Сегодня я вообще не спал. И дело не в боли. Не мог уснуть от избытка эмоций, чувствовал себя атомной электростанцией, способной осветить весь город. Даже горячий душ в час ночи не смог расслабить. Поспал от силы пару часов, и то просыпался каждые пятнадцать минут, боясь опоздать.

Лежал счастливый и улыбался в потолок. А утром случилась Женя. Нежная и пьянящая. И поцелуи со вкусом клубники. До сих пор не верю. Кажется, я победил – вырвал Женино сердце из рук Иванова. В моих оно бьётся чаще, я чувствую, знаю. Понял по глазам, по слезам из них, по ответу на мои прикосновения.

Улыбаюсь, как ненормальный, провожая её взглядом до кабинета.

Захожу в свой класс и кажется, что все смотрят на меня – заметили тонак или смущают синяки?

Жму руку Карамяну, следом Алиханову.

– Бро, – наклонившись, Алик бормочет и крепче сжимает мою ладонь, отчего я шиплю. Костяшки сбиты. – У тебя блеск на губах. Розовый.

– Чëрт… – машинально тру губы.

– Не благодари, – он улыбается, а я киваю, и уверенным шагом спешу к своей парте в самый конец.

Девчонки хихикают, оглядываясь на меня.

– Утро началось не с кофе…

Оправдаюсь зачем-то. Снова тру губы и смотрю на руку – блестит, зараза, звёздной пылью.

Женька, блин.

Почти на всех уроках я клюю носом, а контрольные решаю на авось. Женя на переменах не выходит, готовится, зубрит, а я использую эти минуты, чтобы вздремнуть. Но на обеде мы снова вместе.

– Проголодалась?

Стоим у раздачи, выбираем, что взять и я касаюсь её руки.

– Немного, – она застенчиво мне улыбается, озираясь по сторонам.

Продвигаюсь ближе:

– Ты меня стесняешься? Из-за синяков? – спрашиваю чуть громче шëпота, потому что в столовой очень шумно.

– Нет, конечно, но не хочется лишний раз чувствовать на себе посторонние взгляды.

Или взгляд Иванова…

Женя торопливо высвобождает руку, как только он подходит. Лëха бесцеремонно протискивается между нами и мне это не нравится. Но, вроде как, после вчерашнего между мной и Ивановым рухнула бетонная стена, поэтому стараюсь не придавать его наглости большое значение. Здороваюсь.

Он взглядом указывает на мой синяк на скуле, изучает лицо.

– М-Да.. Нормально тебя отрихтовали… вчера не так было заметно.

– Женя замазала, но, кажется, выглядит ещё хуже, – отшучиваюсь.

– Не хуже, но бессмысленно. Такое не замажешь.

Так непривычно вновь с ним нормально разговаривать, без всякого сарказма, подколов. Но в то же время будто дежавю. Словно не было ссоры. Странно вообще ощущать такие изменения. И Женя ведёт себя тоже странно – она суетится, не смотрит на Иванова, не реагирует на его шутки, и берёт то, что ближе, хотя могла то, что вкуснее.

– Вместе сядем или вам надо уединиться?

Последнее слово Иванов произносит небрежно, бросая на Женьку быстрый взгляд. Какой – я не вижу, но она тут же ëжится и нетерпеливо постукивает пальцами по разносу, ожидая своей очереди. И я от этого немного напрягаюсь.

Вроде ничего такого, но чувствуется отрицательный заряд. Может шандарахнуть.

– Жень? Ты чего молчишь?

Спрашиваю, обогнав Иванова и встаю перед ней как раз в момент, когда подходит её очередь платить.

– Я не против, – вздохнув при взгляде на Иванова, она мне улыбается и достаёт карту из нагрудного кармана жилетки.

– Вместе посчитайте, – прошу кассира.

Женя округляет глаза, противится моему джентельменскому жесту. Я с картой в руках жду, когда всë посчитают, но краем уха слышу, как Женя ворчит на Иванова:

– Не устраивай цирк, пожалуйста.

– Какой ещё цирк? Всё вообще супер, – глянув на меня, он бурчит в ответ. – Если я неприятен, то могу сесть отдельно.

– Ты можешь сесть, куда хочешь, только язвить при этом мне не обязательно.

Фыркнув на него, Женя берёт разнос и, меня не дожидаясь, отходит. Прикладываю карту и сверлю вопросительным взглядом Иванова, на что он пожимает плечами:

– Венера в Плутоне… или что там у них, инопланетянок?

Стоя посреди столовой, Женя ищет свободные места. Их не так много, а тех, где можно сесть отдельно и втроём – вообще не найти, разве что за одним столом.

