Надо завязывать с опозданиями.

Глеб мне всё рассказал. Я на него наехал за то, что не разнял и не вступился, а он – му-хрю, вступился бы, но я же с Майкой, а Майка за Лерку.

Шерше ля фам, блин!

Морошку, если честно, понимаю. Сам бы втащил за такое, но это же девчонки – они вообще не должны драться! Даже из-за меня.

М-да… ситуация. Лерон, наверное, не ожидала такого поворота. Столько крови я давно не видел.

Отличницы внезапно отличились, и физику я походу завалил. Тыкал в тесте наугад ответы, потому в голове была каша из представлений о том, как я их разнимаю. А потом отматывал назад, потом ещё на пять минут раньше, и ещё. Концентрация на чëм угодно, но только не на учёбе. Свалил на пару уроков раньше, сказал, что тошнит.

Меня и правда тошнит – от самого себя: развёл гарем, а теперь разрываюсь. Стою пятнадцать минут на развилке в парке, не знаю в какую сторону идти: в общагу или к элитной многоэтажке. Но звонок Барсука определяет мой путь – домой. Сбил мне весь настрой своим тоном. Уверен, Макс уже утешил Морошку без меня – такой несчастный случай подвернулся! Но всё равно наберу ей позже. Просто надо подобрать слова, чтобы знала – мне не всё равно. Тем более, что я пообещал своей маман за ней приглядывать.

Тётя Аня рассказала про тот эпизод с нападением, и мама за завтраком устроила мне разговор по душам, всё выведывала: «Тебе нравится Женечка или нет? Такая девочка хорошая – ты так не считаешь?». Я поддакивал, лишь бы отстала. Не люблю, когда лезут ко мне в душу. Пришлось пообещать оберегать такое сокровище от всяких негодяев, а сам тут же облажался.

Лерка, коза, сказал же – не трогать! Придётся перекрыть ей кислород, объявить бойкот и встать на сторону Женьки. Однажды подействовало – от Алферовой в прошлом году Лерон отстала. Правда, в этом она нашла новую жертву и прикрывается ревностью. А ревность тут не причём. Просто у Женьки характер, а остальные прогнулись, купились на её безделушки. Все, кроме Алферовой. Они были подругами, а после каникул их словно подменили, кусались как овчарки. Я заступался, разнимал, и потом что-то произошло такое, что они держат нейтралитет до сих пор, но и не дружат. Лерон нашла себе новую подругу в этом году - Майю.

Я за мир во всём мире, но за справедливый и равноправный мир, а не тот, где всё решается силой. А тем, кто не понимает мою философию – могу и втащить, но за пределами школы, безусловно. У нас с этим строго – мигом вылетишь, как зубы без капы при прямом.*

Захожу в квартиру и скидываю с плеча рюкзак на пол. Дома тишина – идеально! Батя на учениях вместе с Женькиным, мама на работе до вечера, а малой в саду. Везёт ему, никаких забот: ешь, спи, гуляй, не то, что мне сейчас.

Специально сказал Барсуку, что буду дома в два. Настроения и так нет, а Барсук явно придëт не поднимать его, а капать на мозг. Знаю, что скажет: придержи коней… то есть Лерку, пусть отстанет от Морошки – то есть от Женьки.

Ненавижу понедельники.

Переодевшись, отжимаюсь, чтобы зарядиться эндорфинами, потом в душ, чтобы встретить врага бодрым и с улыбкой на лице, будто меня ничего не колышет. Неправда, конечно, но по-другому после разлада мы с Максом не взаимодействуем. Уже привычка делать вид, что нам плевать друг на друга, равно как и на проблемы.

Завалившись с телефоном на диван, я звоню Морошке. Хотел сперва написать в наш чат, но решил – лучше голосом. Она отвечает не сразу и сонная:

– Мы утром не поздоровались, ты как?

Закинув ноги на спинку дивана, лежу головой вниз, чтоб мозги лучше работали.

– Иванов, если ты сейчас вместе с Тихоновой и вы решили пранковать, то идите к чёрту! Оба! Я извиняться не буду, зря звонишь.

– Слышу, что не очень. Я звоню, чтобы выразить солидарность, тебя поддержать. Хотел прийти и пожалеть, даже обнять по-дружески.

– Тихонову пожалей, а лучше – купи ей очки, новые и подороже!

Усмехаюсь.

Характер, капец! Дерзкая.

– Да, ладно, не злись. Я, правда, переживаю. И жалею, что опоздал.

Слышу, как шмыгает носом.

