Весь ужин мама не сводит с меня глаз, а я с телефона. Каждую минуту проверяю – в сети Макс или нет.

Нет!

И аппетита нет тоже. Уже десятый час, а я застряла в вакууме неведения, и от этого ужасные мысли лезут в голову, перед глазами страшные картинки.

Боюсь за Макса. Очень. Иванов, как назло, тоже не отвечает: позвонил он в полицию или нет? Успели они или нет…? Если бы успели, он бы позвонил? А если не звонит – значит не успели? Может, просто не хочет мне об этом говорить? Уже десять гнёзд накрутила вилкой из спагетти и никак не донесу до рта.

– Жень.

Поднимаю на маму растерянный взгляд. Она обеспокоенно смотрит на меня, отставив пустую тарелку.

– Что с тобой происходит? Ты какая-то рассеянная, ничего не ешь. Днём упала, неудачно. Боюсь представить, если б ветка попала в глаз.

Эта ветка могла попасть куда угодно, мам: и полоснуть по горлу, и вонзиться в живот. Смотрю маме в глаза и не решаюсь открыть рот: и врать не хочу, и расстраивать тоже. Но мама продолжает давить, заставляет покаяться.

– Плачешь целый день… . Как у тебя с месячными, задержки нет?

– Мам! – протестую.

Ещё не хватало мне дурацких подозрений.

– Я как врач спрашиваю, не на что не намекаю. Может, витамины надо какие-то попить… или успокоительное.

– С месячными у меня всё в порядке. Просто день такой. Неудачный.

Мама смягчается и на её лице появляется загадочная улыбка.

– А может, ты просто влюбилась?

Набрав в лёгкие воздуха, задерживаю дыхание, чтобы снова не разрыдаться. И вместо того, чтобы открыться, поделиться, я закрываюсь в собственной раковине и правду выдаю за чушь, а сверху посыпаю сарказмом.

– Да, мам, я влюбилась! Сразу в двоих. Так бывает? И замуж я собираюсь за двоих. И я беременна. Тоже от двоих! Вот такая я стрëмная, мам!

Не в силах больше сдерживать избыток волнения и страха, я хватаю телефон, и в слезах выбегаю из комнаты. Обидеть маму оказалось проще, чем просто попросить её о помощи.

Душевая занята, как назло, а возвращаться в комнату я не хочу. Не смогу смотреть маме в глаза. Боюсь увидеть, что я сильно её обидела. Успокоюсь и вернусь, попрошу прощения.

Проверяю экран – пусто, поэтому убираю телефон в карман-кенгуру. Стирая с щëк противные слëзы, я опускаюсь на корточки и прижимаюсь к холодной стене напротив двери в душевую. Надеюсь, ненадолго.

У соседа из 38 комнаты сегодня день рождения. На кухне ждать не вариант. Гости вместе с именинником постоянно там торчат: что-то греют, что-то режут, что-то открывают. По той же причине занят балкон в прачечной: там весь вечер кто-то курит.

Когда у нас уже будет своя квартира, а у меня своя комната? Вредный внутренний голос кричит «никогда» и слëзы с новой силой, будто прорвало старый ржавый кран, вместе с всхлипами льются бесконечным потоком. Ужасный день, ужасная я, ужасный мир. И Иванов ужасный человек, раз испытывает моё терпение, а Макс так вообще монстр!

Подрываюсь с места и со всей силы несколько раз пинаю дверь, поторапливаю тех, кто за нею. Но никто не отвечает: там продолжает литься вода, а из глаз моих слезы.

Отступаю назад, снова прижимаюсь к холодной стене и бессмысленно смотрю в другой конец коридора. Тусклый свет и влага в глазах рисуют размытый силуэт. Кто-то высокий, прихрамывая на одну ногу, несёт в руках огромный букет цветов, каких различить не могу. Хотя какая мне разница. Не моё дело. Уверенная, что это опоздавший на праздник – может, хромой военный, возможно ветеран, я вытираю слёзы и почему-то представляю, что это Макс. Не Иванов, а именно Макс, как герой возвращается ко мне с военной командировки.

Улыбаюсь тому, какие глупости способно рисовать сознание в стрессе: то похороны, то изувеченные лица, а теперь и такую ерунду. Но фигура становится ближе и я отрываюсь от стены, замираю напротив, и силуэт останавливается тоже.

