Каждое слово пахнет профессией.
Итак, на основании различного по подходу рассмотрения вопроса, допускаем, что символический смысл слова формируется в границах определенного, данного стиля – обычно высокого стиля, определяется им в пределах узкого контекста и вне его – разрушается или же (методом семантической компрессии) сосредотачивается на слове и становится характерным признаком слова как символа.
Такова исходная посылка в наших общих рассуждениях, по необходимости кратких, но вполне достаточных для понимания сути дела. Еще раз: образцовый текст высокого стиля, традиционный для восточнославянской культуры, – это текст Писания; но – смысл слова в контексте определяется его стилем. Чтобы сохранить многоуровневый смысл слова, не девальвируя его расхожими значениями, в качестве капитального обеспечения его смысла необходимо сохранять тексты высокого достоинства, авторитетные для всех членов общества.
Последовательное сопоставление различных переводов Евангелия, осуществленных в последние годы (Н), на фоне церковнославянского (Ц), восходящего в основных своих элементах к древнеславянскому переводу, и в сравнении с Синодальным переводом прошлого века (С) показывает важную тенденцию семантического сужения слова в традиционно высоком стиле текста (материал изложен в: [Колесов 1995]).
Примем эти условные обозначения для смысловых функций слова, представленного в сравнении текстов Писания.
Все новые переводы и обработки текста снимают присущий первоначальному славянскому переводу (и вообще – многовековой традиции этого текста) символический смысл описываемых событий и лиц. Уходит некий подтекст, осознаваемый в древних переводах благодаря ли семантическому синкретизму славянского слова, соотносимого со смыслом греческого эквивалента, или особенностям самого текста, исполненного в высоком стиле, когда статус стиля составлял один из признаков семантики текста.
В современном переводе того же текста контекстный символизм слов утрачен, быть может потому, что и основным элементом современного литературного языка, языка эпохи коммуникативных предпочтений, является уже не символ, а заменяющий его гипероним обобщенно родового значения. Сравним эквиваленты в различных переводах Евангелия:
· светильник Ц – свеча С – лампа Н, или
· риза Ц – одежда С – рубашка Н,
или другие соответствия того же рода, – все они показывают, что символические номинации древних переводов сменяются весьма облегченными, чисто информативными обозначениями реалий, не играющих никакой роли в смысловом наполнении сакрального текста.
В Ц, как правило, присутствует символическое значение: слово имеет свое собственное значение (‘свеча’ или ‘одежда’), одновременно обладая и перенесенным на другое слово смыслом (‘светоч’ или ‘облачение’). В С побеждает гипероним, который близок к символу по функции, поскольку родовое значение замещает множество видовых, оставаясь родовым; но отличается от символа по семантике, поскольку родовое общее предстает не в синкретизме смысла, но как многозначность значений. Если символ в восприятии совпадает с именем (именем собственным), в котором одновременно присутствует и общее, и частное значение слова, то гипероним скорее можно сравнить со «знаменем»: в гиперониме смысл обозначен не напрямую в частностях значения, а опосредованно, через общее родовое значение, в точном соответствии со смыслом термина «знамя» – через целое «знаменует» любую его часть. Свеча – это и свечка, и лампада, и лампа, и многое другое, что можно было бы представить как частное воплощение собирательного «свеча». Одежда – это и риза, и плащ, и рубашка, и многое иное – также. В Н однозначность указания на «вещь» сближается с терминологическим обозначением, уже полностью исключая какую-либо связь с общим или символическим смыслом. Лампа или рубашка – конкретные воплощения своих символических или гиперонимических эквивалентов. Конечно, это не термины в научном смысле слова, однако в контексте Писания они воспринимаются именно как индексирующие определенный, всегда конкретный смысл данного знака. Это не символическое имя и не знаменование, но совершенно опустошенный в данных контекстах знак. Назовем его – в соответствии с принятой в семиологии традицией – словом терм.
Еще несколько примеров.
· Снедь Ц – пища С – «ел он» Н;
· делатель Ц – трудящийся С – работник Н;
· по брегу Ц – с крутизны С – с обрыва Н;
· три сени Ц – три кущи С – три шалаша Н;
· прозябе трава Ц – взошла зелень С – взошли сорняки Н;
· воздадут слово Ц – воздадут ответ С – воздадут отчет Н;
· торжники Ц – торгующие С – менялы Н;
· с лихвою Ц – с прибылью С – с ростом Н;
· отделяет злых Ц – грешников С – порочных Н, и т.п.
