Я решаю контрольную за десять минут до звонка на перемену, а Иванов тужится над тетрадкой, прикусив уголок губы. Он такой смешной, когда серьёзный. Будто не задачку решает, а пытается взглядом поджечь бумагу, но суперспособностей не хватает.

Пишу ему записку:

«Забери, пожалуйста, мой телефон. Я уже всë и хочу раньше сдаться директору. Если она меня съест, скажи родителям, что я их люблю. Тебя и Макса тоже.

PS: Это была шутка если что, но телефон забери, а то Майка-алкоголичка его пропьёт».

Глянув на задумчивого Иванова, я поднимаю руку.

– Антонина Григорьевна, я всё. Можно я выйду?

– Всё? – математичка отрывается от проверки тетрадей и, спустив очки на кончик носа, смотрит на меня исподлобья. – Ладно. Неси, я посмотрю.

Кладу записку перед носом Тринадцатого и с тетрадкой спешу к учительнице. Бегло глянув на мои каракули, она вскользь мне улыбается и закрывает, откладывает тетрадь в сторону.

– Я к директору, можно?

Услышав шуршание в среднем ряду, она переводит туда строгий взгляд, а потом на меня.

– Да, Женя, иди. Ребята, ускоряемся и закругляемся. У вас осталось семь минут.

Уже возле двери смотрю в сторону Иванова, прочëл он или нет. Он быстро показывает пальцами «Ок» и я вывожу губами «спасибо», выхожу в непривычно тихий коридор.

Дверь в кабинете рядом открыта и, проходя мимо, я слышу голос Макса. У них сейчас история. Он отвечает на вопрос уверенно, а значит, не просто так сидел дома.

Улыбаюсь тому, какой он молодец.

Вдоль коридора много открытых дверей, но та, что впереди и в самом конце – закрыта, и чем ближе я, тем сильнее возрастает неконтролируемая паника. Вдыхаемый воздух кажется горячим, обжигает лёгкие, хотя при этом я чувствую озноб, а ноги будто в кандалах, не хотят идти. Но я ступаю с ощущением безысходности момента. Будто за дверью директора сидит Пифия, которая предскажет мне дальнейшую неотвратимую судьбу.

Мне не страшно перейти в другую школу. Мне страшно увидеть разочарование на лицах моих родителей.

Стучу прежде, чем войти и застать врасплох не Пифию, а секретаря. Имени её я не помню. Она пьёт чай и чуть ли не давится при виде меня. Прокашлявшись, секретарь краснеет то ли от гнева, то ли от того, что печенье попало не в то горло.

– Стучаться родители не учили?

– Я стучала.

– Значит тихо. Чего тебе?

– Мне сказали зайти к директору. Я Женя Мирошина.

– Да хоть Папа Римский. Онлайн совещание у неë. Сядь и жди.

Она указывает на стулья вдоль стены и, сделав ещё глоток из кружки, сосредоточенно смотрит в монитор. Наверное, пасьянс очень сложный, потому что выражение её лица словно у министра иностранных дел и от её взгляда зависит судьба всей планеты.

Звенит звонок на перемену. Голоса за дверью разрывают тишину писком, визгом и криками. Наконец, директриса распахивает свою дверь и, заметив меня, приглашает зайти.

– Ну что, Евгения. У меня для тебя относительно хорошие новости.

Я сажусь за стол напротив неё и внимательно слушаю.

– Мне стоило немалых усилий, чтобы убедить отца Лерочки не выносить этот инцидент за пределы школы. Но, надеюсь, ты понимаешь, что это до ещë одного подобного случая, поэтому я настоятельно рекомендую тебе всë-таки подружиться с Лерой, или избегать подобных конфликтов.

– Но..

– Без «но», – она придвигает ко мне чистый лист бумаги и ручку. – Пиши объяснительную и иди на уроки.

Стиснув зубы, я соглашаюсь..

– Не забудь в конце добавить, что очень раскаиваешься в содеянном.

И хотя я не капельки не раскаиваюсь, но это лучше, чем если бы здесь сидели родители.

Звонок на урок звенит раньше, чем я заканчиваю писать.

– Эта неделя предпоследняя в четверти. Постарайся не пропускать контрольные.

Протягиваю объяснительную, и кладу ручку рядом с папками на стол. Директриса даёт короткое напутствие, делая вид, что читает всë, что я написала.

– Я могу идти? – спрашиваю, вдруг она ещë не всё сказала.

– Иди.

