История эпитета есть история поэтического стиля в сокращенном издании… И не только стиля, но и поэтического сознания от его физиологических и антропологических начал и их выражений в слове – до их закрепощения в ряды формул, наполняющихся содержанием очередных общественных миросозерцаний…
Знак не только имеет значение, он обладает и признаком, по которому значение определяется в контексте. Признак носит столь же внешний характер по отношению к знаку, как и его предметное значение к этому знаку. При-знак извлекается из референта и становится его при-метой, явочным паролем, он – при знаке. Может быть, поэтому признаки определения столь своевольны и так часто сменяют друг друга.
Имея дело с денотатом, мы сталкивались с переносом значений по смежности. Это естественно, ведь предметное значение D определяет размещение объемов в пространстве. Денотат в принципе метонимичен.
Десигнат изменяет точку зрения, с которой «понятием» рассматривается референт R. Десигнат S определяет развитие содержания, причем не в пространстве, а во времени, и потому он связан, конечно, с переносом значений по сходству признаков. Десигнат в принципе метафоричен.
Метафорическое смещение смысла основано не на уподоблении, как в случае с денотатом, а на сравнении, но уже не на сравнении предметов (вещей) друг с другом, а на сравнении их свободных признаков. Это – сравнение как в отношении к содержанию понятия, так и к объективному качеству самого предмета.
«Прилагательное, как выделенное из связи признаков, как более отвлеченное, чем существительное, позднее существительного и образовалось от него»
Да, объективное качество предмета осознавалось позже, чем цельность самого предмета и, следовательно, чем предметность; однако в словесном знаке качество дано с самого начала – как представление о качестве.
Рассмотрим возможные типы определений, с помощью которых фиксируются признаки предметных значений; ср. п. 28. (Принципиальные положения, связанные с историей прилагательного – определения – эпитета, см.: [Веселовский 1940; Жирмунский 1977, с. 355 – 361; Потебня 1968, с. 37 – 80; Потебня 1892, с. 155 – 159].) Типичный, реальный и идеальный признаки укладываются в схему четырех квадратов, но в направлении, прямо противоположном движению денотата. Такие признаки можно называть различным образом, их внутренний смысл задан не термином, а их системным соотношением. Так, типичный признак может быть назван и «актуальным», он усиливает семантику символа дублированием и без того известного качества (символический эпитет: белый свет, серый волк, красная девица). «Реальный» признак – это выделительный признак понятия, он не усиливает, а уточняет качество различения (белый снег, серый ишак, красный мак). «Идеальный» признак – это образный признак, который не уточняет и не усиливает, а скорее украшает, особенно в первых своих контекстных употреблениях (белое братство, серый человек, красный рассвет). Актуальный признак ориентирован в сторону прошлого как в «причину» традиционной культуры, тогда как реальный признак, устремленный в настоящее, пытается оправдать свою существенность именно как данность момента. Идеальный признак обращен в будущее, он весь – поиск новой цели, которой, быть может, не всегда достигает в слишком яркой своей образности.
Типичный признак постоянного эпитета сопряжен с символом, который, в сущности, не имеет собственного содержания. Его содержание и конструируется актуальным признаком. То же находим в зоне концепта. Там, где сам референт представляет собою «чистое содержание» (самое полное, но без D), там и признаки-качества предстают без объема понятия, как бы сами по себе и вне формы («белое безмолвие»).
Уточняющий видовой признак предмета метонимичен, с его помощью создаются необходимые термины или точные по краткости описания; родовое качество «снега» может быть конкретизировано многими определениями, некоторые из таким образом составленных сочетаний станут терминами. Наоборот, метафорический, образный признак определяет качество, прежде не отмеченное или не замечаемое. В новое время метафорический эпитет обычно строится на сравнении (жемчужные зубы = зубы точно жемчуг), но на ранних стадиях разработки десигната, судя по древнерусским текстам, подобные сопоставления были невозможны, поскольку принцип подобия представлялся более важным, чем сходство. «Жемчужная душа» в «Слове о полку Игореве» вовсе не эпитет, а символ, и значение определения здесь – символическое. Это устанавливается даже общим контекстом памятника, в котором обязательно встретится основное слово без определения (вот оно: сыпахуть… великыи женчюгъ…), но в символическом смысле (‘слезы печали’, ‘смерть’). Распространение имени символическим признаком – средство создания усложненного символа; «жемчужная душа» – безгрешная, поскольку и реальное основание эпитета – «из жемчуга», и признак уподобления – «многоценная» в данном контексте совместно выражают сразу несколько качеств общего для них «предмета».
