Зубин и его козы взобрались на последние предгорья перед грядой Загрос. Гвалт вокруг Бишапура остался позади, сменившись журчанием потоков речного ущелья. Он был рад убраться подальше от городской суеты. Место превратилось в гудящий улей активности и ожидания, так как день Праздника неумолимо приближался — оставалась всего неделя. На рынке только и говорили, что о прекрасной новой арене и кровавых играх, которые там пройдут, но у Зубина не было желания смотреть, как люди проливают кровь ради развлечения, и он был уверен, что Ахура Мазда считает так же.

Он достиг вершины холма и остановился, хрипя и глядя вниз в ущелье. На этом коротком отрезке река расширялась, и пенящиеся воды успокаивались, переходя в нежное журчание. Залитые солнцем берега, усеянные галькой и камнями, пестрели дикими красными маками и местами прятались в тени извилистых тамарисков. Некоторые говорили, что воды на этом участке реки обладают целительной силой, так как горная талая вода смешивалась здесь с сетью богатых минералами источников. Как всегда, это было приятное место, чтобы отдохнуть и перекусить, пока его козье стадо пьет и щиплет пучки высокой травы, разделяющей галечный пляж и склон ущелья. Но он приходил сюда почти каждый день не ради красивых видов. Он поднял взгляд к возвышающимся горным пикам. Его глаза остановились на разрушенном круглом строении на вершине ближайшего. Слезы защипали веки, нижняя губа задрожала.

В этот момент три прыгающих, блеющих козленка пронеслись мимо него сзади; их уши взлетали и падали в такт игре. Зубин вскрикнул от испуга, затем повернулся к козе-матери, которая неспешно брела вверх по склону следом: ее уши были прижаты к голове, а седая борода и тело выдавали возраст.

— Помню, когда я чувствовал себя таким же, как они, — пробормотал он рассеянно, наблюдая, как козлята скатываются вниз по крутому склону ущелья.

Они кубарем выкатились через гальку к высокой траве, кусая и бодая друг друга.

— Теперь я чувствую, что у меня больше общего с тобой, — сказал он, поглаживая шею старой козы. Посмеиваясь, он собрался спуститься по осыпи вслед за козлятами, но замер.

Там, в центре спокойной глади реки, что-то пошевелилось. Вода вспенилась пузырями и пошла рябью. Внезапно, словно выпрыгивающий лосось, из воды вырвалась громадная фигура, хватая ртом воздух и размахивая руками. Мгновение спустя вылетела другая фигура, затем еще и еще.

— Митра! — восторженно завопил один из них. Изможденный здоровяк со светлыми усами и бородой.

Рядом с ним другой, такого же сложения, но с расплющенным носом, выпустил в небо экстатический залп отборной брани, раскинув руки, словно не видел солнца годами. Они карабкались и ползли к берегу.

Зубин сглотнул, затем обменялся нервным взглядом с козой-матерью.

***

Паво, отчаянно барахтаясь и поднимая тучи брызг, на четвереньках выбрался на берег. Там его вырвало, затем он снова и снова кашлял и давился, пока последняя вода не ушла из живота и легких. Он в неверии вцепился в нагретую солнцем гальку, с изумлением вдыхая сладкий, чистый воздух, а затем упал на спину, щурясь на окружающий мир. Поначалу солнечный свет ослеплял после столь долгого пребывания во тьме шахт, но постепенно, прикрыв глаза ладонью, он разглядел, что они находятся в какой-то речной долине: на востоке высились огромные горы, на западе сходили на нет предгорья.

— Паво! — прохрипел Сура неподалеку, прерываясь на приступы кашля. — Мы свободны!

Рядом раздался смех — мгновенно узнаваемый смех Зосимы.

— Мы, мать его, сделали это!

Паво сел, обхватив колени одной рукой, а другой ероша спутанные волосы и жесткую бороду. Он увидел горстку размытых фигур, лежащих или сидящих поблизости; всех рвало, все кашляли: Зосима, Кводрат, Феликс, Сура, Хабитус. Нет Ностера, никого из рабов с колеса... нет Отца. На мгновение события последних часов показались зыбкими, как сон, и он усомнился, было ли все это на самом деле.