Гипероним помогает построению логически четких и доказательных высказываний метонимического типа (часть – целое). С помощью же символа возможно было создать повествование о событиях, при каждом новом воспроизведении текста как бы воссоздаваемых заново, в любой среде и обстановке, независимо от характера и степени посвященности в сакральный смысл текста. Необходимо было сохранить это свойство вечного текста, который должен восприниматься всегда и всюду – как в первый раз. В противоположности между символическим и общеродовым понятийным значением слова и воспринимает насыщенный символами текст Писания современный читатель, вынужденный пользоваться бесчисленными толкованиями и комментариями, чтобы понять этот текст.
Утрата символического смысла происходит на всех языковых уровнях, отраженных в тексте, что определяется синкретизмом языковой формы, заложенной в тексте в момент его перевода. Символическое значение имела буквально каждая грамматическая форма, иногда даже – каждый графический знак, с помощью которого выражался тот или иной признак символа. Сегодня это восприятие текста утрачено.
На сравнении форм, представленных в одном – традиционном – тексте, мы получаем возможность весь массив имен распределить по трем классам, в зависимости от того, каким образом в слове сходятся признаки смысла (отвлеченно-общее или конкретное) и стиля (высокий или средний для нашего текста). Стилистическое использование включенных в текст имен изофункционально семантическому и может быть представлено следующим образом:
Рис.
1 сближение по семантике (общее значение)
←
символ гипероним термин
→
2 совпадение в стиле (средний)
В данных оппозициях символ есть условный знак (имя), воплощенный в тексте словом для необходимого соединения явления с его сущностью. Например, «рука» – имя, соединяющее представление о руке с обозначением власти (рука – символ власти). Возвышенная сущность для своего обозначения требует высокого символа в сакральном тексте; сущность уже по определению является идеальной, а следовательно, и стилистически высокой. Здесь требуется высокий стиль, в границах которого возможен и гипероним.
Гипероним – слово ближайшего родового значения для ряда конкретных по смыслу слов, отражающих существенные признаки обозначаемой сущности. Исходный синкретизм имени отчасти уже распался под давлением стиля, в границах которого конкретные значения подвергаются обобщению смыслом, и под воздействием близкозначных слов; теперь имя предстает в виде гиперонима, например, в такой перспективе знаков:
Рис.
ДЛАНЬ – РУКА – ЛАПА → (… и т.п.)
рука
ладонь
кисть
предплечье
(…)
Горизонтальный ряд слов выявляет стилистические признаки ключевого слова, вертикальный – семантические, но только в точке их совмещения возможность появления гиперонима реализуется как данность. Амбивалентность гиперонима заключается в его принципиальной возможности входить в оппозиции как по стилю, так и по семантике; такова причина, почему именно гиперонимы становятся основным элементом при создании (современного) среднего стиля. В левой оппозиции (1) противопоставлены символ и гипероним – по стилю; в правой оппозиции (2) дано противопоставление по семантике в границах общего (среднего) стиля. В системе (1) маркирован символ, в системе (2) – терм. Это усиливает функциональные возможности гиперонима, который ни в одной из систем не маркирован по данному признаку различения. Другими словами, исходная для древнего перевода Писания эквиполентная оппозиция структурных элементов текста (равнозначность символа и терма) в современных обработках того же текста развернулась в градуальную, которая средним своим членом фиксирует особенности гиперонима: он нейтрален стилистически и является отвлеченно-общим по смыслу.
Подробно остановившись на этом частном примере, мы смогли установить важную особенность в стабилизации идентифицирующего значения слова в конкретном тексте, в традиционных контекстах, в обычных стилевых границах употребления каждого слова. Значения слов изменяются также и по той причине, что они «снимают» с контекста присущий ему смысл, переводя его в словесный знак и тем самым ограничивая смысл самого текста. На примере семантических движений слова в тексте мы смогли заметить становление гиперонима как проявления понятия, формирующего свое содержание, отталкиваясь от семантики символа (снимаются некоторые признаки различения), и фиксирующего свой объем, отталкиваясь от терма (снимаются некоторые избыточные характеристики объема понятия). В дальнейшем мы еще вернемся к этой стороне дела, сейчас же заметим главное: чистой «семантики» в слове нет – она всегда стилистически окрашена.