Как мы увидим, для «Слова» вообще характерно употребление типичных признаков, которые были тесно связаны с внутренней формой определяемого слова. Например, быстрою здесь именуется только река, тогда как кони – борзые. Бързъ комонь – устаревающее для XII в. выражение, которым необходимо было подчеркнуть основной смысл слова комонь – стремительно несущийся с ржаньем боевой конь; так появилось уточнение, раскрывающее исконный смысл имени. Быстрая Каяла – стремительно прозрачная, так можно было сказать лишь о бегущей чистой воде потока; определение раскрыло утрачиваемый в обыденной речи смысл коренного качества и превратилось в эпитет. Другие «вещи» имели свои, присущие только им характеристики качества, связанного со скоростью их перемещения в пространстве, движения (ср. еще ясный сокол и пр.), и все вместе они представали как организованные на чисто метонимической основе видовые признаки качества, еще не охваченные общим для них всех родовым (таковым со временем стало определение быстрый).
Возникает вопрос: как квалифицировать подобные определения для того момента, когда еще не существовало «понятий» в нашем смысле? Был ли это только типичный признак, или одновременно – и признак уточняющий, понятийный?
А.А. Потебня решал этот вопрос, рассматривая сочетания типа зеленая трава и трава зелена:
«Словесное выражение указывает на смешение в суждении двух различных течений мысли… Судя по этому, можно думать, что разложение „единства“ трава могло совершиться лишь посредством сочетания его с другим „единством“ – зелена. Анализ образа или понятия происходит посредством синтеза»;
«всякое прозаическое (безóбразное, собственное) выражение, как трава зелена, есть первоначально и со стороны своего атрибута выражение поэтическое, образное»
так что
«на почве мифического мышления отношение подобия определительного и определяемого могло представляться сходным с подобием души и одушевляемого ею»
Если это верно, придется говорить о синкретизме функций древнего эпитета, тех самых функций, которые сегодня, обогащенные опытом поколений, мы излагаем аналитически. Однако останавливает одно своеобразие в употреблении древних определений: все они равноценны, среди них нет таких, которые претендовали бы на родовые по смыслу. Отсутствие родовидовых соотношений именно у признаков заставляет предполагать, что типичный признак есть признак не понятия, а символа: взаимозаменимость видовых определений составляет особенность символа.
Одновременно отметим диалектику совмещения реального и мыслимого.
Типичный признак максимально близок к вещи, и одновременно он связан с символом, т.е. формой символизации предмета посредством другого; наиболее распространенным тропом в явленности эпического признака является синекдоха (часть через целое, род через вид, и другие отношения).
Идеальный признак максимально близок к идее, он является субъективно поэтическим и обычно воплощается в метафоре (по некоторому признаку сходства соединяются различные предметы).
Реальный признак максимально близок к знаку (т.е. собственно к слову), он отвлеченно собирательно передает основные признаки предмета через их идею; в подобном прозаическом признаке основным семантическим смещением является метонимия.
Любопытно, что эмпирическим путем в качестве основного, или исходного, тропа разные ученые признают либо синекдоху (французская неориторика группы «μ»), либо метафору (Р.О. Якобсон), либо метонимию (Умберто Эко) – возможны варианты, но указанные имена не случайны. Точки зрения определяются философскими основаниями, в частности отношением к реализму, номинализму или концептуализму как различным философским позициям, предполагающим разные исходные точки приращения смысла. Для излагаемой здесь концепции важно совместное действие всех трех компонентов, т.е. диалектическое взаимодействие дискретности знака и непрерывности текста, проведенное через языковое сознание.