– Лëх, Макс!

Громкий свист заставляет всех в столовой на секунды замолчать. Не Роберт Карамян, а Соловей Разбойник. Усмехаюсь, услышав в мимолетной тишине недовольное замечание от математички в его сторону. Она с другими учителями сидит через стол и ворчит, мол, веди себя как подобает, тут столовая, а не уличный базар. В общем, ни капли не толерантное замечание.

Привстав, Алиханов изображает из себя раба лампы. Он складывает ладони в молитве и кланяется их столу.

Раньше я не замечал, какие они придурошные!

Пропуская Иванова, я хватаю разнос и догоняю Женю, которая всë ещё мечется между столами.

– Давай с ними сядем?

Я киваю в сторону Карамяна.

– Вы теперь тоже дружите?

– Мы теперь все дружим, представь: они, я, Иванов, – хмыкаю тому, насколько это удивительно. – Странно, но Ржавый нас сплотил.

Мы с Женей подходим к столу восточной парочки.

– Э, я тоже с вами, – к нам присоединяется Иванов. – Алик, подвинься!

– Ты просишь меня об одолжении, но делаешь это…

– Ой, всё, заткнись! – Иванов явно сегодня встал не с той ноги. – Вчера меня достал с этим, сегодня решил добить?

– У кого-то ПМС? – всë тем же сиплым уставшим голосом под Корлеоне мямлит Алик и двигается к Робу, а тот в торец стола.

Мы с Женей издаем по одиночному хрюку от того, как это смешно звучит.

– У кого-то лишний зуб? – пародируя того же, отвечает Иванов и, глянув на Женю, садится.

Мы с ней переглядываемся и я вспоминаю, что её не представил:

– Жень, это Роберт, а это Алик, – указываю ей на парней, которые в ответ изображают милейших и умнейших созданий – короче, тупо кривляются.

– А я Алексей, или Лëша, но ты же, наверное, не помнишь.

Недовольно покосившись на Женю, Иванов ковыряется в своей тарелке. Так и выпрашивает по морде.

– Очень даже помню. Алексей Иванов, – Женя бросает на него сердитый взгляд, и кивает моим одноклассникам. – Рада познакомиться, мальчики.

– Я, вообще-то, уже мужчина, бреюсь каждый день. – Роберт смешно шевелит мохнатыми бровями.

– Причём весь, – усмехается Алик, за что получает от Роба подзатыльник.

– Сочувствую, – хихикает им Женя, и добавляет: – Всем приятного аппетита!

– Угу… Мало чего приятного.

Иванов снова ворчит и, кажется, я начинаю понимать, в чëм дело. Видимо, Женя его отбрила после поцелуя со мной, но Иванов, как всегда, не умеет проигрывать.

Пинаю его под столом, чтобы не портил настроение, драться мне сегодня вообще не хочется. Иванов поднимает взгляд, потом переводит на Женю и снова на меня. Он смотрит долго, почти не моргая, и одновременно… ест.

Я тоже, но аппетит пропадает.

– Короче, тема есть одна, – встревает Роб, – сегодня в полтретьего можно пару часиков покатать шары в «Барракуде». Батя снял дорожку, но у него там что-то сорвалось. Пойдете? И в бильярд тоже можно – включено.

– О, я люблю бильярд!

Женя неожиданно воодушевляется и смотрит на меня так, будто от меня зависит – может она пойти или нет.

– Я же сказал, пойдём куда захочешь, – улыбаюсь в ответ и касаюсь её руки, которая тут же привлекает внимание Иванова.

– А я пойду за хлебом, – он резко встаёт и оглядывает всех, кроме Жени. – Кому-нибудь ещë взять?

– Мне, – Женя смотрит с вызовом в его глаза. – Мне возьми, пожалуйста.

Их поединок взглядов начинает меня бесить.

Я тоже встаю, пихаю Иванова в сторону выхода:

– Пошли выйдем, поговорим.

– Я ещë ем, вообще-то.

Пробуравив меня взглядом, он озирается, но я настаиваю.

– Ладно, пошли.

– Макс! – обеспокоенный взгляд Жени бегает от его лица к моему.

– Мы просто поговорим, – отвечаем синхронно с Ивановым.

– Вот это коннект!

Алик восхищается, и пока отвлекает Женю вопросом про учёбу после школы, мы с Ивановым молча выходим из шумной столовой в не менее шумный коридор. Указываю в сторону туалета, который напротив их с Женей класса. Вероятность, что на большой перемене там пусто – невелика, но всё же там должно быть тише.