Самое общее определение смысла и значения, к которому мы подошли теперь, гласит:
Значение в образе знака изображает (значит) постоянные признаки содержания, отражая важность сущего, сущность существенного и достоверность истинного, придавая тем самым выразительную значительность тому, что этот знак означивает.
Смысл есть основная мысль в совместном пользовании (с-мысл), определяющая содержательную сущность какого-либо явления или вещи; умопостигаемая величина, лежащая в плоскости разума, смысл оценивается с точки зрения полезности, целесообразности и ценности («здравый смысл») как упорядочивающее хаос коренное качество ума.
Если смысл дан, то значение задано; их взаимные превращения в слове или в тексте моментально меняют статус как значения, так и смысла.
Восприятие смысла – это не знание значения знаков, а понимание сущности через понятое понятие. Смысл – столь же многозначное понятие, что и значение. Типологически возможные определения смысла [Павиленис 1983, с. 100 и сл.] представлены в высказываниях русских философов о смысле:
· смысл как истина, т.е. в отношении к понятию (например, у Е. Трубецкого);
· смысл как функция, т.е. в отношении к слову (например, у Г. Шпета);
· смысл как концепт, т.е. в отношении к предмету (например, у Н. Лосского);
· смысл как эйдос, т.е. в отношении к сущности (например, у А. Лосева).
Толкуя смысл как мыслительную сторону субъект-объектных отношений, мы можем сказать, что смысл есть реализованный в содержательных формах слова концепт, данный в его отношении к предмету. Значение онтологично, оно фиксировано в семантическом треугольнике; смысл гносеологичен, он определяется концептуальным квадратом. Однако смысл – отраженность концепта, а значение – явленность его формы (идеи, понятия и т.п.). «Приращение смысла» в слове, о котором говорят историки языка, лексикологи и стилисты, есть процесс постоянного приближения мысли к вещи, их совместное, друг на друга направленное стремление к созданию с-мысла. Если кому-то угодно будет усмотреть здесь логический круг – пожалуйста; однако подмена концепта понятием тоже носит видимость порочного круга в определении. Тем не менее концепт и понятие – не одно и то же в качественном их содержании.
Приращение смысла в слове есть процесс получения знания о предметном мире путем познания его существенных признаков (значения), осуществляемого через словесный знак. По направлению к нашему времени происходит усиление относительности знака как средства накопления информации, поскольку и знак удаляется от предмета. Он потому и знак, а не имя (как в попытках сохранить содержательный статус слова именуют его философы), что давно уже не равновелик вещи. Словесный знак шире по значениям, но ýже по смыслу.
«Семантический треугольник» схематически отражает «приращение смысла» в слове, а «движение смысла» в столь же схематических квадратах выражает раскрывающийся в явленных формах содержания тот же смысл. Во втором случае, при «движении смысла по квадратам», изменяются не значение (содержание) или смысл (объем), но содержательная форма воплощения как содержания, так и объема в их диалектическом единстве. Таким образом понятие сгущается из образа-представления или, наоборот, отливается в законченности символа.
Иногда, к сожалению, смешивают эти два уровня описания объекта. В результате происходит обычная подмена понятий, ввергающая в ненужные методологические споры.
Например, у А.А. Потебни (как и у его немецких предшественников) образ тождествен значению; у Трира и его русских последователей («теория поля» и пр.) понятие тождественно значению; у Кассирера и его многочисленных сторонников, изучающих изменения символических форм, символ тождествен значению; для имяславцев и их единомышленников (П. Флоренский, С. Булгаков, А. Лосев) уже и Логос предстает как тождественный значению объект изучения (логос, или эйдос – «смысловое изваяние сущности» [Лосев 1990, с. 100]). Хотелось бы снять возможность подобных метаний в другую сферу формальных проявлений концепта и убедить в том, что содержательные формы образ – понятие – символ не сводятся к одному лишь содержанию (понятия как одной из таких форм) или признаку (образа как другой такой формы), поскольку подобное упрощение дела искажает семантическую перспективу самого словесного знака, обедняет его, лишает присущей ему глубины.
Кроме приращения смысла в тексте и движения смысла в концептуальном квадрате (в семантической парадигме) возможна и третья характеристика смысла, как и понимание термина «смысл». Смысл каким-то образом связан с контекстом, в котором он предстает средством, в практическом действии соединяющим «движение смысла» с «приращением смысла». Это уж проблема конкретных изменений отдельного словесного знака.
