Немного отдышавшись, я собираюсь силами и уверенным шагом иду к двери. Сашка курит, оперевшись на неё спиной, и с кем-то оживлённо болтает по телефону. Заприметив меня, он бросает окурок под ноги, а мобильный прячет в карман:

– Наконец-то! – восклицает. – Верон, давай живее, а то ему ещё какую-нибудь фигню пришьют.

Я не смотрю на него, звеня ключами. Благо свет от фонарей, что напротив, не слишком яркий. Надеюсь, Саша не видит моё лицо в полной мере. Прошмыгну в ванную сразу, как зайду.

Никак не могу отойти от ситуации с Никитой. Его голос засел в голове и потому я совсем не понимаю, о какой такой фигне, что пришьют сказал только что мне Саша. Тычу ключом в замок, но руки дрожат, не попадаю.

Сашка не выдерживает, забирает из рук ключи, вставляет и, поглядывая на меня, открывает.

– Надеюсь, моя будущая жена в более адекватном состоянии! – недовольно выдохнув, он ворчит на меня.

– Я сейчас, умоюсь, – не глядя на него, спешу в ванную комнату.

Плеснув в лицо прохладной водой, стираю подтëки туши и выхожу.

– Ты можешь сказать мне, что произошло?

Сашка рассматривает квартиру, а я открываю тумбу под телевизором, ищу документы.

– Ты, главное, не волнуйся!

Что они заладили: не волнуйся, не волнуйся, как будто я беременная и от этого зависит моя жизнь.

– Вот, вообще неправильная просьба, Саш! От этих слов я волнуюсь больше!

Отыскав папку с документами, иду до него, смотря себе под ноги, и не глядя в глаза, отдаю в руки.

– Ну-ка, посмотри на меня!

Вздыхаю и поднимаю голову.

– Ты что, ревела?

Киваю.

– Я же сказал, ничего серьёзного.

– Ты ничего ещё не сказал!

Лучше ему не знать, почему у меня такое лицо. А Ромке особенно!

– Ладно. Мы сидели, играли-выпивали, прикалывались, никого не трогали и вдруг маски-шоу. Даже сообразить не успели. А у Ромыча пистолет, и травка откуда-то в кармане.

На слове травка я закрываю на мгновение глаза. Никита. Небось подговорил своего оруженосца и тот незаметно подкинул. Ну, Санчо Панчо, устрою я тебе Маски-шоу!

– Нас в участок. Меня вот отпустили. Да, ты не волнуйся!

Опять не волнуйся!

– Я уже капец как волнуюсь, Саш!

– Да ща всë разрулим, не ссы! Доки отнесу. Ромыч сказал есть разрешение. А травка... Там даже на статью не тянет.

– А разве пистолет – не бутафория?

– Нее, настоящий! Не заряжен только, а так… – он заглядывает в папку, прикидывает, всë ли на месте. – Ладно, я тут с тобой, а он там. Ждёт. Придет и сам объяснит! Завтра, я думаю, отпустят.

– Я с тобой! – снимаю парик и засовываю ноги в кроссы.

– Нет! Приказ Дона Корлеоне, живых оставить дома! – он ещё раз осматривает меня, вглядывается в лицо. – Живая?

Киваю.

– Значит... ты поняла! Всё, я побежал! – он открывает дверь. – Мне ещё жену забирать и подруг её развозить. Звонила в хлам!

Он напоследок подмигивает, даёт понять, что всë будет хорошо.

– Закройся за мной!

***

Горячий душ помогает расслабиться.

Я надеваю Ромкину футболку и звоню родителям, предупредить, что останусь у него. Мама высказывает своё недовольство и опасение, что я и Карина стали слишком взрослые, если позволяем себе ночевать не дома.

– Школу закончи, а потом ночуй, где хочешь!

Обреченно вздыхаю в трубку. Можно подумать, что школа – это школа жизни, а вне её – жизни нет.

Я прошу её разрешить остаться здесь, потому что у Ромки проблемы и мне нужно будет его поддержать. И еще попросила маму ничего не говорить тете Любе. Ей такие беспокойства перед отъездом совсем не к чему.