Можно было бы просто ему втащить, чтобы привести в чувства, что раньше я так бы и сделал, но при последних обстоятельствах – совсем не в тему. Да и место не то.

В предбаннике, разделяющем мужской и женский туалет пусто. В женский мы не заглядываем из этических соображений, но если дверь в него приоткрыта и смеха чаек не слышно, значит, теоретически там никого. А в мужской заходить пока не стóит – у кого-то сегодня несварение. В большую перемену все обычно тусят в столовой или дымят втихаря на улице, а те, кто помладше – носятся по коридорам.

Решаем с Ивановым остаться на границе двух миров, где более менее тихо и не воняет.

Начинаю разговор без лишнего нагнетания:

– У тебя проблемы? Ты чего к Женьке цепляешься?

– Вообще никаких проблем! Только одна нестыковка… Ты в её глазах теперь рыцарь, а я дерьмо собачье.

Он цепляет меня взглядом и не отводит.

– Вот не надо сейчас изображать обманутого мужа, или влюблённую жертву. Ты обычный игрок.

– Думай, как хочешь.

– Женька теперь со мной, ясно? И если ты забыл о споре, о нашем уговоре, который сам же предположил, напомню – проигравший уходит во френдзону, либо вообще. Учись проигрывать достойно, а не вымещать свою поражение на моей девушке.

– Твоей? А где официальное подтверждение?

– Какое тебе нужно подтверждение? Что мы утром сегодня целовались?

– Прям целовались?

Он будто не верит.

– Прям по-настоящему, прикинь, что в школу чуть не опоздали! Можешь спросить у Алика про блеск на моих губах, с которым я нечаянно припëрся.

Сглатываю, вспоминая и держу до конца его взгляд. Он начинает искрить. И я тоже. Морально готовлюсь блокировать возможный удар.

А так всё прекрасно начиналось!

– Ну давай, ударь, раз по другому не умеешь проигрывать.

Иванов дышит, как разъярённый бык, что его лицо наливается кровью и дёргается кадык.

Быстро гляжу на кулаки – они сжаты. И он бы ударил, зуб даю, не меня, так стену, потому что я сделал бы то же самое, чтобы выплеснуть гнев. Но внезапно из женского выходит Ленка Алфëрова и словно сдувает перекаченную грелку, то есть Иванова.

Глянув на нас каким-то скептическим взглядом, она, с телефоном в руках, выходит в шумный коридор.

Иванов, наконец, выдыхает, глядя мне в глаза, но остатки ярости шатают его тело. Он мечется на месте, и снова выдыхает, но уже в потолок.

– Чего ты так нервничаешь, как будто влюбился по самые помидоры? – Меня самого уже начинает штормить от этой мелодрамы.

Он не отвечает, только снова с вызовом смотрит в глаза.

Я тоже.

– Короче, Иванов, если у тебя ещё есть желание дружить со мной дальше, и как раньше, то просто прими этот факт, что с Женькой у нас будет всë серьёзно. Прям со всеми вытекающими, потому что я реально её люблю. Понял? Прими. И успокойся.

Звонок на урок, и сразу вывалившийся из мужского вспотевший чувак, заставляют нас завершить разговор на этой ноте и временно заткнуть носы. А потом и вовсе сбежать в коридор, потому что стоять и нюхать оказалось невыносимо больше, чем выдерживать взгляды друг друга.

– Я подумаю над твоим предложением, – подходя к двери в свой кабинет, бросает мне Иванов. – И с тебя бургер, Барсук, я не поел.

– Обойдешься.

Я тоже остался голодным. Усмехнувшись, мы почти синхронно открываем двери в свои классы.

***

После уроков мы закинули рюкзаки по домам и, встретившись у входа, всей оравой забурились в боулинг-центр. Иванов вроде успокоился, не делает выпады в сторону Женьки и, как всегда, как раньше, рисуется перед ней. Иногда приходится встрять между ними – обнять Женю и тем самым обозначить, напомнить Иванову, что его подкаты на неë не имеют прежней силы. Хотя, до конца я не уверен в еë чувствах ко мне, и поэтому не уверен в себе настолько, что приходится глушить ревность и подкатывающую сонливость третьей чашкой крепкого кофе. Реально боюсь пропустить страйк Иванова в сторону Жени.

Оттого играю так себе, отвлекаюсь на них, и сбитые костяшки не дают играть полноценно. А если у меня получается, то Женька всегда так радуется. Она прыгает на месте, пищит и вешается на шею.

Мне.

И Иванову.

