– Жень, ты чего? – встаю перед ней, закрывая от ветра. – Переживаешь за этот поцелуй?

– Так не должно быть. Целоваться с другом – это неправильно. Макс, я тебя использовала, ты не понял?

Женя смотрит виновато влажными блестящими глазами.

– Понял. Когда увидел Иванова. – Улыбаюсь и касаюсь ее холодной щеки. – Это была часть плана?

– Не было никакого плана. Я проиграла ему два желания. Могла три. А он пристал: с тебя поцелуй, с тебя поцелуй… как будто я чемпион по поцелуям. Я и схитрила, потому что он не уточнил, что поцелуй должен быть только с ним. Ещё и в лифте стал подначивать, что я ни разу не целовалась. А я, правда, ни разу. Прости, Макс, что втянула тебя в свою игру. Это неправильно.

– Ну, для «ни разу» было прямо… «Вау!»

– Врёшь.

Женя неожиданно толкает меня в живот.

– Ладно, вру. Это было просто ужасно.

Я кривлюсь, будто проглотил что-то противное, а Женька выпячивает нижнюю губу и, кажется, вот-вот она расплачется.

– Ужасно приятно, Жень. Честно. – Не могу сдержать улыбку, видя её растерянность. – И если тебе нужен тренер по поцелуям, то я готов пересмотреть своё расписание и назначить пару индивидуальных тренировок. Обычно у меня групповые.

Какую-то фигню несу. Всегда так рядом с ней.

– Групповые? Ого. И запись, наверное, на полгода вперед?

Женька хихикает, поглядывая на меня снизу вверх. От её грусти не осталось и следа.

Хотел бы сказать, что я других не замечаю. Только боюсь её спугнуть. Улыбаюсь и отшучиваюсь, как идиот, не способный признаться в чувствах.

– Бери выше. До конца жизни.

Её удивление сменяется загадочной улыбкой, а в глазах вместо слёз сверкает любопытство:

– И кто она?

– Кто?

– Та, для которой ты расписан на всю жизнь.

– Ты не замерзла? Я вот да. Идем домой.

Разворачиваю Женьку в сторону дома и, согнув руку в локте, предлагаю взяться. Помедлив, она просовывает свою руку, а я стараюсь смотреть только вперед, боясь проколоться.

– Я всё равно узнаю, – хихикнув, она прижимается ближе, а я, как партизан, молчу.

Проходим дворы многоэтажек и через парк, не спеша, шагаем к дому.

– Она младше или старше?

Я молчу.

– Из нашей школы или из седьмой?

Я молчу, и улыбаюсь. Интересно, куда приведут её догадки.

– Ну, Макс… я теперь не усну, пока не вычислю твою тайную любовь.

– Любовь на то и тайная, что даже она об этом не знает.

– Значит, всё-таки она есть! И ты молчал? Мы же друзья. Я тебе тут про Иванова рассказываю, а ты мне ничего?

Я торможу.

– Подожди. Про Иванова?

– Ну да.

– Ты же говорила, что он – просто игра. Ты не говорила, что он – твоя тайная любовь.

– Ну не прям любовь… Просто немного нравится. Внешне. Он всем нравится.

Доигралась.

– А я? – не могу не спросить, иначе тоже не усну.

И, кажется, я прокололся. Смотрим друг на друга, будто видим впервые.

– Ты мне тоже нравишься. Но по-другому.

– Не как парень?

– Почему? Как парень. Но больше характером. Мне нравится твой внутренний стержень.

– То есть, я урод?

– Нет, – она мотает головой, не сдерживая улыбку. – Ты красивый. Просто по-другому.

Её взгляд зигзагами бегает по моему лицу, будто ищет изъяны.

– Вы разные. Иванов – он как Солнце, или день. Когда он появляется – вокруг всегда начинается какая-то непонятная суета. А ты… Ты как Луна, Месяц или ночь. Когда появляешься ты – мне всегда становится спокойно, и внутри наступает тишина.

– И что тебе нравится больше?

Женя замирает и долго смотрит в глаза. Ветер треплет ей волосы, а мне охота спрятать её от всего: от ветра и этого глупого солнца, чтобы Иванов никогда не касался её лица, губ, улыбки.

– Как можно сравнивать Солнце и Луну? – смущаясь, произносит тихо Женя. – Вы – две параллельные Вселенные, а я всего лишь корабль, который сбился с пути.

Убираю выбившуюся прядь от еë лица:

– Маленькая подсказка от пилигрима: «Ориентируйся по Месяцу – его видно и днём, и ночью».

Женину еле уловимую улыбку стирает звонок её телефона. Вынув из кармана, она принимает вызов.

– Да, мам? – глядя на меня огромными глазами, отвечает. – Почти. С Максом, конечно. Хорошо. Целую.

Женя прекращает разговор и прячет телефон в карман.

– Говорят, чтобы я их не ждала и ложилась. Они задержатся на пару часиков. Можно не торопиться.

Ветер усилился, стал холоднее. Хаотично хлещет то в спину, то в лицо, гонит нас домой. Оглядевшись, с улыбкой замечаю:

– А я бы поторопился. Так и до соплей недолго.

Хихикнув и шмыгнув носом, Женя соглашается. Она берёт меня под руку и мы ускоряем шаг.