– Снова плачешь?

– Нет, Иванов, я рыдаю!

М-м… любимые язвительные нотки.

– Я представила на мгновенье тебя рыцарем, и теперь плачу от смеха. Рыцарем, который вечно опаздывает – принцессы умерли от старости, драконы от скуки.

Смеюсь.

Она права, рыцарь из меня так себе, никакой дисциплины.

– Иногда опаздывать – полезное свойство. Опоздал на самолет, а он разбился. Разве нет?

– Нет, когда ты нужен.

Пытаясь сесть, я чуть не падаю с дивана – услышать такое от Морошки. Устроившись в итоге на полу, я прислоняюсь спиной к сиденью и спрашиваю осторожно:

– То есть… я всё-таки тебе нужен? – сбиваю волну мурашек, зарываясь рукой в волосах.

– Я про ситуацию в целом, а не про тебя лично, Иванов.

– Эх! Жаль.

Она молчит, дышит в трубку. Я тоже молчу.

– Лёша?

М-м! Лёша?

– Да, Лёша – это я. Наконец-то ты запомнила моё имя.

По дыханию слышу, как она улыбается и, помедлив, спрашивает:

– Кто у Тихоновой отец? Мне стоит его бояться?

– Да ну, брось! Обычный бизнесмен – спонсор нашей школы и всяких мероприятий. Ну, на день учителя накрывает в своих ресторанах поляну с хорошей скидкой. А ещё… ты только не смейся, говорят, он любовник нашей директрисы.

– Любовник Бергена? – она громко восклицает и хихикает в трубку.

– Кого?

– Мультик «Тролли» смотрел?

Я заорал в трубку:

– А ты, я вижу, многим прозвища придумала. Но, вообще, я так… ляпнул, чтоб тебя развеселить, а в итоге смеюсь сам. Нет таких слухов. Просто он из тех, о ком по телеку говорят: «Спонсор нашего показа».

Не вижу, но чувствую, что она снова улыбается и оттого самому становится легче. Смеётся, значит не всё так плохо.

– Лёш, спасибо, что позвонил. Мне это тоже было нужно.

– Да не за…

По внезапным коротким гудкам понимаю, что она прервала разговор. Обреченно вздохнув, я оставляю телефон на полу и снова провожу по волосам. Поднимаюсь и запрыгиваю на диван. Заваливаясь, я вытягиваю ноги, а вместо подушки скрещиваю руки под головой и пялюсь в потолок. Боюсь вздохнуть и выветрить застрявшее в лёгких приятное тепло.

– Морошка, Морошка! Голову мне не морош-ка! Моё сердце заморош-ка. Погибаю от любви.

Задумчиво напеваю себе под нос и после усмехаюсь.

Всё это лирика.

***

Сигнал домофона будит меня также неожиданно, как и то, что я задремал. Подрываюсь с места и бегу открывать. Барсук. Гляжу на часы на стене – два. Точный, как прицел винтовки.

Запускаю, нажав на трубке кнопку, и пока он поднимается, бегу в ванную, чтобы плеснуть в лицо холодной воды, смыть дремоту.

Стою у двери, прислушиваюсь – не открылись ли двери лифта, и подглядываю в глазок. Приехал. Выходит с таким серьезным фэйсом, будто пришёл меня убивать.

Отстраняюсь, жду когда постучит, но открываю не сразу, а как будто он отнял меня от более важных дел, чем его персона.

Барсук не был у нас дома ни разу. Отец приглашал его как-то в гости, но тот всегда находил отговорки. Ясно дело, принципиальный.

Открываю:

– Заходи.

Бросив на меня сканирующий взгляд, Барсук шагает в квартиру.

– Один? – спрашивает и таким же взглядом скользит по стенам, прислушивается.

Усмехаюсь:

– Смотря для чего.

– Для «поговорить».

– Один.

– Ты знаешь, да, что случилось?

Киваю, а он надвигается:

– Вступиться не мог? Или ты под жёстким каблуком – своей девчонке даже слово сказать не можешь?

– Какой из, Барсук?

Усмехаюсь ему в лицо, но этот бешеный хватает за грудки и, прижав меня к стене, буравит взглядом.

– Тихоновой, дебил!

Хватаюсь за его запястья, хочу ослабить, но гад вцепился так крепко, что выход только один – как девчонка ущипнуть его за кожу. Но я не девчонка, позориться не хочу.

– Я опоздал, – рычу на него, – пришёл, когда всё случилось.

Внезапно он убирает руки и заливается смехом так громко и театрально, будто я сказал несусветную чушь.