Давно известным принципом выделения признака считается удвоение именных форм: метонимически организованных уподоблений типа солнце свет или зелень трава. Таким образом, содержание понятия, выражаемое определением, «прорастает» из объема того же понятия, поскольку определение по смежности напрямую связано с денотатом.
Десигнат постепенно расширяется за счет обозначения денотата.
Довольно долго и после этого все преобразования рождающейся грамматической категории прилагательного происходили через метонимический перенос.
Это традиционные проявления
· энантиосемии (взаимопротиворечивость признака: крупный – крупа),
· гипаллаги (взаимообратимость признака: страшный как ‘ужасный’ и ‘ужасающий’; святой как ‘освященный’ и ‘освящающий’ и т.п.),
· переосмысления относительных прилагательных в качественные (коричн[ев]ое дерево – коричневый цвет – коричневый) и субстантивации (слепой человек – слепой как ‘слепец’).
Метонимическое схождение приводило к осмыслению одного из имен как имени признака: зеленая трава или солнечный свет, светлое солнце. Таковы именно типичные признаки, представленные как качества или свойства, присущие сразу всем предметам данного семантического ряда.
По-видимому, окончательно определение как средство выделения десигната или как эпитет выразительной образности стало осознаваться в связи с возможностью обратного семантического обобщения, появления суффиксальных имен существительных от имен прилагательных. Опредмечивание уже фиксированного в языке признака знаменовало довольно высокий уровень отвлеченности.
Ю.С. Степанов показал последовательность усиления уровня абстрактности в словах с корнем бел. Бель – абстрагируется свойство предмета, а вместе с тем и сам предмет представлен как отвлеченная предметность. Белота – белина – абстрагируется только качество, но это качество признается признаком лишь некоторых предметов, а у слова белизна то же качество относится к любым предметам белого цвета. Белость – чистая абстракция данного свойства предметного ряда [Степанов 1981, с. 338].
На самом деле история русских слов была иной. В реконструкции опущены некоторые средства выделения словесного знака (внешней формы), прежде всего ударение, важное для маркировки форм в устной речи. Почти каждое из приведенных слов первоначально имело иное ударение, и только с изменением значения оно закрепилось в речи с новым акцентом. Исторически последовательность появления слов в русских текстах такова: бель, белота с XI в., белина с конца XVI в., белость с 1534 г. (в значении ‘белота’), белизна с 1645 г. (в значении ‘белина’), а также и бельство как собирательное имя, но отвлеченность понималась еще просто как собирательность и во всех остальных образованиях. Белость как форма значительно древнее слова белизна, но акцентовка у него была иная: и белóта и белóсть, позднее также и белúзна (этим расхождением объясняется и первоначально иное значение данных слов). Таким образом, исходный синкретизм смысла в слове бель подвергался последовательному снятию некоторых co-значений посредством уточняющих определений, поданных как отвлеченный и даже опредмеченный признак. В конце концов слово белизнá с новым ударением на окончании, свойственным отвлеченным именам, стало наиболее абстрагированным обозначением данного качества: ‘признак белого на темном фоне’.
Не говоря уж о том, что приведенные слова попали в современный литературный язык из разных источников – разговорного русского и церковнославянского, – сами суффиксы указывают на первоначально различное семантическое распределение между словами: бель – исконная синкрета (слитность вещи и ее типичного признака), тогда как белота и белость – слова одинакового значения в момент их образования -ot(a) и -ot(tь) первоначально один и тот же суффикс). Словом, у нас нет никаких оснований представленную известным лингвистом схему выдавать за естественный ход исторического развития. Историческая перспектива вносит исправления в логические схемы, но язык, слово, во всех случаях требует всестороннего и конкретного изучения.
Этот же пример позволяет нам взглянуть на восприятие категории качества в русском языке через различные формы научной рефлексии, на то каким образом в своей постепенности семантическая категория проникает в грамматические представления и облекается в языковую форму, сначала лексически, а затем и грамматически, через язык становясь фактом обыденного сознания.
