольку предикаты суждения всегда иные и исполнены в различных модальностях.
Тем не менее верно, что (окончательное определение) концепт есть и сущность словесного знака, данная в синкретизме смысла. Уточним также понятие о форме, которая «сдерживает готовый разбежаться» чистый смысл.
Слово – знак со значением – есть форма существования концепта, который обратным образом и определяется как внутренняя форма всякого словесного знака. Но внутренняя форма в принципе может обретаться в облачении любой формы, она потому и внутренняя, что воплощается в форме внешней, материальной. При этом внутренняя форма не является в полной мере словом, поскольку и совмещение формы с внутренней формой предстает как воплощение одной лишь формы, всего лишь формы, неких очертаний, еще не получивших определенных содержаний смысла.
Смысл – другая ипостась концепта, взятого со стороны объема, а не содержания внутренней формы. Синкретизм смысла оплотняется в содержательных формах концепта (в образе, понятии или символе), и только в связи с этим актуализирует свои значения.
Новое совмещение противоположностей, происходящее на следующем уровне обобщения смысла, совмещение содержательной формы о-знач-енного концепта с при-знак-ами его содержания (движение посолонь и усолонь в их одновременном цикле) есть вглубление концепта в словесный знак энергией движения самого смысла (его энтелехия) посредством все новых форм – назовем их предикативными. Это – метонимические смещения, которые в своих уподоблениях истолковывают смысл старых символов, или метафорические смещения значений, которые в своих сравнениях создают новый символ. Происходит переструктурирование семантических полей смысла, осуществленное как движение в словесном знаке свободных значений, уже утративших связь со смыслом целого – и с концептом-синкретой, и с текстом.
Концепт оказывается диалектически ориентированной константой смысла, как бы точкой равновесия на односторонней поверхности листа Мебиуса: одновременно там / тогда и здесь / теперь – прошедшее в настоящем как содержание, настоящее в прошедшем как форма перевоплощений сущности. И будущего в этой развертке нет, поскольку в модальности будущего возможны только два выбора: продолжение настоящего или возврат к прошедшему. Будущего нет, поскольку концепт вечен, ибо в высшей степени абстрактен, и он направлен не векторно, поскольку он вечен. В своем неустанном движении к собственному воплощению в понятии концепт проходит тягостный путь преобразований, который человеком воспринимается частично, неполно и очень неглубоко, как раз потому, что сегодня его восприятие сущего дифференцированно и специализированно. Только в форме понятия современный человек может понять концепт, ибо сегодня для него понятие и есть воплощенный концепт.
Возвращение в концепт – это постоянное обновление форм, содержательные уровни которых предстают перед нами как значения. Все, что явленно, явлено в форме. Словесный знак формируется в многократно отраженных сознанием формах явленного концепта. И нет в языке ничего, кроме формы, которая формует концепт в последовательности его воплощений: синкрета – смысл – значение – созначения… и что дальше? Форму мы видим и знаем, но за ней исчезает суть. Важность формы не оправдывает формализма в языкознании, однако напоминает о важности языковых форм для глубинного постижения первосмыслов.
В последовательном изложении мы установили следующее. Словесный знак становится словом по мере своего приближения к концепту, возрастания к Логосу. Внутренняя противоречивость в оформлении смысла или наполнении смыслом формы в диалектических переходах от одного к другому – от содержания к форме или от формы, которая становится содержанием, – наполняется содержательными формами концепта и тем самым пластично входит в трехмерное пространство явления, является: широта объема в предметном значении и высота содержания (собственно значения) обогащаются глубиной концептуальных содержательных форм, которые в совместном усилии и создают третий мир культуры – из культа, ментальности – из мысли, и сущности – из духа.
Таковы основные результаты отвлеченных размышлений о тайне словесного знака. Сделанные выводы необходимо подкрепить реальными фактами, которые мы обнаружим в исторической перспективе развития общественного сознания и слова. Теория как логическая последовательность фактов достоверна тогда, когда она соответствует исторической логике тех же фактов.