Наводить порядок в нашей с Киром комнате легко: запихиваешь одежду, игрушки в шкаф, плотно закрываешь дверцы – и всё, чистота! Главное, весь вечер никого к нему не подпускать.

Сегодня я уборщик, аниматор, дворецкий и официант, и всё потому, что вернулся домой поздно ночью. Вчерашний день вывел меня из равновесия. Сперва Морошка выбесила своим отказом. Потом Лерон устроила мне пранк: она выставила меня за дверь, будто я застуканный любовник. Будто не родители внезапно вернулись, а её злой муж, и он – чемпион по боксу.

Надеялся на тренировку, что выбьют из меня всю дурь, но Барсук пока не ходит, а Карамян с Алихановым, сладкая парочка, – не рискнули лезть ко мне злому. Ученые! В итоге я подрался с тенью, отмутузил мешок, послушал рекомендации тренера и, поволок свой упавший дух домой.

Но уже возле подъезда я встретил Глеба с его пацанами и мы забурлились к одному из них на днюху. И там я отвлëкся, забылся и потерялся во времени настолько, что опомнился в три часа ночи. Вообще я не пью, даже пиво, но вчера мне было нужно.

Утром, выгоняя токсины из тела, я встретил Барсука и его наезд вернул меня в привычный строй. Я вспомнил, зачем мне вообще нужна Морошка – не сопли пускать, а позлить его, Макса.

Чем неприступнее крепость, тем слаще победа – разве не так?

Маман ворчит с самого утра и подкидывает всем задания. Итог – отец выгуливает малого, чтоб не путался под ногами и заодно заглянет в магазин, а я ношусь с пылесосом по трёхкомнатной квартире.

Сто проц в моей взрослой жизни никогда не будет ковров.

– Мам, чего мы так выпендриваемся, будто Прокофьевы у нас ни разу не были?

Мама улыбается, нарезая колбасу и лупит по руке, когда хочу стащить ломтик.

– Помимо тёти Тани и дяди Серёжи к нам придëт новый сослуживец отца со своей семьëй. Кстати, их дочь учится с тобой в одной школе, – в маме просыпается материнское чувство и она разрешает взять один ломтик сырокопчëной, но я беру три. – Или в классе, – вспоминая, добавляет мама. – Мирошина Женя в твоём классе или в параллельном?

– Чëрт! Морошка? В моём, – чешу задумчиво репу. – А заранее нельзя было сказать? Я бы сильно подготовится.

– Сильно – это как?

– Постелил бы красную ковровую дорожку, осыпал подъезд лепестками роз, сделал бы пластическую операцию.

Мама смеëтся:

– Так… Алексей, ты бы завязывал морочить девочкам головы. Ты что-то опять натворил? – мама всматривается в моë лицо, ожидая покаяния. Я молчу. – Мне Кирюху надо растить, а не нянчиться с внуками.

– Да какие внуки, мам? С таким батей, как у неё, Мирошина помрёт монахиней. Он – монстрический монстр и, кажется, меня ненавидит.

Досада скрипит на зубах. Почему именно с ним отец решил скорешиться?

– Алексей… – вздыхает мама сквозь улыбку. – Пожалуйста, веди себя сегодня подобающе. Без своих шуточек и приколов.

– Поверь, мам, мне точно будет не до этого.

– А вы с Женей дружите? – мамино лицо становится загадочным.

– Пытаемся, – не думая, отвечаю сухо и выхожу из кухни.

О личном лучше говорить с отцом. У него богатый опыт, поэтому он точно понимает, о чем я. А с мамой – женская солидарность и всë такое, и я бесчувственный дурак.

***

Прокофьевы всегда приходят раньше. У них нет своих детей и потому поклоняются Йоркширу. Но после того, как в позапрошлый раз наш сердобольный Кир накормил эту лохматую щётку чем-то жирным со стола и та обгадила все ковры в нашей квартире, собáкена здесь больше не жалуют.

Не имея тех, кого нужно воспитывать, каждый раз семейство Профьевых раздают родителям дурацкие советы: со мной быть построже, а то меня упустят и не заметят, как подсяду на запрещенку.

Алë! Ничего, что я спортсмен?

С Киром же советуют вести себя помягче, иначе детские травмы – штука затратная. А то, что из него растёт тюфяк и стукач – это никого не парит?

Хотя, я брату не завидую.

