Выхожу в школу немного раньше обычного. Хочу заглянуть к Максу, поставить укол и вообще. Вчера я попросила это сделать маму. Не знаю почему, но я испугалось его признаний.

Макс мне нравится, очень – и это пугает не меньше, потому что слишком быстро всё развивается. Как будто этот год не просто последний учебный, а последний в моей жизни и я боюсь ошибиться, прожить его не так. Мне нужно время, чтобы понять, чего я хочу на самом деле. А ещё давит учеба: ОГЭ, ЕГЭ, контрольные. Слишком много всего, отвественности.

Стою у его двери и снова смотрю на цифру «13», но не решаюсь постучать.

Однажды, я читала об одной теории, почему люди подсознательно боятся этого числа, почему эта цифра ассоциируется с чем-то плохим, с катастрофой. По легенде, когда-то у нашей планеты было три луны: Леля, Фатта и Месяц. И оборот Фатты вокруг Земли был тринадцать суток. В те времена существовала Атлантида. На ней жили представители другой цивилизации и у них были технологии – военные и не только. И в какой-то момент, как обычно бывает, кто-то захотел больше власти. Это были жрецы. И было у них мощное оружие – фаш-разрушитель. Оно превосходило современную ядерную бомбу во много раз. Такое же оружие упоминается в Махабхарате, в бою на Курукшетре. Неумелое использование фаш-разрушителя привело к катастрофе. Лазерный луч был направлен не туда и попал в эту самую Фатту. Осколки разлетелись с такой силой, что часть из них проделали на Луне (Месяце) кратеры, а часть крупных осколков упали на Землю и вызвали мощную волну. В легенде говорится, что эта волна три раза обогнула нашу планету, прежде чем успокоиться.

И Фатта осталась в подсознании, в подкорке, как символ неизбежной катастрофы вместе с числом «13». От её названия произошло слово фатальность. Так гласят предания.

Люблю узнавать о прошлом. Изучая легенды, вскрывается генетическая память и ты будто вспоминаешь, что жил в те времена. И Макс для меня сейчас как легенда. Я не узнаю его, как нечто новое, а вспоминаю. Будто была знакома с ним раньше, только не помню когда, в какую эпоху, в какой жизни. И все его переживания отзываются во мне душевной болью, словно я всё это однажды проходила.

Стучу.

На удивление, Макс открывает почти сразу и одетый.

Открыв, он молчит, а потом выдает неуверенное «привет» и запускает внутрь. И я не понимаю по его лицу, он рад меня видеть или нет. На столе стоит кружка и надкусанный бутерброд лежит на тарелке.

– Привет, – выдохнув, сжимаю лямку рюкзака.

– Прости, я…

Синхронно произносим в один голос и застываем от получившегося, но я продолжаю первая:

– Я вчера не пришла и послала маму, – не хочу юлить, поэтому говорю, как есть, – потому что не знала, как к тебе подступиться. И теперь не знаю. Не знаю, что сказать и как правильно выражать сострадание, поддержку, чтобы ты не считал их жалостью, потому что это были не она. В тот момент, я просто почувствовала, что должна тебя обнять. Мне этого сильно хотелось. Вот и всё.

Я смотрю ему прямо в глаза и почему-то на моих снова проступают слёзы.

– Блин. Это ты прости меня. Я виноват, завелся и зачем-то вывалил на тебя все свои комплексы. Мне нужен психолог, да?

Макс опускает виноватый взгляд и ладонями проводит по своим волосам, убирая со лба чёлку. Я невольно улыбаюсь, чувствуя с какой искренностью он это спрашивает, и сожалеет о случившемся.

– Не знаю, как насчет психолога, но я пришла всадить иглу тебе в зад, чтобы ты больше не думал обо мне так плохо.

– Я и не думал думать плохо, – его лицо светлеет от того, что я не злюсь. – Я думал о тебе, что… – он резко выдыхает. – Чёрт. Я просто думал о тебе. Кофе будешь? Правда, он растворимый.

– Нет, спасибо, я завтракала. Сделаю тебе укол и побегу в школу.

– Насчет уколов: я собрался в поликлинику и… сделаю там. Так что освобождаю тебя от почетной должности смотрящего на мой попец.

Макс неловко смеется, но при этом краснеет, как помидор, и я сразу вспоминаю слова Иванова, про поцелуи с ними.

– Кстати, наш участковый – мама Иванова, – Макс пожимает плечами. – Это прям какое-то фаталити. Иванова в моей жизни очень много.

– Да, прямо сюжет для мелодрамы о тяжёлой судьбе, – многозначительно качнув головой, я топчусь на месте и готовлюсь уйти. – Ну, раз помощь тебе не нужна, то я тогда пойду – грызть гранит науки и грызться с мисс Единорог.