Я разворачиваюсь в сторону выхода и, глубоко вздохнув, прикрываю на мгновение глаза. Сегодня мне везёт. Улыбнувшись сама себе, я выхожу за дверь, а попрощавшись с секретаршей, во вновь тихий коридор. Замираю. Лёша сидит на подоконнике, а рядом с ним стоит Макс. Они что-то тихо обсуждают. Пока они меня не видят, я делаю чрезвычайно грустное и серьёзное лицо, в надежде их немного разыграть.

Иванов, заметив меня, спрыгивает с подоконника и они оба с не менее серьёзными лицами ждут, когда я подойду.

– Вы почему не на уроках? – строгим учительским голосом интересуюсь.

– Мы это… переживаем.

Иванов кротко пожимает плечами и делает шаг навстречу, но Макс его опережает.

– Ну что? – он всматривается в моё лицо.

Я опускаю взгляд, изображая вселенскую печаль.

– Да ну нафиг! – не выдерживает Макс, – я сейчас с ней поговорю.

Он решительно меня обходит, не дав возразить.

– Макс, – оборачиваюсь, зову, чтобы остановился. – Я пошутила.

Он тормозит и стремительным шагом возвращается ко мне, заключает в объятия. Я обнимаю в ответ и улыбаюсь его внезапному, но очень приятному порыву.

За спиной слышу облегчëнный возглас Иванова:

– Ну и шуточки у тебя Морошка. Я аж поседел, видишь?

Но я не вижу. Макс меня не отпускает, поэтому бубню в сторону:

– Меня оставили до первого проступка. Всë хорошо!

– Я рад, очень рад, – шепчет Макс, но всё равно не отпускает.

Слышу, как часто стучит его сердце и, чтобы успокоить, прижимаюсь сильнее.

– Э, может отпустишь уже? – ворчит Максу за моей спиной Тринадцатый.

Терпеливо выдохнув, Макс убирает руки, а я с идиотской улыбкой на лице смотрю ему в глаза.

– Иванов, Мирошина, Барсуков – вы почему не на уроках? Живо по своим кабинетам.

Из дверей десятого класса выглядывает наша Анасасия и мы втроëм, хихикнув, расползаемся в стороны.

Макс сворачивает в свой кабинет, а мы с Ивановым в наш.

– И часто вы так обнимаетесь? – Тринадцатый косится на меня прежде, чем открыть.

Я лишь загадочно улыбаюсь и стучу костяшками по двери. Продолжая сверлить меня взглядом, Лёша распахивает дверь и строгий взгляд историни стирает мою улыбку.

– И где вас носит сладкая парочка, м? Урок уже как десять минут начался.

– Мы были у директора, простите за опоздание.

Мямлю в наше оправдание, стараясь не смотреть на Иванова. Пусть немного помучается.

Недоверчиво глянув на нас обоих, историчка стоит у доски и указкой стучит по ладони.

– Ладно, садитесь. Продолжаем.

Плюхаюсь за парту и, стараясь не шуметь, я достаю из рюкзака тетрадь и учебник по истории. Иванов делает то же самое, и как бы невзначай задевает своей рукой, а потом внимательно смотрит мне в глаза, ищет в них что-то.

– Что? – распахнув их, спрашиваю шепотом.

Не понимаю, чего он от меня хочет. Иванов снова лезет в рюкзак и кладёт телефон на край моего стола, а потом делает вид, что внимательно слушает учителя.

Я тоже. Только боковым зрением замечаю, как он часто на меня отвлекается. И вижу, что остальные одноклассники то и дело отвлекаются на нас.

Мы – ещё один повод для сплетен.

На следующую перемену не выхожу и готовлюсь к сочинению по литературе. Иванов выходит из кабинета. Глянув ему в спину, я листаю книгу в поисках своих заметок.

На телефон приходит сообщение от Макса.

Макс:

Не выйдешь на перемену?

Джеки:

Готовлюсь к сочинению, прости.

Макс:

Ладно. Точно всё впорядке? Никто больше не лезет?

Джеки:

Майка иногда вякает, но это ерунда. Всë супер.

Джеки:

И ты тоже. 😇

Он что-то печатает в ответ, но потом стирает, потому что три точки вверху то горят, то затихают. Улыбаюсь и в ожидании его ответа пролистываю страницы, бегло читаю заметки.

Макс ничего в итоге не ответил и звенит звонок на урок. Иванов, садясь за парту, неожиданно для меня кладёт на раскрытые страницы моей книги цветок фиалки, посыпает мне сердце нежными лепестками.

Поднимаю взгляд на него, а Тринадцатый, будто ничего необычного не происходит, уверенно садится за свою парту.

Наглый воришка!

Урок пролетает стремительно.

Батон тянет со сдачей тетради и учительница литературы нетерпеливо ждёт его у наших парт с протянутой рукой.

– Глеб, сдавай уже тетрадь, меня ждут в другом классе. Перед смертью не надышишься, – торопит его учитель.