— Отец? — он пополз обратно на мелководье, глаза метались, ловя каждую рябь, каждый звук.

Он зашел в воду по грудь, когда почувствовал тяжелую руку Зосимы на плече, тянущую его назад.

— Не будь чертовым дураком, течения слишком сильные, — сказал тот безапелляционно.

— Нет! — крикнул он, стряхивая руку большого фракийца.

В этот момент вода перед ними забурлила. Узловатая рука вырвалась на поверхность, хватаясь за воздух, прежде чем свирепое подводное течение пригрозило утащить ее обратно.

— Отец! — выдохнул Паво, увидев истрепанный кожаный ремешок на запястье.

Он прыгнул вперед, намертво перехватив руку. Зосима выругался, затем схватил Паво за пояс. Вдвоем, с натужным кряхтением, они потянули. Наконец им удалось вырвать Фалько из потока. Фалько жадно глотнул воздуха и тут же обмяк. Паво и Зосима подхватили его и вынесли, шлепая по воде, на гальку. Фалько рухнул мертвым грузом на спину; дыхание было тяжелым, кожа — почти синей.

— Отец? — Паво упал на колени.

Фалько не ответил. Паво надавил ладонями ему на грудь, но вода не вышла.

— Полегче, — прохрипел Феликс. — Его враг не вода в легких, а холод ледяных глубин.

— Тогда нам нужен огонь, тепло, сухая одежда! — Паво огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь полезного.

Вместо этого он замер, зацепившись взглядом за нечто иное: в высокой траве на корточках сидел одинокий человек, перс с аккуратно ухоженной бородой, одетый в просторный льняной халат и штаны. Он отчаянно пытался затащить упрямого козленка обратно в заросли. Козленок заблеял, и глаза восьмерых уставились на него.

Перс встал, прижимая козленка к груди как ребенка, и облизнул пересохшие губы. Феликс жестом приказал остальным встать и окружить незнакомца.

— Персидский солдат? — спросил Кводрат, сузив глаза.

Перс покачал головой.

— Солдат? Единственные враги, с которыми я сражаюсь, четвероногие! — Он нахмурился, когда козленок воспользовался моментом, чтобы укусить его за бороду.

Он пожурил животное, затем опустил его на землю, чтобы оно присоединилось к играм остальных.

— Меня зовут Феликс. Мы римляне, — настороженно сказал Феликс, выступая вперед, — но мы не хотим неприятностей.

— Я Зубин. Я земледелец. Я чту Ахура Мазду и молюсь, чтобы он укрепил мои посевы и позволил моим последним годам быть мирными.

— Но ваши армии будут искать нас, — огрызнулся Зосима, все еще сузив глаза от недоверия.

Когда слова Зосимы эхом разнеслись по ущелью, Зубин приподнял бровь.

— Кричи погромче, и они вас точно найдут. Но ты прав, ополчение будет искать вас. Как и любого, кто сбежал из шахт.

Кводрат и Феликс напряглись, услышав это.

Зубин быстро поднял руку в примирительном жесте.

— Я узнаю эти следы от кнута. Моего сына бросили в глубины Далаки. Единственным утешением, которое они мне предложили, было принести его исполосованное шрамами тело после смерти. — Он указал пальцем на высокие горы вверх по течению, на приземистые круглые руины на ближайшей вершине. — Я предал его покою в Башне Молчания, там, на пике. Вот почему я прихожу сюда — пасти коз и вспоминать его. Я не питаю симпатии к тем, кто обрекает людей на шахты. Я люблю Ахура Мазду и не верю, что он когда-либо одобрил бы такое обращение с людьми.

Он снял пеньковый мешок с плеча и выложил содержимое. Свежий хлеб и финики.

— Идите, поешьте со мной.

Восемь римлян, окруживших мужчину, переглянулись.

— А что, если мы не голодны? — спросил Кводрат; в его глазах все еще тлело подозрение. Вслед за этим его живот тут же заурчал.