Его, как и меня в этом возрасте, заставляют вспоминать детсадовскую программу стихов, навыки счëта, знание азбуки – в общем, всë то, чем не может похвастаться Йоркширокий терьер.

На Кира сегодня с неба киндер-сюрпризы просто так не падают.

Уверен, эта же развлекательная программа ожидает семейство Морошки.

Звонок в дверь отвлекает от зеркала. Полчаса прилизывал волосы, и почти час до этого я гладил брюки и рубашку. Даже галстук нацепил по такому случаю. Но не для Морошки, а для её родителей.

– Я открою, – крикнув, поправляю воротник рубашки и выхожу из комнаты, которая намного ближе к входной двери, чем остальные.

Из зала посмотреть на новеньких вываливаются Прокофьевы, а родители спешат к двери – встречать гостей. Мой внешний вид никого не впечатляет и вижу на лицах родоков недоумение.

Обычно, я никогда не наряжаюсь. Чистые футболка, носки и трико – вот мой костюм на вечеринках взрослых. А этот приобрели на выпускной. Прошлую коллекцию известного бренда мама поймала на маркетплейсе с какой-то сумасшедшей скидкой. Не будь мне восемнадцать, я мог бы сойти за крутого топа. Тащусь сам от себя.

Царь зверей должен быть царственным, даже если его понизили до звания дворецкого, клоуна или мальчика на побегушках.

Пожав плечами, мол, так и планировалось, я делаю грудь колесом и открываю входную дверь. Батя Женьки, да и она сама, явно не ожидали увидеть меня в строгом офисном прикиде, с уложенными волосами и, похоже, вообще застать здесь, потому что сильно удивляются.

С мамой Морошки я лично не знаком, поэтому она единственная в этом семействе, кто искренне рад меня видеть.

– Александр! Здорово! Добро пожаловать! – в неофициальной манере восклицает папа и, пожав руку Женькиному отцу, знакомит всех друг с другом. – Моя супруга Елена; сын Алексей, а там младший – Кирюха. И наши лучшие друзья – Татьяна и Сергей.

Женькины родители здороваются кивком.

– Анна – моя супруга, и дочь Женя.

Развернувшись к ним в три четверти, отец Морошки представляет свою семью. Со сдержанной улыбкой на лице он помогает женé раздеться, раздевается сам и вешает вещи на свободный крючок.

Женька пялится на меня, будто видит впервые. Застыв на месте, она скользит по мне взглядом, задерживается на волосах, а потом спускается к галстуку. Её пухленькие губы, смазанные бледно-розовым блеском, в оттенках которых я не разбираюсь, сопротивляются улыбке. А я с идиотской смущённой, залипаю на голубые глаза. Они накрашены ярче, чем обычно. Чёрные пушистые ресницы, растушеванные коричневые линии у самой их кромки и на веках еле уловимый серебристый блеск –– всë это делает еë глаза огромными, гипнотически манящими, я бы сказал кошачьими. А при искусственном свете коридора, кажется, они искрят, будто в голубом небе играют солнечные блики.

Охренительно красивые глаза.

– Алексей, – отец хлопает меня по плечу и подталкивает к Женьке. – Помоги девочке раздеться.

Девочке…

Не решаюсь сделать и шага, поглядываю на Жениных родителей. Её отец недоверчиво косится на меня.

– Проходите, – улыбается мама и включает для них в ванной свет. – Здесь можно вымыть руки.

Фух. Спасибо, мам, что увела.

Родители Морошки идут с моими в сторону зала, где в дверях давят лыбу Прокофьевы. Смех, приветствия, рукопожатия, но я уже не слежу за ними и переключаюсь на Женю.

– Позвольте ваше пальто, мадемуазель, – дуркую на французский манер.

Она театрально хлопает ресницами. Не Женька, а Жозефина. Встаю за спиной, ожидая, когда мамзель расстёгнется.

Завитые в крупные блестящие пружинки, еë волосы мягкими волнами лежат на плечах. От Жени пахнет чём-то сладким. Вдыхаю, не могу разобрать: жжëным сахаром, а может, карамелью, посыпанной корицей. Аппетитно до урчания в животе. Приходится немного отступить, чтобы не сойти с ума от аромата.

С обеда ничего не ел.

Стараюсь вдыхать неслышно.

– Неожиданно, Иванов, – Женя распахивает пальто, а я стягиваю с еë угловатых плеч, помогаю снять. – Родители тебя клонировали, и себе оставили твою лучшую версию?