В древнеславянском переводе «Диалектики» Иоанна Дамаскина качество-признак представлено чисто грамматически как способ разумения:
«Качество есть по емуже отъ нихъ имене причащаються, тех имены глаголются: от мудрости бо мудръ глаголеться…»
и т.д., то есть качество есть то, что характеризует соответствующие имена и по ним называется: от мудрости называется мудрым, от белости – белым и т.д. По существу, перед нами семантическое определение прилагательного через имя существительное с отсылкой на референт. Однако грамматическое определение не охватывает полностью категории как философской, поэтому дальше следует уточнение:
«белость бо сквозь все млеко и снег»,
т.е. белизна является постоянным качеством молока и снега, их сущностью, – на сравнении с ними строится и образная система древних славянских текстов (главным образом переведенных с греческого) с постоянным эпитетом-сравнением бел яко млеко, бел якоже снег и пр. Качество воспринимается конкретно чувственно и в поэтический текст переходит на правах условного штампа. Белизна еще не сравнивается со снегом, но уподобляется ему, точнее сказать, – отождествляется с ним.
Лингвистически это качество выражено лексическим средством, т.е. именем существительным, а не прилагательным: белость как бель. Ориентация на конкретное приводит к необходимости дифференцировать различные типы и оттенки качества. Например, о белизне говорится
«яко еже не еще убеленое, но ныне белимое»
(которое еще не убелено, но лишь сейчас подвергается белению),
а причастными формами утверждается становление качества:
«яко же обеленая одежа глаголется бела».
Фиксация качества вводится в определение и чисто синтаксически:
«се бело равно есть сему белому, не якоже качество глаголется равно быти»
– с противопоставлением краткого прилагательного (тоже имени!) в составе сказуемого полному прилагательному как определению известного признака. Только после всего этого качество может развиваться (представлено глагольной формой белити) или даже замыкаться на себе самом, с грамматической точки зрения представая в виде противопоставления по залогу (белити и белитися), причем, естественно,
«страстное качество (страдательного залога. – В.К.) неудобь движно есть»,
т.е. в предложении не изменяется, не переходит на объект действия.
Таким образом, с одной стороны, философская категория качества уже соотносится с грамматически выраженными эквивалентными ей понятиями, с другой же – еще растворена в различных языковых проявлениях, отражается через посредство самых разных – лексических и синтаксических – форм. Однако исходное определение качества через прилагательное уже найдено, и во всяком случае постулируется, хотя сама категория имени прилагательного только начинает развиваться как самостоятельная (речь идет о древнерусском языке). Постоянно присутствуя в сознании, направляемая подобным категориальным осознанием качества как идеи, конкретная форма имени – прилагательное – со временем окончательно становится единственным средством воплощения качества в самостоятельной части речи. Сначала в общем перечне имен дается особая парадигма склонения прилагательных (в ранних переводных грамматиках с конца XVI в.), а затем происходит совмещение семантической (т.е. философской, категориальной) основы восприятия с его формальным (грамматическим) субстратом (в грамматике Мелетия Смотрицкого 1619 г.).
Если бы мы попытались определить путь семантического «прохождения» отвлеченного имени с обозначением качества «белый» – в условных квадратах, – у нас ничего не получилось бы. Исходное имя бель представлено одновременно как 0 и как 4; белость и белота в зависимости от ударения взаимопереместимы, как вообще взаимозаменимы образ (представление) и понятие в определенных контекстах; позицию слов белина и белизна определить труднее всего, поскольку различные производящие слова и различная стилистическая маркированность этих двух слов во времени также делает неустойчивой характеристику их движения в семантическом пространстве качества. Слово белизна одновременно и символично, и образно; пройдя через форму глагола (белити), «образ» корня бел- обогатился понятийным компонентом, и уже поэтому в новом своем обличии находится ближе к символу. Но самое главное уже отмечено: опредмечивание качества превращает объективное качество в признак, признак – предмета. И тем самым мы постоянно находимся в поле между реальностью качества и условностью признака. Признака, который извлечен из предмета.