Мама кое-как соглашается, просит думать о возможных последствиях и своём будущем. Только об этом и думаю, мам!

Она кладёт трубку со словами, что пришла Карина.

Я раздвигаю диван, обкладываюсь подушками, и чтобы хоть как-то отвлечься, включаю телевизор.

Ромка не отвечает на звонок. Наверное, телефон не при нём, поэтому отправляю сообщение, что ночую у него и очень жду. Скучаю.

Фабио тоже не на связи. Последний раз он был позавчера. Может ему надоела наша переписка без намека на продолжение. Ленок отписалась, что уже дома – тоже переживает за Ромку. Она успокаивает, говорит, что ее будущий муж уверяет, что завтра Рому отпустят.

Санта Клеопатра!

Сделай так, чтобы так и случилось.

***

Телевизор уходит в спящий режим, а я почти не сплю. Просыпаюсь от каждого шороха. Ромка до сих пор не отвечает.

Как он там?

Я умываюсь и делаю кофе, почти шесть утра.

– Очень скучаю, возвращайся скорее, – снова пишу и опять без ответа.

А вдруг его не выпустят? Может папе позвонить? Он юрист, знает, что делать. Нет. Я дождусь.

Звоню Сашке. Рано, но я, правда, не нахожу себе места, слоняюсь из угла в угол.

– Верон, шесть утра, – Сашка отвечает сонным голосом.

– Прости, но мне не по себе. Почему его ещё не отпустили?

– Верон, всё нормально. Просто рано еще, через пару часов будет дома, – он успокаивает. – Ты хоть спала?

– Почти нет.

– Вот и ляг, поспи.

– Не могу.

– Значит, займись чем-нибудь. Почитай, телек посмотри, найди занятие.

– Ладно... Прости ещё раз. Ленке привет!

– Пока.

Займись чем-нибудь. Чем мне тут заняться. Сделав глоток кофе, оглядываю квартиру.

Блинчики. Точно! Я приготовлю ему на завтрак блинчики.

***

Блинчики уже остыли, а Ромки ещё нет. Проверяю телефон.

Прочитал!

Быстро привожу себя в порядок, надеваю платье, в котором вчера пришла и, сидя за барной стойкой, как Хатико, смотрю на дверь.

Жду.

Стук. Черт, я забыла, что он без ключей. С улыбкой на лице, я бегу открывать. Ромка заходит и не смотрит мне в глаза, а я бросаюсь к нему, обнимаю, прижимаюсь всем телом, но он смотрит куда-то в сторону. Не на меня.

– Я так волновалась, почти не спала! Ты как?

– Угу.

Он убирает мои руки от себя и закрывает, молча, дверь. Ничего не понимаю, что за реакция. Ладно, может устал.

– А я блинчиков напекла тебе к завтраку.

Он равнодушно смотрит на стопку и переводит взгляд на меня.

– Никите отнеси. Он обрадуется.

Он будто воткнул мне что-то острое в сердце, а я растерянно смотрю в глаза:

– Почему ты так со мной разговариваешь? – произношу еле слышно.

– А как, Верон?

Он достаёт из кармана брюк телефон и что-то включает, впихивает мне в руки и уходит в ванную.

А я смотрю на экран: там я и Никита в машине – запись с регистратора. Какой-то дурацкий монтаж. Сердце падает на пол, и, кажется, я слышу треск.

– Но я люблю тебя, Никит! – говорю я в этом фильме, потом вопрос: – Любви хочешь? – Никита кивает, я смотрю на него влюбленными глазами и целую.

Стоп!

Всё не так было!

С ужасом на лице поворачиваюсь в сторону ванной, из которой выходит Ромка. Он промокает лицо и швыряет полотенце на пол.

– Ром, всё не так было! Это всё неправда! Игра!

Хочу подойти, но не получаеется сдвинуться с места.

– Очешуительная игра! Оскар дать? – он скользит по мне презирающим взглядом, ищет изъяны. – А что потом, Верон? Понарошку раздвинула ноги?

– Что? – его слова иглами впиваются в тело. – Ты сам слышишь, что несёшь? Всё не так было, Ром!