Между нами шагов пятнадцать, и тридцать пять остановок моего сердца. Может мне, правда, нужно попить витамины, потому что снова ною. Солёные водопады уже неприятно раздражают кожу, щиплет. А нос натëрт, быть может даже стёрла до крови.

Это Макс. Реальный Макс. Живой и настоящий.

В спортивном чёрном костюме.

С цветами в руках.

И даже тусклый свет коридора не способен скрыть его слегка распухший нос, синяк на скуле и счастливую улыбку, на нижней губе которой запекшаяся кровь.

Красивый.

А я, наверное, совсем не очень. Но мне уже всё равно, потому что… потому что он живой!

Или я просто влюбилась.

Макс делает пару шагов ко мне, а я миллион стремительных навстречу. Я могла бы запрыгнуть на него, как в романтических фильмах, где герои, преодолев много трудностей, лет, расстояний, наконец, становятся единым целым, но в этом кигуруми совсем неудобно. Я просто ныряю в раскрытые руки, в омут радости и чувств, тону – в слезах, в объятиях Макса и сразу так спокойно. И его руки тут же прижимают меня к себе. Розы. Перед моим носом розы. Красные. Много. Наверное больше двадцати. И сбитые костяшки на руке, которая их держит. Досадно улыбаюсь и реву без остановки.

– Я думала ты умер! – не подумав, что ему может быть больно, ударяю Макса в бок.

Он, шикнув, задерживает дыхание, а потом протяжно выдыхает и, не сказав ни слова, обнимает меня крепче. Из-за заложенности носа совсем не чувствую аромата цветов.

– Прости, – шепчу, пытаясь успокоиться.

– Ничего. Я в порядке. Умирать не собирался. Но, кажется, могу простудиться. Кофта промокла, а тут сквозняк.

Слышу, как он улыбается и не сразу понимаю, что Макс про мои бесконечные слезы. Отстраняюсь. Он дарит мне цветы. Обнимаю букет, но не нюхаю, как могла бы обычно. Всё равно нос не дышит. Знаю, что аромат невероятный, как и глаза Макса напротив, оторваться от которых я не в силах.

Стоим посреди коридора с застывшими идиотскими улыбками и, не моргая, целуем друг друга взглядом. Соседи, проходя мимо нас, гремят кастрюлями, умиляются какими-то нелепыми фразами, но нам до них нет никакого дела.

Я готова подарить Максу миллион поцелуев, только бы он не оказался видением. Но знаю, поцелуи мои получатся солёные от слëз и отëкший нос не даст дышать спокойно, насладиться моментом, прочувствовать его. И губы Макса… разбитые… как я.

– Я немного не в форме для тысячи поцелуев, но если ты не собрался снова завтра умирать и подождёшь, то…

– Я подожду, – улыбается Макс. – Я тоже немного не в форме. И я пришёл не за поцелуями… телефон на зарядке, а я обещал, что вернусь, не хотел ждать, когда зарядится, и ждать утра, и соскучился, и хотел тебя увидеть… И цветы могут завять до завтра…

Он что-то говорит ещё, но я встаю на носочки, обнимаю свободной рукой его шею и прекращаю бессмысленные оправдания касанием губ в мягком, нежном поцелуе. Хотелось бы в страстном, но именно сейчас я чувствую другое, не страсть.

Его губы горячие, со вкусом мятного пряника.

Частые удары моего сердца сжимают время – превращают секунды в мгновения, а те, ускоряясь, становятся еле уловимыми. И всё происходит настолько быстро, что кажется вокруг лишь пустота.

Пустота и мы.

Отстранившись, я не нахожу ничего лучшего, чем с улыбкой на губах спросить, голодный ли он.

– Нет. Уже не голодный.

Макс провожает меня до комнаты, а я не хочу уходить, рассматриваю его лицо.

– Больно? – касаюсь скулы.

– Ни капли, – он улыбается.

Уверена, он передо мною рисутся. Такой синячище не может не болеть.

– Я рада, что Иванов успел вызвать полицию, – с облегчением выдыхаю. – Но устрою ему взбучку, что не стал меня держать в курсе. Я места себе не находила.

Макс хмурится, будто не понимает о чем я.