Произношу преувеличенно громко последнее слово, потому что уверена, что день будет не лёгким. Я ведь не пришла в пятницу после нападения, а Лера запросто может считать это моим малодушием, и сегодня искать повод меня задеть.

– Подожди меня, я тебя провожу, а потом сразу в поликлинику. Буду просить, чтобы меня выписали и тогда никто не посмеет к тебе приблизиться.

– Я бы на твоëм месте в школу так не спешила, – хихикаю, ни капли не завидуя его рвению.

Но Макс лишь усмехается и, подойдя к столу, отпивает из кружки.

– Нет, я так не могу. Мне нужно немного общества: шума, движухи, тренировок – иначе сойду с ума.

– Мне вот шума хватает в общаге. Кто ты по знаку зодиака? – спрашиваю и снимаю с вешалки его куртку, протягиваю. – На Льва ты не похож.

– А разве я ещё не пригласил тебя на день рождение?

Он забирает куртку и, надев, щурится, вскинув одну бровь.

– Нет.

– Тогда приглашаю. Первого ноября. Куда ещё не знаю, но всё равно – ты мой почётный гость.

– Странно. Ты какой-то неправильный Скорпион. Насколько я интересовалась, они шуму предпочитают одиночество.

– Значит, я Скорпион во Льве… или кто там ненавидит одиночество?

Прыснув смехом, Макс берёт документы со столешницы. Свернув их в трубочку, он засовывает бумаги во внутренний карман куртки и, вскользь улыбнувшись, открывает дверь.

– Кажется, я уже знаю, что тебе подарить, – я коварно улыбаюсь в ответ.

– Буду рад просто твоему присутствию.

Глянув на него с удивлением, потому что впервые вижу Макса в таком приподнятом настроении, я выхожу из комнаты.

– И сколько тебе стукнет? Тридцать пять?

На его лице всплывает немой вопрос.

– Просто ты слишком серьезный для восемнадцати и совсем не похож на Скорпиона: ты добрый, внимательный, заботливый и, кажется, совсем не злопамятный.

– Кажется? – скептически на меня посмотрев, Макс протяжно выдыхает и соглашается. – Ты права, тебе кажется.

Дзынькнув связкой ключей, он закрывает дверь комнаты и забирает у меня рюкзак.

По дороге до школы мы дурачимся.

Ещё вчера я переживала, что всё разрушила своим поцелуем, а признания Макса в чувствах усилили катастрофу, и волна сомнений фатально прошлась по нам обоим. Наверное, тот вечер был неизбежен. Нам нужно было сбросить лишний груз, снять маски и увидеть нас настоящих.

Не правда, что правду говорить легко и приятно.

Сложно. Несомненно. Но зато сейчас между нами такая лёгкость, будто мы дружим и знаем друг друга лет сто, а может больше.

***

Оставив куртку в гардеробе, я поднимаюсь на второй этаж и, не торопясь, иду в конец коридора, в наш класс.

До звонка ещё пятнадцать минут, но сегодня все, похоже, решили прийти в школу раньше. В коридоре беготня и толкотня – приходится постоянно уворачиваться, чтобы не стать причиной столкновения. Из параллельного класса выглядывает знакомое лицо, видела его на соревнованиях. Парень восточной внешности окликает меня и показывается во весь рост.

– Эй, подожди! Ты же девушка Макса? Барсукова.

– Эм, – останавливаюсь. – Не совсем так…

– Как он?

– Нормально. А почему ты сам не спросишь у него?

– Да мы как-то особо не общаемся.

– Ладно я новенькая в своём классе и ещё не успела найти в нём друзей, но вы же учитесь давно. Почему с Максом никто не дружит?

– Он сам нас сторонится, будто мы отбросы, – фыркнув, парень застенчиво прячет руки в карманы брюк.

– Может, этому есть причина? – пытаюсь найти её на его лице.

– Может была… лет сто назад.

Парень пожимает плечами:

– Ладно, скажи ему, что мы рады, что с ним всё хорошо. Весь наш класс.

– Сам скажи. Могу адрес дать, если нужно.

Хотя я уверена, что все его знают. Странный какой-то – и класс, и этот парень.

– Да не… не надо. Говорю же, просто так спросил.

– Как знаешь.

Кивнув на прощание, я направляюсь в соседний кабинет. Чем ближе я подхожу, тем громче смеющиеся голоса. Но стоит мне переступить порог, как всё прекращается, а присутствующие начинают мекать и бекать, как бараны.