— Тогда тебе стоит сказать об этом своему брюху, — парировал Зубин, и широкая улыбка расплылась по его лицу. — А теперь, прошу вас, ешьте, — сказал он, отламывая кусок хлеба для себя, а остальное протягивая Паво.

Паво взял хлеб, но тут же передал его Суре.

— Твое предложение щедро, — сказал он Зубину, затем жестом указал на Фалько, — но нам нужен огонь и одеяла. Мой Отец, он...

— Верно, — нахмурился Зубин, подходя ближе, чтобы осмотреть лежащего Фалько. — Он был в реке слишком долго. — Он посмотрел Паво в глаза, затем обвел взглядом остальных, глубоко вдыхая носом. Он бросил тоскливый взгляд вверх, на Башню Молчания, затем повернулся к ним и кивнул. — Идемте со мной.

***

Они несли Фалько и следовали за Зубином прочь из ущелья. Они шли через безлюдные предгорья, пока не добрались до маленького фермерского дома на вершине холма, усеянного красными маками. Внутри единственная комната была прохладной и скудно обставленной: лишь небольшая кровать в углу, деревянный сундук у двери, стол и стулья в центре и очаг в дальнем конце. Зубин без лишних слов помог уложить Фалько на кровать, затем достал из сундука толстые одеяла и укутал дрожащего римлянина. Пока Паво и остальные сидели на полу у кровати, Зубин разжег огонь в очаге и поставил греться котел с водой. Он разлил горячую воду по чашкам и добавил щедрую порцию меда в каждую, прежде чем раздать их всем по одной, а Паво — две. Паво понял и кивнул в знак благодарности. Он сделал лишь быстрый глоток из своей чашки — густой сладкий напиток сразу согрел его и успокоил избитое тело — затем поднес другую к губам Отца; Сура осторожно приподнял голову Фалько навстречу чашке. Большая часть напитка пролилась на подбородок Фалько, но его губы задрожали и слегка приоткрылись. Он выпил немного, затем слабо вздохнул.

— Ему нужно отдохнуть, поесть и попить, все по очереди. Когда холод проникает в сердце, он как демон — отказывается быть изгнанным, — мрачно сказал Зубин.

— Но он поправится, не так ли? — спросил Паво, поворачиваясь к персу.

Он перехватил мрачный взгляд Зубина. Этого было достаточно, чтобы ответить на вопрос. Затем тело Фалько содрогнулось в приступе слабого кашля. Паво увидел пятна крови на его губах. Черная кровь. «Нет», — одними губами произнес Паво. Лихорадка и болезнь легких теперь сражались, чтобы забрать у него Отца. Голова шла кругом, и он подавил желание закричать от ярости. Он почувствовал, как Сура ободряюще сжал его плечо.

— Вы можете передохнуть здесь недолго, — мягко сказал Зубин. — Но боюсь, люди из шахт и гарнизон близлежащего Бишапура скоро отправятся на поиски.

Он откинул ногой пеньковый коврик на полу, открыв люк.

— Полагаю, вы устали от жизни под землей, но мой погреб будет более безопасным местом, чтобы восстановить силы.

Паво крепко сжал холодные руки Фалько, затем оглядел своих товарищей. Феликс, Зосима и Кводрат, казалось, сомневались в предложении Зубина, но какой был выбор? Они были слабы, истощены и ранены. Феликс кивнул, и они встали, чтобы помочь поднять крышку люка.

Готовясь помочь снести Фалько вниз по лестнице, Паво устремил на Зубина искренний взгляд.

— Спасибо.

Зубин скромно кивнул.

Погреб был небольшим помещением, освещаемым лишь деревянными решетками под потолком — на уровне земли снаружи. Вдоль стен громоздились мешки с зерном, служившие импровизированными кроватями. Они выделили самые удобные из них для Фалько, хорошенько укутав его в одеяла, а затем переоделись в истрепанные халаты, которые принес Зубин.