– Даже знать не хочу!

Он мечется по кухне, открывает, закрывает дверцы гарнитура, что-то ищет и в итоге берет стакан, наливает воду.

– Это же монтаж, Ром! Ты режиссёр, разве не видно?!

– А, по-моему, очень естественно! Нет?

– Нет! – кричу в ответ.

Его губы кривятся в усмешке. Он делает глоток воды и подходит к стойке, брезгливо смотрит на стопку блинов.

– Там подпись ещё есть! – Ромка взглядом указывает на телефон в моих руках и, невесело усмехнувшись, добавляет: – Прочти!

Но я уже ничего не вижу, буквы расплываются, потому что глаза внезапно застилают слезы.

Вытираю.

Читаю: «Ты проиграл урод! Она теперь моя!»

– Это просто надпись! Всё было не так! – мотаю головой и подхожу к ромке ближе. Прицельно ищу в его глазах понимание. – Мне пришлось, Ром, это сыграть!

– Пришлось?! – он снова усмехается, не верит. – А по-моему, ты просто заигралась. Со мной, с ним, с этой гребанной чайкой! Нахрена, Верон?

Я больше не в силах оправдываться и слушать его обвинения, доказывать, что было всё по-другому.

Нагло глядя ему в глаза, я демонстративно отпускаю его телефон над стойкой. Он громко ударяется о столешницу, звуком запускает мой гнев и отчаяние:

– Да пошёл ты к черту! – скалюсь на него, как волчица. – Пошли вы все, к чёрту, со своей любовью! Ненавижу вас всех!

Хватаю сумку со стула, с дивана телефон и, обуваюсь.

– Блины забери! – буркнув на меня, он отворачивается.

– Я тебе пекла, идиот! Ешь, не обляпайся!

Убегаю прочь из этой уродской квартиры. Все плывет перед глазами, парк с эффектом боке. Ничего не вижу из-за слез.

Останавливаюсь.

Черт, я забыла костюм! Выдыхаю с ветром свою никчемность.

Я должна забрать, чтобы больше не возвращаться, и чтобы у него не было повода меня вернуть.

Не хочу его больше видеть. Никогда!

Распахнув дверь, я ураганом залетаю в квартиру, сметаю помехи на своем пути. Не разуваясь, прямиком в ванную – беру свой костюм, парик, свою щетку. Не смотрю на него, всё равно не вижу. Только размытый силуэт у стойки.

– Диван – неудобный, смени! В машине – намного лучше! – кричу напоследок и хлопаю дверью.

И тут же останавливаюсь, прижимаюсь. Тяжело дышать. Порциями выплевываю воздух, скопившийся в груди и вставший поперек горла.

Что-то ударяется о дверь изнутри и Ромкин крик:

– Сука!

Вот я и рухнула в оркестровую яму.

Глубоко.

По самые гланды!

Плетусь домой почти на автомате, путаясь в мыслях и чувствах. Разве можно одновременно любить и ненавидеть, хотеть побить и обнять. Крепко-крепко.

Люди, как серые пятна, проплывают мимо.

И я, похоже, теперь одна из них.

***

Третьи сутки лежу пластом. Не могу смотреть на еду. Иногда пью, потому что воды во мне почти не осталось. Телефон отключен. Лежу под одеялом – не хочу никого видеть: ни Ромку, ни Фабио, ни наши яркие обои.

Мама разрешила сегодня остаться дома, взамен на обещание быть вечером в порядке.

Я буду.

Позже.

Ещё чуть-чуть. Но сил нет встать.

Глупая, глупая смерть – смерть от любви.

Настойчивый звонок в дверь заставляет всё же подняться. Открываю.

На пороге стоит подруга, в ее руках мое любимое овсяное печенье с шоколадной крошкой. Она делает попытку улыбнуться, глядя на мой разбитый внешний вид.

Запускаю Лену внутрь и тут же бросаюсь обниматься.

Я думала, у меня больше нет слез, но нет.

Её объятия запускают всë по новой. Подруга не выдерживает и заражается от меня водопадным настроением.