Итак, знак имеет значение, слово же, имея значение, вдобавок получает некий смысл, соединяющий слово-знак с концептом, поскольку из предыдущих разъяснений уже ясно, что именно концепт содержится как смысл в том или ином слове. Значение значит и обо-значает одновременно, тогда как смысл соединяет мыслимое содержание с мыслимым же (или представленным как мыслимое) значением, которое, по другому нашему определению, и связывает знак со словом, делает знак словом. Таким образом, относительность связей между иерархическим заглублением знак – слово – концепт проявляется в отношениях между смыслом и значением, постоянно переходящих друг в друга и представленных в разное время как
1) совокупность содержательных признаков на фоне различительных признаков объема понятия;
2) отношение к предмету, знаку или другому значению;
3) функция в употреблении знака и т.п.
Значение есть родовой термин по отношению к разнообразным его видам, которые мы можем осознать только потому, что каждый вид «значения» на категориальном языковом уровне может быть представлен определенной частью речи – именем существительным, именем прилагательным или глаголом. В таком уточнении у нас появляются: у слова – лексическое значение, у понятия – идентифицирующее значение, а в отношении к предмету слово представляет предметное значение. Что же касается смыслового значения, таковое проявляется лишь в предикативном отношении к действительности и, как правило, реализуется в глагольной форме.
Учитывая гиперонимичность термина значение, с его помощью можно передавать самые различные отношения, постоянно возникающие между реальным референтом, его осмысленным образом-представлением и тем знаком, в котором сосредотачивается энергия смысла. Можно говорить и об образном значении, и о символическом значении, точно так же, как мы говорим о понятийном (идентифицирующем) значении слова. Но как только мы делаем это – мы уже выходим за пределы конкретного значения, или определенного типа значений, приближаясь к высокой отвлеченности смысла.
Смысл сосредоточен не в отдельном знаке, совместно со своим значением создающем слово, а в тексте, поскольку лишь пространственно развертываясь, conceptum зерном своим «прорастает» в тексте; только тогда conceptum и становится понятным.
Текст (от лат. textus ‘ткань, плетенье’) есть объединенная смысловой связью последовательность знаковых единиц в их цельности. Обращенный к реальности, понятой как действительное основание текста (пресуппозиции), текст получает смысл, который обеспечивает и истинность высказывания, и приращение смысла в отдельном слове. Остается определить, как к «синтагматике смысла» относится его «парадигматика», т.е. движение смысла от образа через понятие к символу. По-видимому, ответ тут будет тот же, что и при вопросе: фонетические ли изменения в тексте подготавливают преобразования фонем, или же, наоборот, фонемные сдвиги обеспечивают возможности для фонетических изменений в тексте. Это тот же вопрос – о сущности и явлении, но, конечно, на другом уровне.
В диалектической же триаде соотношений знак – слово – концепт представлена все та же связь по принципу семантического треугольника, но только с зеркально противоположным отношением компонентов. Поскольку слово есть знак с его значением, а значение есть семантическая зона признаков, то сам знак в этом новом для него (мыслимом) треугольнике занимает место слова, тогда как слово смещается в пространство понятия. Поскольку концепт есть смысл слова, то он и замещает позицию вещи, сам становясь предметом. В подобном распределении и заключается как содержательность, так и объективность концепта: на понятийном, умопостигаемом уровне концепт и есть вещь.
Знак – вещен, слово – предметно, концепт – объективен в том смысле, что он является объектом (воссоздания) самого себя и для себя же – в форме предметно обусловленного слова и вещно представляемого знака. Соотношение трех элементов становится понятным. Слово, являясь знаком, эксплицирует концепт. Семантическая перспектива слова углубляется. Смешение указанных трех уровней вглубления в семантику знака недопустимо, поскольку это было бы смешение уровней различной абстрагирующей силы – конкретного знака, отвлеченного слова и абстрактного концепта. Это было бы также нарушением хронологически выверенных в процессе семантического развития знака отношений между словом-знаком и концептом, поскольку «слово предшествует понятию»-концептусу (А. Потебня), но самому слову – предшествует концептум.
Таким образом, говоря о приращении смысла в парадигматической системе, т.е. в движении «по квадратам», мы имеем дело с концептом, а не со словом, которое, будучи также связано со смыслом, получает совсем другое приращение смысла, а именно: в условиях конкретного контекста в синтагматическом ряду словесных сопряжений происходит расширение смысловых связей данного слова с другими словами.