– Ладно, не ругайся на него. Он всё равно молодец. – Макс опускает взгляд в пол, будто что-то потерял, а потом, улыбаясь, смотрит на меня исподлобья. – Приглашаю тебя завтра в кино, или куда захочешь? Сразу после школы.

– С такими лицами? – смеюсь. – Подростки, побитые судьбой.

Произношу, как эпиграф в книге.

– Пофиг, если в глазах счастье.

От его слов перехватывает дыхание, но я быстро нахожу возможность пойти.

– Хотя, если кое-где замазать тоналкой, то, может, и ничего. Я согласна.

Смущаясь, я опускаю взгляд на цветы.

– Спасибо. Они очень красивые.

– Как ты.

Макс тянет руку к моей щеке, но останавливается и, вместо прикосновения, его пальцы убирают от лица прядь волос. Он рассматривает рану, потом глаза, а мне хочется снова спрятаться в его объятиях – в них такое спокойствие, сила, и слышится шум прибоя.

Дверь за моей спиной открывается так внезапно, что Макс едва успевает меня поймать. А я, вместо него, цепляюсь мёртвой хваткой в букет, боясь уронить.

Оборачиваюсь.

Мама.

Она застывает в проёме с грязной посудой в руках. Еë брови от удивления ползут вверх и ненадолго прячутся за чëлкой.

– Привет, – слова мамы звучат заторможено и взгляд еë с лица Макса спускается на цветы. – Так вот она какая, вернее какой, причина слëз моей дочери. Вижу, что не напрасная…. Откуда такой красивый, рэмбо? Тоже плохой день и неудачно повстречался с веткой?

– Здрасьте, – опомнившись, Макс меня отпускает и издаёт смешок. – Вроде того.

– Заходи к нам, я посмотрю.

– Не, тёть Аня. Я в норме. Не первый раз встречаюсь с ветками, – уголки его губ подрагивают, но Макс старательно пытается сохранять серьёзное лицо.

– Как знаешь…. Может тогда на чай?

– Спасибо, но уже поздно. Я, наверное, пойду.

– Тогда, спокойной ночи.

Улыбнувшись Максу на прощание, Мама уходит на кухню.

– Меня не надо провожать, – он целует меня в макушку и отступает на пару шагов. – Я напишу тебе перед сном.

Таким счастливым я Макса ни разу не видела. Он улыбается, как сумасшедший, и я не могу не улыбнуться в ответ.

Мужчина моей мечты.

***

Мама на меня ни капельки не обиделась, и даже не настаивала, чтобы я доела ужин.

Папа приедет завтра, поэтому она разрешила спать с ней на одном диване. Вот так я за один вечер стала очень счастливой: и от того, что как в детстве лежу с мамой в обнимку, и от того, что с Максом всë хорошо, если не считать синяков, и красивые розы на столе погрузили в особое настроение.

Смотрим с мамой романтическую комедию, смеëмся и умиляемся.

– Доча… – она гладит меня по предплечью и на моменте рекламы задаёт вопрос. – Ты правда влюбилась сразу в двоих?

Я медлю с ответом, и приподнявшись на локте, смотрю маме в глаза.

– Да. Но в Макса, кажется, больше.

– А первый, случайно, не…

– Да, это он… Белобрысый, как называет его папа. Рыцарь, который всë время опаздывает.

Улыбаюсь. Но сегодня он успел.

– Это глупо да? Так вообще бывает, что можно влюбиться в два совершенно разных человека.

– Бывает всë, но часто мы одно путаем с другим. Влечение с влюбленностью, а влюблëнность с любовью.

– И как понять, что есть настоящее?

Мама запутала меня сильнее.

– Ответ на этот вопрос знаешь только ты, – мама улыбается. – Он есть в твоём сердце.

Задумавшись, я опускаю голову ей на плечо и мама, поцеловав меня в макушку, снова обнимает. А я уже не слежу за сюжетом – в моей голове они свои. Запутанные и кажутся сложными.

***

Несмотря на покрасневшие и припухшие от вчерашних слëз глаза, лёгкий макияж на моëм лице немного всё исправляет. Макс тоже приложил все усилия, чтобы снять отёк. Говорит, полночи просидел с пельменями на носу, а синяки я утром ему замазала тональным кремом.