Я закрываю на это глаза, списываю такую импульсивность на еë искреннюю радость и снова запиваю кофе. В таблице я последний, но разве это важно, если главный приз уже мой.

Второй час мы решаем играть в бильярд и тут я уже не отхожу от Женьки ни на шаг. Она просит напомнить правила игры.

Стоя за еë спиной в обнимку, я даю мастер-класс, как держать кий, как бить, направляю Женины руки. Она смущается, потому что в этот момент на лицах всех троих: Иванова, Алиханова и Карамяна застывает идиоткая улыбка. Я бы назвал её завистливой, и это придаёт мне невероятных сил.

Женька играет, как богиня и не потому, что мы все поддаëмся, специально промазывая. А как богиня, потому что с кием она перемещается вокруг стола очень женственно. Как если бы это была тачка, а Женя еë мыла вся в пене и в короткой юбке. Только вместо мокрой маечки, под которой ничего – её искренняя, обескураживающая улыбка, а мы – толпа придурков с гормональным передозом.

***

После игры мы все отправились по домам. Это круто и непривычно, что так сразу, с сегодняшнего дня у меня появились девушка и трое друзей. Иванов, конечно, из всех – «нулевой пациент», но я к нему привыкаю не меньше, чем к своим одноклассникам. Они меня в началке не гнобили, но всегда держались в стороне. Хотя понять их можно – Алику и Роберту доставалось не меньше.

Дети – это злые существа. В определенном возрасте они не прощают несовершенства других и непохожесть на себя, потому что многие взрослые так тоже не умеют.

Женька прыгает вокруг меня по дороге домой.

– Макс, это было лучшее свидание из тех, которых у меня не было! Ты же не расстроился, что мы не пошли в кино, и были не только вдвоëм?

– Нет, – смеюсь. – Если честно, ни капли не расстроился. В кино я бы опозорился перед тобой. Храпел бы на весь зал, потому что вообще нифига сегодня не спал.

– Мы можем пойти и в другой раз, когда ты выспишься.

Я беру её за руку и останавливаю перед собой, смотрю внимательно в глаза.

– У нас же всë по правде? Поэтому твоя «тайная любовь» сегодня не в духе. Ты же со мной не потому, что хочешь заставить его ревновать?

Женя становится внезапно серьëзной и, кажется, очень сердитой.

– Я тебя сейчас ударю! Сильно! Забуду про твои синяки, если ты ещё раз такое спросишь!

– Когда ты сердишься, ты очень красивая, – растекаюсь в улыбке и прижимаю Женьку к себе. – Моя Джеки Чан.

– Вообще-то Джеки Чан такой себе красавец, на любителя.

Она ворчит, уткнувшись носом в мою куртку.

– А ты красивая! Именно так, как я люблю.

Фак! Я что, только что признался ей в любви? Не напрямую… но вдруг поняла?

Отстраняюсь посмотреть на реакцию. Женя улыбается, но так, будто я только что сморозил необычайную глупость и переводит разговор в другое русло:

– Папа уже, наверное, вернулся. Идём? Я так соскучилась по нему.

И я по своему. Тоже.

– Идём… – обречённо вздыхаю и, взяв её за руку, неторопливо шагаем в сторону общаги. – Влетит мне, конечно, от него за эту конопатую ветку.

Женька вырывается и, изображает крутого ниндзя.

– Я тебя защитю… защищу… в общем, не дам в обиду.

Она такая смешная, когда счастливая.

– Спасибо, но я сам. Отрапортую, мол, виноват, не доглядел!

Женька хохочет:

– А он тебе – упал-отжался, бестолочь!

– О май гад… . Прям, как мой, – невесело усмехаюсь. – Но знаешь, я бы всë отдал, чтобы ещё раз это услышать.

То ли недосып, то ли до конца не затянулось – пришлось остановиться и отвернуться, чтобы не показать свою секундную слабость. Но тут же, развернувшись с улыбкой на лице, я беру растерянную Женьку за руку:

– Пошли сдаваться, мой красивый Джеки Чан! А то вздремнуть ещё охота, потому что тренер вечером заставит делать то же самое.

Невесело смеюсь, представляя этот марафон отжиманий.

– Знаешь, я тут подумала…. Может, правда… нафиг мне этот ваш кикбоксинг? Пфф… Я же Джеки Чан! И, вообще, у меня чëрный пояс по… по кулинарии.

Женька реально смешная.

– Можешь убить одной котлетой?

От моих предположений, она кричит чайкой:

– Котлетой и борщом, похожим на капустную солянку! О, Боже… .

Она хохочет и я вместе с ней.