Возникает новая задача: необходимо установить содержательный смысл знака в отношении к слову и к концепту, и определить сущностные характеристики смысла, представленного в концепте. Исполнение первой задачи предполагает анализ понятия «знак» применительно к слову; второе возвращает нас к проблеме синкретизма.
Займемся сначала решением первой задачи.
Соотношение между значением и смыслом понятно. Смысл есть способ о-смысл-ения референта в системе понятий, средство постижения истины вне данной системы (словесных) знаков. Неслучайно и согласно мнению Г. Фреге [Чертов 1993, с. 269 и сл.], смысл (Sinn) понимается как идеальное явление по отношению к референту, но как реальное – по отношению к субъективным образам и представлениям. Смысл соединяет идеальное с реальным, т.е. сдерживая разнонаправленные векторы отношения знака к понятию и предмету, сопрягает их той соединяющей связью, которую мы уже определили как денотат. Денотат есть отношение понятия к предмету, его предметное значение, равно как и отношение понятия к признаку есть десигнат; смысловое значение (одновременно и смысл, и значение) есть денотативное отношение, сопряженное с противоположной ему референциальной связью объекта с понятием о нем: движение от понятия к предмету и одновременно – от предмета к понятию.
Необходимо одно уточнение. Говоря о денотате, мы имеем в виду только понятийный уровень изложения; говоря же о смысле, мы расширяем функцию знака, с помощью которого происходит идентификация «референта» и верификация «понятия». Одновременно, одним и тем же усилием мысли, мы и определяем предмет, и проверяем истинность понятия о нем. Обозначения референта и понятия стоят в кавычках, потому что в данном случае под референтом можно понимать все, что угодно, в том числе и другой знак, как и под понятием, «схваченным» сознанием, можно понимать все, что угодно, в том числе и образ, и представление. Смысл вообще иногда понимают как «субъективный образ» [Тондл 1975, с. 155].
Рассуждая таким образом, мы вовсе не «множим сущности», а с помощью уточняющих определений пытаемся углубить семантическую перспективу словесного знака. В частности, используя терминологию схоластики, можно было бы сказать, что левая сторона семантического треугольника, от слова к понятию – как сторона значения (= содержание понятия), т.е. интенсионал, – есть essentia, тогда как правая сторона треугольника, от понятия к предмету – как сторона предметного значения (= объем понятия), т.е. экстенсионал, – есть existentia. Значение = содержание понятия = интенсионал = essentia с одной стороны, и смысл = объем понятия = экстенсионал = existentia с другой в каждом ряду терминов разного происхождения обозначают одно и то же (у них общий референт), но предметное их значение каждый раз различное. Изменяются точки зрения в отношении к объекту наблюдения. В различные времена преобладала та или иная точка зрения, но это вовсе не значит, что неверна или ошибочна какая-то одна из них. Все они – результат заблуждения, если усомниться хотя бы в одной из них.
Более того, каждое время выбирает свои символические обозначения при истолковании сущностных характеристик познаваемого объекта. Например, средневековые богословы постоянно изменяли свои определения сущностных характеристик Бога, безусловно, самой абстрактной идеи в аксиологической системе предпочтений и ценностей. Раннее христианство понимает Бога как Благо, и это понятно, поскольку этимологически термин «Бог» и происходит от имени со значением «благо» (слова общего корня). Таким образом, в первоначальном философствовании имеет место простое «освежение образа» в полузабытой внутренней форме ключевого слова культуры. Затем возникали новые сопоставления, по мнению богословов, определявшие сущность Бога, – Бог как essentia, Бог как existentia – каждый раз новый признак Бога, казалось бы, выявленный независимо от каких бы то ни было теоретических установок блуждающего во тьме сознания, так или иначе связан был с направлением исследовательского взгляда на троичное соотношение в пределах семантического треугольника, связан был с точкой зрения на предмет описания.