Макс долго сопротивлялся, утверждая, что в классе засмеют, но я сумела его уговорить. Не ресницы же ему крашу и не губы. Зато цвет лица немного выровнялся.

Бросив рюкзак у ног, Макс обувается, постоянно на меня поглядывая.

– Нам надо запечатлеть наши потрёпанные лица на память, – хихикнув, достаю из кармана телефон.

– Будем показывать внукам?

– Эм… – теряюсь от его заявления. – Так далеко я ещё не загадывала.

Он поднимается и надевает куртку, а я включаю камеру на фронтал и встаю к нему ближе, ловлю наши лица в объектив. Мы прижимаемся щеками, я улыбаюсь и заставляю Макса тоже улыбнуться, но в момент щелчка камеры он успевает повернуться ко мне. Телефон запечатляет моё счастливое лицо, на которое с нежностью и с восхищением смотрит профиль Макса.

Я замираю, разглядывая то, как получилось и поворачиваюсь к нему. Смотрю в глаза, потом плавно спускаюсь к губам и снова в глаза.

– Почему ты всегда так на меня смотришь?

– Как?

– Как никто другой. Как будто я какая-то особенная.

– Потому что я не могу смотреть на тебя по-другому.

Чувствую, как на моих щеках вспыхивает румянец. А в животе порхают отнюдь не бабочки, а прыгает семейство кроликов. Прыгают так высоко, что их пушистые ушки щекочут моë сердце, сбивают и без того неровное дыхание. От этой приятной щекотки, я улыбаюсь.

– Про помидоры я немного преувеличила, – произношу слишком неуверенно.

– Угу.

Насупившись, Макс пытается быть серьёзным, но у него не получается сдержать улыбку. Сбивая её, он сглатывает, едва заметно облизывает губы и терпеливо смотрит на мои.

Кажется, он ждёт от меня обещанного поцелуя.

– Ну, то есть, это может быть не так, как если бы тебя поцеловала Мерилин Монро, или Дженнифер Лопес… или Моника Беллуччи.

– Старушек я никогда не целовал, – он улыбается шире.

– Я говорю про известных секс-симв…

Усмехнувшись, Макс берёт инициативу на себя, прервав мои размышления.

– Я понял, – он шепчет мне в губы.

Разве с помидорами так целуются?

Разве помидоры чувствуют такое, что чувствую я прямо сейчас?

Макс плотно примыкает к моим губам и кончиками пальцев он едва касается шеи. Толпа мурашек мгновенно ликует на моей спине. Расползаясь по телу приятной волной, они оставляют за собой миллионы импульсов сладкой истомы.

Проникновенный, завораживающий, местами дикий танец наших губ.

Макс будто включает и выключает музыку в моём теле, ищет созвучную мне. Но кроликам плевать – размахивая пушистыми ушами, они радостно пляшут под любую: рок-н-ролл, бачата, ча-ча-ча. Но чувственное танго наших языков заставляет сердце биться чаще, дарит мне непривычное тепло в груди, которое медленно стекает к низу живота.

Секунды тренировок в поцелуях с Максом, и во мне просыпается нечто – побуждающее ответить на касание губ с тем же рвением.

Только Макс внезапно отстраняется.

– Кажется, мы… – часто дыша, он растерянно смотрит в глаза.

– Можем наделать глупости? – сквозь улыбку, я не могу надышаться.

– Опоздать.

Пальцем слегка вздернув мне нос, Макс поднимает наши рюкзаки, а я прячу телефон в карман куртки, и стараясь на него не смотреть, открываю дверь. Внутри меня всё клокочет, и, кажется, сердце от избытка чувств плюхнулось куда-то в желудок, но я стараюсь делать вид, что ничего особенного между нами не происходит.

Хотя чертовски как всё происходит!

Всё изменилось ещё вчера.

И этот номер на дверях, тринадцать – отныне для меня стал самым счастливым.

Всю дорогу до школы Макс не отпускает мою руку, греет пальцы в своей ладони, а в другой несёт рюкзак и второй на плече. Тайком подглядываю за ним – в его голове явно что-то происходит: война или грандиозный план освобождения мира от возможного захвата инопланетянами. Он слишком серьёзно и воинственно шагает по тропе… в школу.