– Катастрофа? – она хлюпает носом вместе со мной

– Угу.

Стоя в обнимку, мы несколько минут ревем в коридоре.

– Что случилось, Верон? – она первой успокаивается и отстраняется от меня. – Я не могла дозвониться несколько дней. Пришлось позвонить твоей маме.

– Всё, Лен, – вытираю мокрый нос и, криво улыбаясь, смотрю ей в глаза. – Между нами всё кончено!

– Поругались? – она улыбается, а я мотаю головой. – Ну, поругались, все ругаются. Мы с Сашкой постоянно, из-за всякой ерунды! Но это не значит, что всë!

– Мы не поругались. Он меня бросил.

– Так и сказал, я тебя бросаю?

– Нет. Сказал, что я – шлюха, понимаешь? – Ленка раскрывает мокрые глаза. – Ну, не прям так, но в таком смысле, понимаешь?

– Не понимаю. От вас же просто фонило любовью? Не заметить было невозможно.

Ленка заставляет меня сделать чай и самой тоже выпить, а заодно рассказать, как всё было.

– Больше не фонит.

***

– Я ему тёмную устрою, Никитосу!

– Не надо, Лен. Пообещай, что никому! Ни Сашке, ни Ромке, никому не расскажешь! Поклянись!

– Но, Верон! Это же неправда!

– Пусть думают, что хотят! Мне уже всë равно! – без аппетита кусаю печенье.

– По тебе так не скажешь... Если все равно, тогда бери себя в руки, приведи в порядок и покажи – насколько!

– Завтра.

– Сейчас!

– Но...

– Вперёд, говорю! Встала и пошла украшать мир! Я сейчас позвоню Сашке и скажу, что сегодня буду только с тобой! Со мной он ещё навидится всю жизнь. И мы прямо сейчас идём гулять! Красивые, гордые и смелые!

– Я сегодня некрасивая!

– Красивая! – она с настроем всех побить смотрит мне в глаза. – Можешь даже так идти!

Сомнительная кричалка.

– Идём в парк – дышать ёлками, ходить босиком, есть мороженое и.... и.... – она придумывает на ходу. – И орать! Да, орать! На всех: на ёлки, на мир!

Она заставляет меня улыбнуться своей агитацией.

– Дарит радость нам и смех!

Указывает на меня, чтобы повторила. Неуверенно, но повторяю.

– Вероника лучше всех!

А тут молчу и просто улыбаюсь, глядя на её попытки меня зарядить.

***

Час уговоров подруги и мы наматываем пятый круг по парку. В одной руке мороженое, в другой – сладкая вата.

Я – ходячая глюкоза! В ногах сладкая боль. Прогулка идет мне на пользу. Мы находим лавочку подальше от посторонних и ржём, как кони, вспоминая прошлое, свои старые приключения.

Неожиданное, мужское: «Пс! Девчонки!» – звучит за нашими спинами.

Переглядываемся и оборачиваемся. Глядя нам в лицо и улыбаясь, мужчина распахивает махровый халат.

Боже! Весеннее обострение?

Абсолютно голый, он светит своими причиндалами.

Ленка с перепугу швыряет в него мороженым прямо в пузо и то, талое, отрикошетив, шлепается прямо на них.

Громко завизжав, мы сбегаем от него!

Может от шока, но вместо страха нас разрывает смехом.

Санта Клеопатра!

Ленка хватается за живот, не в силах справится со смехом и шутит, что это – Никита через пару лет, пустился во все тяжкие! От этих слов я долго не смогу смотреть на мороженое: и потому, что это якобы Никита, и само мороженое на причинных местах – так себе праздник!

Подруга спасла мой вечер и настроение!

Подходя к подъезду, обещаю ей больше не ныть – не из-за кого, не из-за чего!

Соно Верóника!

Мольто пьячере!

***

Родители тоже рады, что я ожила. И даже Карина.

– Я счастлива, что ты пришла в себя. Смотреть на тебя было очень грустно, – на удивление сестра лезет обниматься. – Без тебя мне совсем одиноко, Верон!