Еще раз подчеркнем особенность описываемой здесь структуры по-знания. Познание редуцируется от сознания и потому может быть рассмотрено объективно, вне частных явлений личного опыта как общее (со-вместное) знание.
Поразительно самомнение современного интеллектуала, убежденного в том, что ценности мира сосредоточены здесь и теперь, и ценно то, что истинно для меня, для субъекта, вошедшего в полосу co-бытия. Примеров, иллюстрирующих это, множество. Учебники риторики и стилистики утверждают, что следующие два высказывания противоположны по смыслу: красные чернила – оксюморон (внутренне противоречивое высказывание), черные чернила – плеоназм (тождесловие). Чернила всегда черные, красные чернила то же, что и круглый квадрат или горячий снег. Все верно, но верно лишь в отношении к референту на уровне семантического треугольника. В заповедной зоне концептуального квадрата все меняется.
Переформулируем проблему отвлеченно от субъекта. Черные чернила – типичный признак, указывающий на постоянный признак данного символа. Красные чернила – идеальный признак, указывающий на особое свойство образа. Так получается, если обе формулы рассматривать с точки зрения здесь и теперь, забывая, что оба выражения суть формулы, данные к употреблению в готовом виде.
Сочетания слов, данные, а не заданные, фиксируют особого рода явления, одинаково возможные реально. Сейчас я пишу черными чернилами, но рядом ручка с красными чернилами. Референт реален.
Типичные и идеальные признаки для обычного сознания в данном случае не существуют. Перед нами реальные признаки, составляющие понятие об определенных вещах. Нужно вдуматься в смысл ключевого (родового) слова чернила, чтобы за сочетаниями его с эпитетами увидеть оксюморон или плеоназм. Для нас не важно происхождение сочетания, нас интересует термин – понятие о вещи. Да, так и есть: и образ, и символ всегда стремятся к понятию как явленному концепту. Результаты семантического остраннения, они устремлены к своей сущности, концепту, но, являясь всего лишь его формой, в поисках сущности вынуждены довольствоваться явлением – понятием. Понятийным слово (сочетание) становится не потому, что мы забыли происхождение образа. Понятие рождается в слове посредством образа, потому что основное содержание мысли и заключается в том, чтобы явить концепт.
Углубим историческую перспективу обсуждения. В древнерусском языке существует форма чернило, параллельная таким же в словообразовательном отношении, как рыло ‘то, чем роют’ и пр. Это отглагольное имя, которое происходит от чер-ни-ти – покрывать письменами или рисунками, вообще знаками по какому-либо фону (материалу).
Черные чернила и по происхождению не плеоназм. Чернила на основе древесной сажи или на основе дубовых орешков – уже разные чернила, тем не менее типичный признак их обобщает в род.
Красные чернила не оксюморон, потому что в древнерусском красный значит ‘красивый’. Черные чернила на дубовых орешках красивее прочих, эти черные чернила одновременно и красные чернила.
Оказывается, что и само определение является скользящим признаком референта, характеристики которого постоянно изменяются. Тем не менее на любом этапе семантического движения признаков (десигнатов) они обобщают некий родовой признак. А движение ко все большему уровню родовой отвлеченности и есть устремленность к понятию.
Вещи в опыте не изменяются, оставаясь все теми же.
Слова в их использовании сохраняются также.
Изменяется образ вещи, данный в словесном знаке, и тогда кажется, будто вообще ничто не изменяется. Но изменение происходит: изменение смысла в его отношении к вещи.
Малиновый цветок – малиновый цвет – малиновые щеки – малиновый закат – малиновый звон… Цветы малины – цвет как у ягод малины – щеки как цвет ягод малины – цвет неба на закате как цвет ягод малины (о последнем сочетании умолчим, поскольку существуют самые разные истолкования «красного» сочетания малиновый звон).
Постоянное усиление имени эпитетом – явленность десигната через грамматическую категорию. Движение признаков важно, поскольку признается, что формирование законченного понятия осуществляется именно через десигнат, ведь по древней традиции аристотелевская формальная логика вся обретается «в области атрибутивных знаний» [Щедровицкий 1995, с. 32, 45].