– Иванов, ты не меняешься, да?! Такой же гавнюк, как в детстве – вечно опаздываешь, когда нужен.

– Ты чë такой злопамятный, а? – аж бесит его принципиальность. – До сих пор, что я не остался мне простить не можешь?

– Представь, да!

Желваки на его скулах играют, губы сжаты в тонкую брезгливую нить – ещё одно неосторожное моё слово и будет махач.

– Ты за этим пришёл, вспомнить прошлое? Давай, вспомним! – скалюсь в ответ. – Я не сбежал, а сбегал за помощью – это раз! Я не виноват, что погиб твой отец, а не мой – это два! Я по гроб жизни благодарен, обязан твоему отцу и тебе, гад, да! Тебе гад, что жив мой – это три! И я, наконец, не виноват, что квартиру дали нам, а не вам, потому что МНЕ НАХРЕН НЕ НУЖНЫ эти квадратные метры, если я потерял друга! Четыре и пять! Доволен, урод?! А?!

Ору на него, и он в ответ. Орём, как два придурка, что вены вздуваются на шеях. Но кто-то, затарабанивший в дверь, внезапно обрывает наши крики.

– Алёшенька, что у вас там происходит? – старческий голос соседки-шпионки слышится за дверью. – Мне вызвать полицию или маме позвонить?

Молчим и смотрим с Барсуком друг на друга, дышим как два бешеных медведя.

– Всё в порядке, баб Кать! Я просто телек так громко смотрю! – кричу соседке.

– А?

– Говорю, всё нормально, телевизор! – глухая такая же, как и любопытная.

Соседка шуршит к себе в квартиру, слышу как хлопает дверь.

Барсук выдыхает. Я тоже, но всё равно начеку.

Злой Барсук – опасный Барсук.

Он снова усмехается, но не пойму – смеется надо мной или это просто нервное.

– Ты думаешь, я злюсь на тебя всё это время, потому что ты сбежал?

Он трёт ладонями лицо и смотрит на меня с какой-то горечью во взгляде, что мне становится не по себе. Рыдающего Барсука я никогда не видел. Он не рыдает, но глаза его внезапно влажные, угрюмые, с какой-то беспросветной тьмой.

И голос тихий, низкий, не его:

– Нет, Иванов, – он мотает головой, пристально глядя в глаза, но я не отвожу, хочу знать правду. Его правду. – Предательство не в этом. Нам было по двенадцать, я был толстый, потерял отца, мать ревела сутками напролет, похороны, поминки… естественно, я озлобленный на весь мир и на тебя в частности – у тебя осталось всё и даже больше. Но вместо того, чтобы поддержать, не отворачиваться, даже если тебя гонят, а просто подождать, когда утихнут мои эмоции – ты примкнул ко всем. Всем тем, кто гнобил меня за полноту, кто насмехался надо мной и ты стал вместе с ними: со всеми моими, твоими одноклассниками. Ты предал меня в один момент, в самый трудный момент моей жизни. Ты просто не хотел ждать, потому что ты всё время, с@ка, опаздывал! – Барсук вытирает скупые слёзы, но взгляд не отводит, а я, остолбенев, готов провалиться сквозь землю. – Вот такой ты друг, Иванов.

– Макс, я… безмозглый был. Имбецил, если хочешь. Я думал, ты тупо завидуешь, поэтому отшивал меня. Я тоже злился на тебя, не понимал почему. А потом…

– Суп с котом!

Невесело усмехаюсь. Он всегда так отвечал мне в детстве.

– Если бы не наши тёрки, то где был бы я, и где был бы ты? Так и лазили бы с тобой по гаражам, искали камыш да стекляшки. Сорян, Макс, реально! Я вообще не догонял, какое дерьмо в твоей жизни творится.

Он долго молчит, смотрит, сверяет показания мои со своими, а потом выдает спокойным голосом:

– Узнай у Тихоновой, что за конопатый, которого она к Женьке послала, и я тогда тебя прощу. Постараюсь.

– Подожди, ты о чём? Лерон сказала, что никого не посылала. Это сто проц.

– Ну, значит, ты тупой настолько, что тебя легко обмануть – просто, как грудь показать… или чем она там тебя зацепила? А я Женьке верю, и если она говорит, что это Тихонова, то так и есть. Так узнаешь или как? Женькина жизнь летит под откос, и ты, вроде как, к этому причастен. Не, могу я, конечно, но я не буду с Леркой нежно.

– Узнаю. Сам.