– А что Никита? – делаю вид, что мне интересно.

– Ничего. Странный какой-то стал. Нервный.

Усмехаюсь. Он всегда такой, а она только заметила.

– Вы же помиритесь? – Карина намекает на Ромку.

– Нет. Это всë, – я обещала Ленке больше не реветь, поэтому натягиваю счастливую улыбку. – Значит, так надо, Карин. Мне о другом нужно думать: скоро свадьба, экзамены, подготовительные курсы. Буду жить свою жизнь. Яркую!

Смотрю на нее и киваю собственным словам, одобряю намеченный путь.

– Ох, систер! Ты – мой пример жизнелюбия! И если погаснешь ты, то что будет со мной? – она снова меня обнимает, даже крепче, чем обычно и улыбается. – Люблю тебя, систер, хоть ты и подлиза!

Улыбаюсь шире сквозь невольно проступившие слезы. Так неожиданно и приятно слышать от сестры слова поддержки. Но не хочу лезть в её жизнь. Пусть сама поймёт, кто такой Никита.

Никому ничего не скажу.

***

Время до свадьбы погружаюсь в учёбу. Я езжу на курсы, избегаю встреч с Ромкой. Его машина иногда стоит возле дома, и мне приходится, как шпиону, обходить стороной и быть незаметной.

Возможно, он видит меня на остановке, когда езжу в институт и в школу, но стараюсь не думать об этом. Держусь уверенно, как и раньше, когда он ещё не ворвался в мою жизнь.

После того, как я включила телефон, от него висели сообщения, но я не читала. Сразу все удалила: контакт, его фото и все напоминания о нём.

Ромка наверное всё понял, он же всегда всё замечает, поэтому больше не ищет со мной встреч. Знаю, что отправил маму в Минводы. Следила за ними из окна, когда они садились в машину. Он несколько раз поднимал взгляд, но я успела спрятаться за штору.

Ленка через Сашку шпионит за ним, только я сразу обрезаю ее попытки свести нас снова. Ничего не хочу слышать о нем! Да, на свадьбе подруги нам придётся изображать чужих друг другу людей.

Я справлюсь! – обещаю сама себе и, для большей уверенности, чаще общаюсь с Фабио. Он рад, что мы снова на связи. Но в один момент я не выдержала и расплакалась, рассказала ему, что очень люблю одного человека, и этот человек меня обидел. Больно и незаслуженно словами. Фабио сокрушался, что хотел бы быть рядом, но нас разделяют километры. Я рассказываю ему про Лену и Сашу, что у них скоро свадьба, а также о русских обычаях, смешных конкурсах, которые бывают на них.

Он мечтает хоть раз побывать на такой, и деликатно намекает на нашу возможную с ним.

***

До свадьбы три дня, а я волнуюсь, как невеста. Сама не своя от мысли, что придётся быть рядом с Ромкой, но при этом мы так далеко. И это заметно на сцене.

Подготовка к поступлению разбавляет мои унылые будни. У меня появились новые друзья, будущие известные актёры. Нам дают смешные задания: вжиться в образ чайника, кошки, деревьев, микроволновки и прочих эротических фантазий приёмной комиссии.

Целое испытание – выступать перед полным залом, потому что преподаватели специально приглашают уже студентов со старших курсов, и те часто смеются над нами, вспоминают себя. Иногда дают нам советы. Но главный, и самый сложный из них – не волноваться и быть собой.

И вот однажды, изображая на сцене этюд «фламинго, застрявший в болоте», среди студентов старших курсов я вижу его.

Ромка сидит в среднем ряду, опершись локтями о спинку кресла перед собой, и смотрит на меня, не отрываясь. Я тоже.

Итак волнуюсь, а теперь совсем не своя. Ромка подбадривающе улыбается, а я отвожу взгляд. Пара попыток фламинго вырваться из болота и Ромки уже нет. На его месте теперь сидит другой человек.

Этот этюд я с треском провалила!

Невозможно забыть того, кого любишь всю жизнь, как бы ты не старался. Он оставляет след, различные пятна: чёрные или цветные.

А какие помнить, решаешь только ты. Сам!