В частности, средневековый тип познания заключался в преимущественной ориентации на co-знание (экстенсионал, объем понятия, т.е. их представление в слове), а не в особом интересе к по-знанию нового (интенсионал, содержание понятия, т.е. их отношение к значению слова). Когда значение было определено познанием и навязано сознанию, важнейшей стала представляться задача истолковать смысл бытия и текста, а не значение его возможных воплощений. Ведь конечная цель всякого смысла – отыскать истину, по возможности – абсолютную, вечную истину. Как верно говорил В.С. Соловьев,
«вкладывать смысл куда-нибудь можно только тогда, когда его там нет, выяснять же смысл предполагает, напротив, что он уже есть, но только неясно понимается»
Средневековье предпочитало выяснять смысл, и именно процесс прояснения смысла назывался – познанием. В родстве с таким пониманием «познания» находятся идеи московских имяславцев, с общей для них ориентацией на средневековую теорию имени. Смысл денотата им представляется более важным предметом исследования, чем значение десигната. «Предметная сущность», о которой говорил А.Ф. Лосев, однозначно это подтверждает.
Для субъекта, входящего в субъект-объектные отношения к миру и слову, принципиально возможны три точки зрения, определяемые – весьма условно – тремя углами треугольника. Первая позиция, с точки зрения правого угла – «вещи», дает субъекту право и возможность себя самого признать такой же «вещью», творением и тварью в библейском смысле, какой является всякая вообще вещь. Взгляд на углы и стороны треугольника со стороны «вещи» делает понятие о предмете или представление о вещи равноценными слову. Поэтому понятие, представление, вообще любая идея вещи с такой точки зрения предстает всего лишь именем (nomina), столь же автономным, независимым от вещи, как и само слово. «Лошадность» и «лошадь» суть явления одного порядка, это всего лишь слова, противопоставленные совместно какой-то реальной, конкретной, этой лошади. В оппозиции находятся отвлеченно-общее и конкретно-частное, все остальные признаки нерелевантны, на них не обращают внимания. С позиции здравого смысла такая точка зрения является самой естественной: и видовое, и родовое в противопоставлении «лошадности» к «лошади» одинаково отвлеченные сущности, в той или иной мере встречаемые – уже не в «роде» или «виде», – а в индивиде, т.е. уже на совершенно ином уровне восприятия. Между видом и индивидом огромная пропасть, которую не может заполнить сознание средневекового мыслителя. Но внимание не обращается и на то, что должно соединять «слово» и «понятие» смысловой связью, а именно – на отношение понятия к знаку, представленное как значение во всем спектре его признаков (признаков сходства и различия). На первом плане оказываются не частные значения, а общий смысл словесного знака-понятия, скорее – денотат с определенной суммой присущих ему метонимических переносов, чем десигнат с его метафорическими неожиданностями в смещении значений.
Такова именно точка зрения номиналиста.
Вторая точка зрения – со стороны слова – характеризует столь же известную личность: это – реалист. Реалист «из своего угла» видит вещь и понятие-представление, которые в уходящей их перспективе кажутся ему однозначно ценными. Для реалиста идея вещи столь же реальна, как и сама вещь; более того, иногда идея предшествует вещи. С этой точки зрения связь идеи с вещью – смысл ее – с самого начала кажется определенной и не нуждается в истолковании, зато тут же повышается познавательная роль «значения» – категории, которая теперь, наоборот, расширяется до таких пределов, что поглощает и категорию «смысл». Признаки сходства и различия становятся самой желанной целью познания: именно метафора, построяемая на принципе сходства, а не метонимия уподобления и тождества выходит на первый план внимания.
Третья точка зрения – со стороны понятия – уравнивает слово с вещью, оплотняет слово и одновременно одухотворяет вещь, противопоставляя их обоих самодостаточной ценности понятия, с позиции которого все и оценивается. Системы таких «понятий» образуют «третий мир» сущностей, мир культуры, уже отвлеченной от культа, а взаимное отношение слова и вещи предстает в качестве вполне естественной, не требующей никаких доказательств адекватности их. Слово и есть вещь, и в век неуемной болтовни и убежденности в том, что именно информация является главной сущностью познания, такое предпочтение становится опасным для самой культуры. Признание реальности слова как вещи сближает эту точку зрения с реалистической, но скептическое отношение к вещи, признаваемой равноценной слову, – сближает ее же с номиналистической. Еще раз воспользуемся традиционным термином и назовем третью позицию концептуализмом. Концептуалист мыслит мир объемно, во всей силе зрелого понятия, уже отработанного на предшествующих этапах культурного развития. При этом он одинаково относится как к значению, так и к смыслу, их диалектическое единство называя смысловым значением, или значимостью.