***

Запахи смешались в общем коридоре. Пахнет борщом и жареной картошкой. Редкие соседи наводят вечернюю суету, шныряя из комнат на общую кухню, а кто-то в душевую. В тусклом свете пыльных ламп мы стоим у Женькиной двери, не можем распрощаться. Между нами что-то изменилось. Откровения или этот поцелуй, но мы как будто стали ближе. Стоя друг от друга на расстоянии вытянутой руки, бросаем тени на пол и обшарпанные стены. И вроде пора по домам, но будто, чтобы попрощаться, чего-то не хватает: слова или….

Смыкаю губы. Они обветрились и помнят неумелый поцелуй, оттого покалывает нижняя приятной болью.

Устало оперевшись о косяк, Женя смотрит бегающим взглядом, будто хочет о чем-то спросить, губами изредка хватает воздух. А я неловко улыбаюсь, гляжу на них и молчу, опасаясь ляпнуть лишнего.

– Макс, – она начинает первой, подбирает слова. – Откуда в тебе столько мужества? Жить одному… Я бы так не смогла. – Женя улыбается несмело, будто нечаянно узнала мою тайну. Пожимаю плечами. Не могу же ей сказать, что мне пришлось и вызвать её жалость. – Ты знал, что твой папа спас отца Иванова? Он настоящий герой.

Произносит, наверное, чтоб усилить мою значимость. Я ожидал вопрос на любую другую тему, но только не этот. Даже ждал и думал, что предложит заглянуть к ним на чашку чая, но никак не – заглянуть ко мне в душу.

– Знал. – Сглотнув, киваю. – Иванов рассказал?

– Нет. Его отец. Он за столом предложил всем помянуть героя, стоя и не чокаясь.

Глядя мне в глаза произносит Женя и я вижу, как она волнуется.

– Может, он ещё упомянул, как перетасовали очередь, потому что им квартира оказалось нужнее? – хмыкнув, начинаю заводиться, вспоминая мамулькины слезы и бессмысленную смерть отца.

Женя явно ждала от меня другую реакцию и по лицу замечаю, что жалеет о вопросе:

– Он так молчал, как будто твой отец стоял напротив, – оправдывает его.

Выдыхаю в сторону и выдавливаю из себя, стараясь быть спокойным, но выходит не очень:

– Нам нафиг не упали эти квадратные метры: ни мне, ни маме. Мне и на полу спалось прекрасно. Вообще не понимаю, зачем он туда поехал.

В носу свербит, но я держусь и злюсь на себя, что могу вот-вот разрыдаться как девчонка. Сжимаю кулаки, не знаю куда выпустить злость.

– Наверное, он хотел как лучше, – Женя произносит еле слышно. – Папа говорит, что лучшая смерть для мужчины – умереть в крови, защищая Родину, чем в постели и в старости в своих испражнениях.

– Но умер-то он не за свою, – шиплю куда-то сквозь неё.

Неожиданно Женя отталкивается от стены и, просунув руки мне за пояс, крепко обнимает, а я, оторопев от такой реакции, разжимаю кулаки.

Жалость?

Опять её жалость?

– Не надо Жень, – рычу, размыкая её руки и отстраняюсь. – Не надо.

Внутри всё бурлит от сочувствующего взгляда напротив.

– Что не надо?

Женя хлопает ресницами, будто я её ударил, а она не понимает за что. Я сам до конца не осознаю, почему до сих пор так кроет: тема отца, жалости, то время.

– Не надо меня жалеть. И взглядов этих не надо. И вопросов тоже. Я в норме.

Вру, потому что нет.

– По тебе не видно. Прости, – она смотрит испуганно, а я чувствую, что перегнул, но назад не отмотать.

– И извиняться не надо. Ни за что. Ни за вопросы, ни за поцелуи. Просто знай, что ты мне нравишься. По-настоящему, по-взрослому, по всякому. Но меньше всего я хочу, чтобы ты меня жалела. Лучше никак, чем так.

Женя пятится к двери, опускает голову и, взявшись за ручку, бросает быстрый растерянный взгляд:

– Спокойной ночи, Макс. Спасибо, что проводил.

Она открывает дверь и быстро ныряет в комнату, не дав мне возможность извиниться, пожелать спокойной ночи.

Стою в пустом коридоре. Теряясь в пространстве, смотрю на дверь: не знаю, то ли стучать и извиниться, то ли идти домой. Вывалил на Женю свою правду, вроде бы должно мне стать легче, но неуверенность, что правда ей нужна, лишним грузом опускается на плечи.

Вялым шагом спускаюсь на свой этаж, в пустую трехкомнатную берлогу. Нахрена мне эти квадратные метры?

Шарик, подаренный Женей, тоже приуныл, дрожит на полу от сквозняка. Надпись «друг», сморщившись, смотрит на меня.

Пинаю.

***

После душа заваливаюсь с телефоном на свою кровать, включаю телек, чтоб не так тоскливо. Листаю фотки в галереи и любуюсь Женькой, тону в её глазах небесного цвета. Отматываю назад весь вечер: откровения, поцелуй и растерянный взгляд Иванова.

И как теперь всё исправить?

Сказать, что всё соврал? Что она мне не нравится? Просто ляпнул на эмоциях?

Но соврать ей – значит отказаться. А я не хочу!

Не хочу её терять.

И если у меня есть хоть малейший шанс, хоть одна искра в её ко мне чувствах, я вырублю нахрен все деревья в округе, и разожгу такой пионерский, мать его, костер, чтобы грёбанное Солнце от зависти потухло.

Пишу в мессенджер.

Макс:

«Спокойной ночи, Джеки».

Сообщение доставлено, но не прочитано.