Класс не полный. В нем только свита мисс Единога, и несколько девчонок и парней. Кучкуясь, они сидят в ряду Тихоновой и часть в ряду возле. Блеют не все. Кто-то из одноклассников молчит, смотрит исподлобья и насмешливо улыбается. Одна лишь Алферова сидит отдельно и не участвует в этом празднике Курбан-байрам. Она прячет взгляд в учебнике и делает вид, что очень увлечена. Я замираю возле доски. Сглотнув, пробегаю взглядом по этой компашке и, горделиво вздернув подбородок, иду до своей парты в параллельном ряду.

Я могу, конечно, упрямо пройти мимо них, в их ряду, но, уверена – это была бы спортивная ходьба с препятствием.

Знаем, проходили.

Чувствую взгляды в спину.

Перед тем, как сесть на своё место, я проверяю стул и стол на возможные подставы, и, убедившись, что всё чисто, опускаюсь, оставив рюкзак на соседнем стуле.

Даже лампа дневного света начинает моргать и щёлкать от возникшего напряжения.

– Овца… – слышу женский протяжный голос.

Интересно, сколько она им заплатила, или что пообещала за поддержку? Ищу взглядом того, кто произнес. Это Майка – соседка Леры по парте. Майка-алкоголичка. Не знаю, почему я дала ей такое прозвище, но теперь понимаю, что не зря.

– Мее.. – повторяет она и все подхватывают, а я, сперва хочу покрутить у виска, но это жест никак не отобразит моё настоящее о них мнение. Поэтому, показав им средние пальцы на обеих руках, я отвожу взгляд, который цепляется за доску.

«Мирошина – трусливая овца!» – огромными печатными буквами обведено на несколько раз белым мелом на темно-зеленой доске. Они понимают, что я прочла по тому, как свирепеет моё лицо, и сразу раздается гогот.

Промолчать, значит согласиться, но я не терпила, и не позволю никому меня унижать. До звонка пять минут. Иванов как всегда опаздывает. Не знаю почему, но где-то в глубине души, мне хочется верить, что он сейчас ворвётся в класс и поставит Тихонову на место, заступится за меня. Мне так хочется верить, и совсем не хочется драться.

Класс заполняется и каждый, заходя, смотрит на доску, хихикает, а потом садится на место. Я дожидаюсь, когда свита Тихоновой тоже рассосется и даст доступ к ней. Звенит первый звонок, и пока учитель не вошёл в класс, я вскакиваю, и как долбанный ниндзя, перепрыгивая через подножки и опираясь о парты, добираюсь до мисс Единорог. Я хватаю её сиреневый кардиган со стула и несусь к доске. Гул возрастает, как на кулачных боях! Все ждут битвы, крови, а я, с несвойственным мне остервенением, стираю кофтой надписи на доске. Только не успеваю стереть последнее слово.

– Это дорогая кофта, ты, овца! – визжит Тихонова.

В глазах мутнеет от боли, когда она хватает меня за волосы и тянет назад – хочет вырвать и их, и из рук свою кофту. Я тоже не остаюсь в долгу. Терпя боль, я уворачиваюсь, не даю ей дотянуться и как только оказываюсь к ней лицом, скалюсь, как волчица, а затем, сжав крепко вторую руку в кулак – со всей дури, как в детстве, бью Тихонову в нос. Макияж панды ей обеспечен!

Вскрикнув, Тихонова отскакивает от меня к доске. Округляя до невозможности глаза, она прикрывает нос ладонями, которые мгновенно наполняются кровью и та сочится сквозь желобки запястий, капает ей на белую блузку, на пол. В классе наступает мёртвая тишина. А Тихонова, вместо того, чтобы бежать в туалет, стоит и смотрит взглядом, полным ярости и ненависти.

Моё тело от злости вибрирует и холодеет, будто я не дралась только что, а просидела в морозилке. Воздуха не хватает, и я вдыхаю его ноздрями, как в последний раз. Не зная, куда ещё выместить свою злость, я, зарычав, бросаю в Тихонову кофту, как раз в том момент, как в классе появляется учитель физики.

Валерий Павлович, мужчина за шестьдесят и всегда пахнущий папиросами, остолбенев, оглядывает притихших учеников, а потом резко смотрит на нас обеих: на побледневшую в крови Тихонову и разъяренную меня.

– Лера, чего стоишь? Бегом в медпункт! – грозно командует он. – А ты, Мирошина, со мной к директору.

Окровавленной рукой Тихонова поднимает свою кофту, прижимает к носу и, выбегая из класса, бросает мне, поскуливая:

– Тебе капец, овца!

– Лера! – обрубает её Палыч, и выглянув в коридор, вдогонку кричит. – После медпункта тоже к директору!

Глядя на меня, он тяжело вздыхает и, стараясь не наступать на алые пятна, подходит к своему столу и опускает портфель на столешницу.