Барсук соглашается, кивает и разворачивается к двери, ждёт, когда открою. Выпускаю его, и только закрыв за ним дверь, расслабленно выдыхаю.

Охренеть поговорили!

Кровь до сих пор пульсирует в висках и от наших криков ужасно трещит голова.

***

Прежде, чем отправиться к Лерке, я ей звоню – узнать дома ли, одна или нет? Дома, одна. В трубку она пыталась давить на жалость, всхлипывала через слово. Я сухо кинул ей «жди, сейчас приду».

Открыв дверь, Лерон запускает меня в квартиру и кидается в объятия, обнимает и стонет, как раненая. Хотя она, и правда, раненая: распухший нос, отёки возле, синяки под глазами.

Я стою, опустив руки по швам, её не касаюсь и жду, когда успокоится.

– Я же просил тебя её не трогать, – цежу сквозь зубы.

Она внезапно перестаёт стонать и отстраняется от меня, смотрит в глаза своими влажными, припухшими. Растерянно.

– Алло, Лёш! Ты случайно не ослеп? – хмыкает. – Посмотри на моё лицо, что ты видишь?

– Вижу, что на Хэллоуин тебе не нужен грим.

Она явно не ожидала такого ответа, застыв, стоит словно в темноте. Всматривается в меня, будто я прозрачный.

– Это опять твои приколы, да? Я пострадавшая, Лёш, а не она! Это я стою перед тобой с опухшим носом.

Она щёлкает передо мной пальцами, привлекая внимание.

– Не гнобила бы никого – ничего бы не было. Я просил!

– Я, по-твоему, должна спокойно смотреть, как ты к ней ласты склеишь, как она пялится на тебя?

– Что за драма, опять, Лерон? Я ничего тебе не обещал, чего ты там себе напридумывала? И с ней потому, что с Барсуком поспорил, а теперь ты всё испортила. Теперь расход с тобой – у нас с ней всё по-настоящему. Ясно?

– А как же я? Я всё? – она не верит моим словам, мечется взглядом по моему лицу.

– Что всё, Лер? Если встречи раз в неделю у меня на хате – это всё,то это всё – всё!Всё кончено. Об учебе думай, а не как отомстить.

– А если я скажу, что я люблю тебя, с седьмого класса, м?

Пипец, влип.

– Лер. Не надо, – устало выдыхаю и, проведя ладонями, снимаю напряжение с лица. – И мести не надо. Это пройдёт. Ты встретишь того самого – единственного и неповторимого.

Она нервно смеется сквозь проступившие слезы, а потом оставляет улыбку на лице. Не обычную, а коварную:

– А знаешь, Иванов, пошел ты к чёрту! – она щерится на меня. – У меня уже есть такой! Ден готов ради меня на всё. Ради меня и отца. И если надо – кому надо и лицо поправит. И тогда я посмотрю, как она будет тебе нравится, со шрамами на морде.

Хватаю ее за горло и прижимаю к стене, рычу на неё, но сразу убираю руку, боюсь перегнуть:

– Какой ещё, нафиг, Дэн?

– Ревнуешь?

– Ты дура? Какой Дэн, спрашиваю?!

Она задирает подбородок и смотрит на меня с презрением:

– Астахов, – цедит мне сквозь зубы, будто плюёт в лицо.

– Ржавый что ли?!

– Не знаю, как вы друг друга называете.

Смеётся.

Отхожу от неё на пару шагов. Теперь точно всё.

– Какая же ты дура, Лерка! – бросаю ей в лицо и направляюсь прочь из квартиры.

– Беги, спасай свою Мирошину, может успеешь, – она смеётся мне в спину, а я открываю дверь.

– Пошла ты! – произношу, не оборачиваясь, и хлопаю за собою дверью.

– Твоя Женечка тоже пойдет, вылетит из школы, завтра же! – кричит за ней, а я стою, перевариваю её слова. – Папа уже там, пишет заявление! Беги, Иванов!

Стараясь не слушать её рёв за дверью, я спускаюсь по лестнице, не на лифте, и набираю Барсука. Он сразу берёт трубку:

– Я знаю, кто это, – палю без всяких предысторий.

– Кто?

– Я сам его найду, разберусь, но… там отец Тихоновой, и он сейчас в школе, пишет заявление.

– Чёрт! – он резко выдыхает в трубку. – Почему из-за тебя в моей жизни постоянно какая-то хрень происходит, Иванов?

– Давай на тренировке обсудим?

Отключаюсь и сбегаю по лестнице.