– Других версий нет. Я единственный в своем роде, – улыбаюсь, всё равно она не видит. – Единственный и неповторимый, – без лишней скромности сообщаю чуть громче шепота и перекидываю пальто через руку.

Морошка разворачивается и улыбается мягко, по-кошачьи лениво.

Уж лучше бы она оставалась в пальто или пришла в парандже. Она не в джинсах, как обычно, а в облегающем чёрном платье чуть выше колен, и капроновые чёрные колготки на стройных ногах нокаутируют без единого удара.

Разувшись, Женя, как кошка, плавно передвигается в сторону ванной, а я не слышно выдыхаю, пока она меня не видит.

Вот это я влип… . Она пантера на охоте – осторожная и хищная, а я жалкий кролик, мальчик-зайчик в галстуке.

Вау.

***

Отцовские байки про службу в армии веселят не хуже скетчей камеди-клаба. Даже отцу Морошки до меня нет никакого интереса. Он громко и искренне смеётся, что, кажется, давно ждал момента, когда сможет вот так в непринуждённой обстановке вынуть кол из задницы и просто расслабиться.

Только Кир с силу возраста не догоняет, что к чему и нелепо гогочет за компанию.

Женька сидит напротив меня и когда ловлю еë взгляд, она свой не отводит, типа не стесняется – смотрит на меня внимательно и с неподдельным интересом. Ест при этом аккуратно, прям леди из высшего общества. Я же, иногда тушуюсь и, то и дело, роняю изо рта крошки чего-нибудь: хлеба, сыра или колбасы.

– Крошусь от твоей красоты, – оправдываюсь, когда замечает.

– А я думала у тебя просто рот дырявый.

Морошка натянуто улыбается в ответ и делает глоток апельсинового сока. Она деловито промокает губы бумажной салфеткой и, подоткнув еë за тарелку, отвлекается на брата. Кир, не дождавшись внимания взрослых, просит Женьку расчленить ему запечённое куриное филе.

Может тоже попросить? Усмехаюсь в уме.

Она с Киром сюсюкает, скрипит ножом по тарелке и делает вид, что я ей безразличен. Играет в «нетакусю». Я эти женские штучки считываю, как ртутный градусник температуру. Мгновенно.

Заметив, что я не прекращаю пялиться на неё, Морошка оставляет в покое приборы и замирает, её бровь изгибается в немом вопросе.

Смотрим друг на друга не отрываясь, долго и внимательно. О чём молчим, я не знаю, но чётко слышу, как между нами начинают гудеть провода. Но звонкий дзинь батиной вилки о рюмку размыкает невидимую нить и наступает тишина. Отец встаёт и поднимает рюмку, взглядом проверяя у всех ли налито. Просит нас с Морошкой начислить себе ещё сок, раз крепче ничего нельзя.

– Отлично сидим, друзья, – тяжело вздохнув, начинает отец, – но я, как обычно, хочу почтить память своего товарища, друга, спасшего мне жизнь.

Глухой звук двигающихся от стола стульев сбивает тишину. Все встают и мы с Морошкой тоже, взяв свои бокалы с апельсиновым.

– За Барсукова Владимира Николаевича. За героя. Не чокаясь.

Подумав о чём-то своём, отец выпивает, и занюхивает тыльной стороной кисти руки.

Его до сих пор мучает совесть. И пусть Барсук думает, что у меня в семье всё просто на раз два, но он никогда не узнает, через что нам с мамой тоже пришлось пройти. Срывы отца в его послевоенный синдром, бессонница – знатно потрепали беременной Киром маме нервы. Чувство вины за смерть друга отец заливал вином, а потом, когда дали нам квартиру первым, потому что Кир был на подходе, бате пришлось спрятать свою гордость и честь подальше, взять ответственность за свою семью, и себя взять в руки. Так и живём. Но я безмерно благодарен отцу Барсука, что он спас моему старику жизнь.

Один бы я вряд ли вывез. А Барсук он… он не Барсук, а прям Феникс, мать его, какой-то.

Уважаю. Честно.

Наверное, если бы дружили до сих пор, то мы, вдвоём… не знаю… точно изменили бы мир, замутили бы бизнес и стали богатыми.

Иногда ненависть – отличная мотивация, чтобы жить.

Живи, Барсучара!

Владимира Николаевича почтили минутой молчания, а после всё стало, как и прежде. Кир прикопался к Женьке, просит поиграть с ним в бродилку, и под одобрение наших родоков, он тянет Морошку в комнату.