– Всё! – поставив последнюю точку, он протягивает руку с тетрадью и учитель спешит прочь.

Скривившись, Глеб чешет затылок и смотрит с грустью в сторону Майи.

– Трояк влепит… полюбас.

– Будто ты расстроишься, – усмехается Иванов.

– Конечно я расстроюсь, – он тяжко вздыхает. – Ладно. Пойду искать утешение у моей майской розы.

Он встаёт и, порыскав в кармане, достаёт жвачку. Закидывая подушечку в рот, Глеб семенит к парте Борисовой.

В классе как всегда шумно.

Выходить считаю бессмысленным, поэтому я готовлюсь к следующему уроку, меняю тетради. Но цветок оставляю.

– Тебе не говорили, что воровать не хорошо?

Разглядывая, кручу пальцами фиалку, а потом поворачиваюсь к Иванову.

– Не нравится – выкинь, – он с вызовом вскидывает бровь, не отрываясь взглядом от моих глаз.

– Нравится. Спасибо.

В кабинете появляется Макс, привлекая всеобщее внимание. Моё в том числе, и я от неожиданности прячу цветок в ладони.

– Минуту внимания!

Его не сразу слушают, и Макс, повторяя, повышает голос.

– Барсук, ты заблудился? – смеётся кто-то из парней.

– Сейчас ты заблудишься! – обрубает его Макс.

Я напрягаюсь и поглядываю на реакцию Иванова.

– Короче, недоумки! Если кто-то из вас хоть слово вякнет в сторону Жени Мирошиной – размотаю!

Блин, Макс…

– Где-то мы это уже слышали… – хихикает кто-то из свиты Мисс Единорога.

– Как Лëха тебя с вертушки? – издёвка от Глеба в сторону Макса бьёт меня под дых.

– Тебя именно так, придурок!

Вижу как он сжимает кулаки и я встаю, мотаю Максу головой, что не надо. Но он выставляет мне ладонь, показывая, что всё отлично и мне незачем переживать.

Только Иванов никак не реагирует, будто так и ждёт, когда Макс сорвётся.

– Ты опоздал Барсуков, – заступается за Глеба Борисова. – Иванов нам уже озвучил свои и твои требования.

По классу проносятся смешки.

Макс, краснея, буравит Иванова взглядом и не менее строгий бросает на меня.

– Значит, вдвоëм вас размотаем, чего неясно! – кричит ей Иванов.

– Какая прелесть! – ехидно усмехается Майка, ища поддержку одноклассников. – Мирошина у нас, оказывается, любит тройничок, а с виду такая скромная.

– Рот свой с мылом помой, идиотка! – обрывает Макс, и делает шаг в её сторону.

– Базар свой фильтруй! – заводится Глеб и встаёт, готовый наброситься.

Я спешу к Максу, Иванов следом, несётся по ряду, в котором стоит Глеб.

– Так, спокойно! – Тринадцатый протискивается между ними.

Я же, встав рядом с Максом и схватив его за руку, крепко сжимаю, а на коварную парочку бросаю угрожающий взгляд.

Звонок на урок эхом отдаётся в ушах.

Силком тяну Макса из кабинета, но только учитель биологии, появившись в дверях, помогает его сдвинуть с места.

– А что у вас тут происходит? – писклявый голос биологички сбивает всеобщее напряжение.

– Любовь, Анна Павловна! У нас происходит любовь, – наигранно мечтательным тоном произносит Майка и оставляет на лице ухмылку.

– Барсуков? – биологичка не улавливая её слова, хлопает ресницами в нашу сторону. – Кажется, ты перепутал классы.

– Я провожу, – не дожидаясь ответа от учителя, я вывожу Макса из кабинета и закрываю за нами дверь.

В коридоре стоит такая тишина, что кажется слышно, как стены отражают глухой стук наших сердец.

– Макс, – я прижимаюсь к стене и смотрю на него тревожным взглядом, задрав голову. – Зачем ты у…

Но я не успеваю договорить.

Макс, обхватив ладонями мои горячие щëки, наклоняется и примыкает к губам в нетерпеливом жадном поцелуе. Отвечаю как могу, но воздуха не хватает. Отстраняюсь, немного сползая по стене – нас могут увидеть. Макс делает шаг назад, но в его взгляде нет ни капли сожаления. Сглатываю, заставляя сердце замедлиться.

Не говоря мне ни слова, он разворачивается к своему кабинету. Смотрю Максу в спину, пряча за пальцами припухшие губы. Он открывает дверь, и грустно улыбнувшись мне напоследок, скрывается за ней.

Слышу возмущение математички, но Макс молчит.