Дёргаными движениями рук, я приглаживаю волосы и заправляю блузку, а потом под гробовую тишину стремительным шагом иду к своей парте за салфетками. Стирая на ходу проступившие слезы, заглядываю каждому в глаза. Глеб свои прячет.

– Я сказал к директору, Женя!

Строгий мужской голос физика заставляет вздрогнуть, но я делаю вид, что мне всё равно на его слова и, выкладывая из рюкзака вещи, ищу салфетки. Алферова, которая сидит передо мной, разворачивается и протягивает свою пачку. Киваю ей «спасибо». Я беру пару салфеток и, вытирая ладони, спешу на выход. Но в дверях врезаюсь в Иванова.

– Я что-то пропустил… – растерянно глянув на меня, он отступает.

– Будешь опаздывать – пропустишь свою жизнь, Иванов, – небрежно отвечает ему учитель, а я, смотря себе под ноги, шаркаю по пустому коридору в сторону учительской.

– А чего тут всё в крови? – слышу испуганный голос Иванова.

***

Когда мы подавали документы, директор школы показалась мне милой. Она с радостью приняла меня, глянув в моё личное дело. А теперь, она такой мне не кажется. Тучная, с черными длинными волосинами, кое-где торчащими на подбородке, она похожа на королеву бергенов. Смотрит на меня исподлобья и, молча, тарабанит пальцами по столу. От её пристального изучающего взгляда я вжимаюсь в спинку стула и нервно тереблю край серой клетчатой юбки. Хоть бы меня не посадили – мама этого не переживёт.

Палыч ушёл на урок. Контрольную, видимо, мне придётся пропустить. Звонит стационарный телефон и директриса берет трубку. Строго глядя на меня, она отвечает «ясно». Это короткое слово выбивает воздух из лёгких, потому что мне совсем не ясно: я пропала или всё обошлось?

– Поздравляю тебя, тебе повезло, – высокомерным тоном директриса нагнетает обстановку. – У Лерочки нет перелома, но из-за тебя ей придется как минимум до конца недели просидеть на домашнем обучении.

Лерочка… Откуда столько нежности к её персоне?

С нескрываемым облегчением я на мгновенье прикрываю глаза.

– Ты понимаешь, что ты наделала? Мы теперь проблем не оберёмся. Её отец, он.. он важный для нашей школы человек, а теперь…– Она не договаривает, видимо, опасаясь сказать лишнего. – У тебя, вроде, интеллигентная семья, не пьющие, и учишься на отлично… В чём дело, Евгения?

Шмыгнув носом, я поднимаю на неё глаза:

– Мой папа всегда говорит: «Если драка неизбежна, бей первая» – я просто защищалась.

– Значит, будем воспитывать твоего папу, чтобы не давал таких советов. А если бы ты сломала ей нос? Это же скандал и уголовное дело! Хотя, итак, скандала не избежать, – она протяжно выдыхает и перекладывает бумаги на столе с одного места на другое. – Ты знаешь, кто у неё отец?

Я мотаю головой. Знаю, что бизнесмен, но не понимаю, почему она его так боится.

– Если не хочешь больших проблем, советую сходить к ним домой и извиниться. И завтра жду родителей в школе.

Сглатываю, представив недовольное папино лицо, и боюсь представить, что будет после. Домашним арестом вряд ли обойдется.

– Они не смогут прийти, – частично вру. – Мама на сутках в больнице, а папа уехал на учения…на… до конца недели.

– И что же нам делать?

Сомневаясь моим словам, она хмурится, превращаясь в бергена сильнее.

Пожимаю плечами и, то ли шок отступает, но я не могу справиться с подкатывающими к горлу эмоциями. Моё лицо искажает гримаса мучительного страдания и поток слёз, хлынув, заставляет прятаться за ладонями. Громко всхлипнув, я тщательно выплевываю каждое слово:

– Я просто защищалась. Они не принимают меня. Я просто хочу закончить эту гребанную школу! Я хочу приходить сюда за знаниями, а не учиться выживать.

Глубоко дыша, я убираю от лица ладони. Чувствую себя комком из стянутых в узел мышц и проводов, который поместили на стул, и, содрогаясь, те пытаются выпрямиться и принять естественную для себя форму, но ничего не получается.

Звенит звонок на перемену.

Моя истерика впечатляет директрису. Широко раскрыв глаза, она долго молчит, а потом с неожиданным сочувствием на лице обещает всё уладить, не привлекая родителей и отпускает меня домой.

Пытаюсь успокоиться, но попытки тщетны – поэтому просто киваю вместо благодарности и, услышав звонок на урок, выхожу из кабинета, спешу в туалет, чтобы, пока никто меня не видит, привести себя в порядок.