Со скрипом вспоминаю, что бродилку вместе с бардаком я запихнул в шкаф. Если срочно не предложить альтернативу – катастрофический позор неминуем.

Подрываюсь с места и прямиком за ними.

– Сегодня ты совсем не разговорчив, – заметив, что я иду за спиной, Женя оборачивается.

– Боюсь при твоём отце ляпнуть глупость. В классике, знаешь, отжиматься неудобно.

Женя на это хихикает.

– Кир, может, не в бродилку, а во что-то другое? В Мавзолей, например. Мы с Женей будем два Ленина, а ты охранником – стоять за дверью и взрослых не впускать.

Ржу, представив эту картину, а сам вспоминаю, что-где лежит, чтобы меньше позориться.

– Вы спать будете, а я лаботать?

Кирюху мой расклад не устраивает, а Женю очень веселит.

Подойдя к стеллажу с моими наградами, Морошка разглядывает надписи на кубках и медалях.

– Ого! Круто!

– Кия, – подражая мне, Кирюха выписывает ногами и руками подобие ударов.

Усмехаюсь над его выкрутасами и подхожу к Морошке ближе.

– Барсук тебе свои не показывал?

– Нет. Кроме кубиков пресса, других достижений я не видела.

Нифига се! Ещё так буднично говорит.

– Хочешь свои покажу, – хрюкаю и вытягиваю рубашку из брюк, – могу даже дать потрогать.

– Иванов, ты дурак? Что ты делаешь?

– Да я пошутил, – усмехаюсь. – Видела бы ты своё испуганное лицо.

– Иванов…. – протягивает Женька и краснеет, складывая руки на груди.

– Дулак! Лëша дулак! – подхватывает Кир.

Ну, всё. Поздравляю. Теперь малого не заткнуть. Носится по комнате, как поломанный. Приходится влепить ему подзатыльник, чтобы успокоить.

Я думал, Кир разревëтся, как обычно, и побежит стучать, но он лишь обиженно выпячивает нижнюю губу и смотрит на меня, как на врага народа, стесняется реветь при Женьке. Моя школа – нефиг при девчонках показывать слабость.

– Сами иглайте! Я буду мультики смотлеть.

Он театрально закатывает глаза и, нарочно топая, выходит из комнаты.

– Ну всё, пошёл стучать, – вздыхаю, глядя на Женьку.

– Ты заслужил. Детей бить нехорошо.

– А ты, как тётя Таня? Своих детей нет, но раздаëшь советы. Это был обычный воспитательный подзатыльник – даже на статью не тянет.

Падаю на сложенный диван, приглашаю сесть Морошку, но она, как понятой на обыске, рассматривает комнату.

– У тебя шашки есть? Я бы сыграла в шашки.

– На желания!

Оживляюсь и тут же мысленно составляю свой список: свидания, поцелуи, решить контрольную за меня, выносить за меня неделю мусор.

– Проиграть не боишься?

Морошка с вызовом задирает подбородок и смотрит свысока.

– Вообще нет, потому что я никогда не проигрываю.

Встаю с дивана и подхожу к шкафу, но тут же торможу.

– Можешь выйти ненадолго? Я переоденусь, а заодно достану шашки.

Хитрю, потому светить бардаком в шкафу стремаюсь.

– Странно, но ладно.

– Не, ну можешь остаться и посмотреть стриптиз в моем исполнении. Я даже музычку включу, Жаде какую-нибудь.

Лукаво улыбаюсь, хотя знаю, что она не согласится. На то и расчитано.

– Прибереги свой дешёвый стриптиз для Тихоновой.Женька надменно фыркает, будто ревнует.

Нифига се, дешевый! Да он тянет на люкс: брюки только пятёру стоят без скидки.

– Ладно. Пойду возьму свой телефон, запечатлю потом твоё поражение на память.

– На пейджер?

Усмехаюсь, зная, что у ней старая «печенюшка».

На мой вопрос Женька снова фыркает и выходит из комнаты.

Я открываю шкаф и, придерживая гору вещей, готовую вывалиться на пол, вытягиваю футболку и трико. В другом отделе, среди кучи Кирюхиных игрушек, деревянную шахматную коробку ещё советского производства, досталась нам от деда.

Посмотрим, как ты целуешься, Морошка, потому что проигрывать я не намерен.