Поддавшись дрожи в ногах, я сползаю по стене, обнимаю колени и, положив на них голову, сижу на полу уставившись в невидимую точку. Вообще не хочу возвращаться в класс: смотреть всем в глаза, или прятать их. И прятать от всех губы.

Облизываю, стирая ощущения.

Сегодня утро словно карусель: Макс, Иванов, Макс, Иванов, Макс…, – их лица проносятся перед глазами. Бесконечная карусель незнакомых мне чувств в этом здании, в школе – в месте, где их быть не должно.

И где моя остановка?

Открывающаяся дверь заставляет вздрогнуть и я подрываюсь с места, поправляю юбку.

– Я тебя потеряла. Всё хорошо?

Анна Павловна выглядывает, а я, стараясь не смотреть на неё, киваю и ныряю в кабинет, спешу к своей парте.

Смешки проносятся по рядам, но о чëм я не слышу.

Я вообще ничего не слышу. Только вижу Иванова. Его взгляд кричит и бьëт очень больно в грудь, прямо в область сердца.

И нам не смешно.

Вообще.

Ни капли.

***

Оставшиеся три урока проходят мимо меня. Как и то, что Иванов сидит на расстоянии вытянутой руки. Я будто под его прицелом – одно неверное движение и прозвучит выстрел. С трудом дождавшись звонка, я закидываю свои принадлежности в рюкзак и спешу на выход. Несусь по коридору, не обращая внимание на зовущий меня голос Макса, кричащий голос Иванова и шум вокруг. Сбегаю по ступенькам на первый этаж и, заскочив в гардеробную, хватаю куртку и мчусь на выход, на свежий воздух.

Ветер хлещет по лицу, обжигает холодом спину, и я на ходу, перебегая дорогу, кое-как просовываю руки в рукава, накидываю капюшон. Бегу по парку в сторону дома с рюкзаком на плече, и совсем не чувствую его тяжесть. Только тяжесть в груди и чувство вины за отсутствие выбора. Бегу так быстро, опасаясь что Макс и Иванов меня вот-вот догонят и потребуют сделать его немедленно. И только ступив на тропинку у гаражей я оборачиваюсь, решаюсь проверить, и тут же в кого-то врезаюсь.

Хочу повернуться, чтобы извиниться, но чья-то мясистая рука закрывает мне рот, а другая рывком прижимает к себе и волочит к гаражам, в просвет, в узкую щель между ними. Рюкзак сползает с плеча и я, не успев ухватить, чувствую, как он падает на землю.

Пытаюсь кричать, но голос у лица шипит на меня «заткнись». А я не слушаю, потому что мне кажется, что вдалеке, сквозь лысые ветки кустарников, я вижу фигуры Макса и Иванова. Или я просто хочу их увидеть.

Узкий проход не дает мне развернуться и этот кто-то вжимает меня щекой в шершавую бетонную стену. Краем глаза вижу, что он не один, и две фигуры у выхода бросают тени.

– Ты снял? – знакомый голос за спиной спрашивает кого-то из них.

– Снял, давай быстрее, кажется кто-то идёт.

Его «кто-то идёт» придает мне немного смелости и я открываю рот, чтобы крикнуть, но рука, схватив за капюшон, резко дергает на себя, а потом также резко, но больно впечатывает мою голову в стену.

Внезапный шелчок у лица демонстрирует в руке узкое и небольшое лезвие ножа.

– Удачно я заглянул, да? И ты без охраны и я очень злой. Сейчас немного порисуем и досвидос.

– Ржавый, заканчивай и валим! – кричит один тех кто на страже.

Холодное лезвие, надавливая, касается моей щеки и я сильно жмурюсь, стараясь не дышать, готовлюсь к боли.

– Ржавый, сука, уйди от неё! – голос Макса или мне показалось, потому что он настолько яростный и страшный.

А после глухой звук, и холод отступает от щеки. Чувствую, как у ног, проползая мимо, меня касается огромная змея. В ужасе от своих ощущений, я открываю глаза – это Макс оттаскивает от меня за ноги конопатого, в его руке нож и я по инерции наступаю на неё с такой силой, что конопатый вскрикивает, а Макс рывком выдергивает его наружу. Нож остаётся лежать и я пинаю его в листву.

– Отвали тварь, – конопатый отбивается ногой от Макса, а Иванов за его спиной от тех двоих.

Пячусь назад, в глубь этой щели. Чем дальше я ступаю, тем становится теснее. Забиваюсь в угол и мне приходится сесть, спрятаться в темноте. Духота и застоявшийся запах мочи вперемешку с сырой гниющей листвой вызывает тошноту, и нечем дышать.

А там, на свету – только тени и крики, голоса которых я не могу различить.

И что я скажу маме?