И это не может не вызывать улыбку.

Мой угрюмый рыцарь!

***

Другой рыцарь снова опоздал на урок. Заполошный, Иванов влетает в кабинет, извиняется, беспристрастно глядя учителю физики в глаза. И тот, видимо, настолько привык к его опозданиям, что с не меньшим равнодушием разрешает сесть за парту.

Подойдя, Иванов снова кладет передо мной цветок фиалки. Надо натравить на него завхоза. Шучу. Мне очень приятно, что ради меня он рискует получить шваброй по хребту, но в свете последних событий такие жесты принимать мне кажется неправильным.

Улыбаюсь Иванову, но уже совсем по-другому.

Отстранено.

Я далеко от него, хотя сидим так близко.

След поцелуя Макса на моих губах уже не спрятать. След – моя невидимая метка со статусом «она моя». И это не стереть.

Ничем и никем другим так не заняты мои мысли, как воспоминаниями о нашем утре, о касаниях Макса и о том, какие чувства в эти моменты я испытываю.

– Ты как, моя пантера? – слегка наклонившись, шепотом и с улыбкой на лице спрашивает Тринадцатый.

– Хорошо. Спасибо, что спас Макса.

– Он мой друг. Стал снова.

Улыбаюсь, потому что искренне рада за их возобновившуюся дружбу. Без неё улыбка Макса была бы не совсем счастливой. А вчера он словно воскрес и оттого выглядел невероятно красивым, даже с синяками.

– Тогда можешь меня так больше не называть?

Прошу Иванова еле слышно, и улыбка исчезает с его губ. Он сглатывает и, прищурившись, ищет в моих глазах правду:

– Почему?

Я застенчиво улыбаюсь, надеясь, что он сам всё поймет. И, кажется, он понял. Досадно улыбнувшись, Тринадцатый качает головой, и, снова сглотнув, выпрямляется на стуле. Леша внимательно слушает учителя или делает вид. Только вместо облегчения я чувствую вину.

Вину за то, что неожиданно счастлива с другим.

– Женя Мирошина, подойди, пожалуйста, – подзывает к себе Палыч и я встаю с места. – Я выдам тебе бланк теста, так как в прошлый раз ты всё пропустила. Лера будет писать послезавтра. И тех, кто хочет исправить оценку по тесту, тоже можете сделать это послезавтра!

Я беру бланк и на обратном пути ловлю тяжелый взгляд Майи Борисовой. Она, как в прошлый раз, незаметно для всех под видом того, что зачесалось, чиркает себе по горлу.

Послезавтра.

Значит, Мисс Единорог выйдет послезавтра. В пятницу. Ну и ладно. Всё равно остаётся неделя до каникул. А там день рождения Макса и мне точно будет не до неё. Даже интересно, как она будет смотреть мне в глаза после выходки конопатого.

Сажусь с тестом за парту и приступаю к решению. На телефоне замечаю непрочитанное сообщение. Оно от Иванова. Сам Тринадцатый сидит с каменным лицом и смотрит то ли на учителя, то ли куда-то в пустоту, но только не на меня. Ноль обычных от него эмоций.

Иванов:

«А как же мои желания, которые ты так и не исполнила? Хотя бы поцелуй я заслужил?»

Я:

«Ты заслуживаешь большего, но уже не со мной».

Он читает и кладет телефон на стол экраном вниз, прячет от любопытного Глеба. Я перевожу внимание на тест, который не такой уж и сложный. Сложнее чувствовать на себе взгляд Лёши. В груди невероятная тяжесть, будто сердце окутано цепью.

Телефон вибрирует новым сообщением, и я отвлекаюсь на него.

Иванов:

«А если мне больше никто не нужен? Только ты».

Набрав в лёгкие воздух, я на мгновенье закрываю глаза, но боюсь посмотреть в его сторону. Боюсь увидеть там нечто большее, чем разочарование. Быть может, если бы Макс не собрался к Ржавому, быть может это признание тогда имело для меня другой смысл. В моем животе порхали бы бабочки или пьяные летучие мыши, или падали звёзды, но никак не камнепад сомнений, что я поступаю правильно.

Мне хочется снова сбежать, но я понимаю – это бессмысленно. Нам нужен только честный разговор и не по телефону.