Следующие дни слились в череду глубокого сна без сновидений, еды и питья досыта снова и снова. Зубин приносил им свежие лепешки, липкие сладкие финики, терпкие оранжевые фрукты и кувшины сытной похлебки. Эта пища успокаивала и согревала их избитые тела. Зубин также принес им небольшой бочонок воды, рулон льняного бинта и несколько горшков с мазью. Они использовали это, чтобы мыться и лечить раны. Паво ел и спал рядом с Фалько.

На третий день Паво проснулся от глубокого сна, когда Зубин спустился в погреб, чтобы прошептать им:

— Слух о катастрофе в шахтах распространился. Три камеры затоплены. Многие рабы сбежали в хаосе. Конные отряды прочесывают заросли и равнины вокруг шахт. Если повезет, они не сунутся в эти холмы.

Действительно, к четвертому дню разведчики не появлялись у фермы. Более того, Паво заметил, что искра силы возвращается в глаза его товарищей. Язвы и свежие раны начали заживать, а ребра казались уже не так сильно выпирающими. Они даже начали обсуждать свой следующий шаг. Но Паво слышал их слова лишь как фоновый шум, ибо он был сосредоточен только на Фалько, сидя на корточках рядом с ним. У Отца поднялся жар, и теперь он бормотал почти без умолку. Подслащенная медом горячая вода Зубина казалась бессильной изгнать ледяной холод из груди Отца. Надежда умирала в сердце Паво. Он держал фалеру в ладони; диск был помят там, где отразил копье Горзама. Его воспоминания унеслись к тому дню на невольничьем рынке, когда старуха отдала ему медальон, вытащив из пучины отчаяния. Он вложил предмет в ладонь Отца, сжав его пальцы вокруг него.

— Не сдавайся, Отец, — прошептал он.

— Как он? — спросил Сура, присаживаясь рядом с Паво.

— Не лучше, — ровным голосом ответил Паво.

— Но и не хуже, — твердо добавил Сура, сжав плечо Паво.

В этот момент их напугал шум. Шарканье ног наверху — больше одного человека. Все затаили дыхание. Затем они услышали блеяние козы и комичный односторонний разговор Зубина с животным. Они с облегчением выдохнули и рассмеялись. В этот момент Зубин открыл люк; он и коза-мать ухмылялись, глядя на них сверху вниз.

— У меня есть еще медовая вода и свежая партия фиников, — сказал он, спускаясь. Затем он достал небольшой кусочек желтого корня. — И вот это, — он протянул его Паво. — Возможно, это единственное, что избавит его от лихорадки. Добавь это в его питье и следи, чтобы он пил много и часто. Это заставит его выпотеть все, что внутри. Это либо исцелит его, либо... — Зубин умолк.

— Я понимаю, — кивнул Паво, беря корень.

Утром шестого дня в погребе Паво проснулся раньше товарищей, на восходе солнца, чувствуя себя сильным и бодрым. Он начал нарезать желтый корень кинжалом. Сок корня имел острый, терпкий вкус и окрасил медовую воду в еще более золотистый цвет. Он повернулся к Отцу, обливающемуся потом, как и предсказывал Зубин. И все же жар не спадал, а кожа была бледной. Паво сглотнул, затем поднес чашку ко рту Фалько, следя, чтобы ни капли не пропало даром. Вскоре после этого проснулись остальные солдаты XI легиона Клавдия, расселись в круг на мешках с зерном и принялись за плотный завтрак из козьего сыра, хлеба и яиц, запивая все сладкой водой.

— Эх, — вздохнул Зосима, вытирая рот тыльной стороной ладони, — я почти снова чувствую себя легионером.

Кводрат потянулся и хрустнул шеей.

— Да уж, кто бы мог подумать, что в конце концов нам на помощь придет перс, а?

Феликс усмехнулся, но тут же помрачнел, обведя взглядом всех присутствующих, а затем посмотрев на Фалько. Паво знал, что скажет маленький грек.

— Мы не можем оставаться здесь долго.

Паво кивнул, крепче сжимая руку Фалько.

— Я знаю.

— Нам предстоит долгий путь, если мы хотим выбраться из этой земли, — продолжил Феликс, бросая украдкой взгляды на Фалько.

— Я понимаю, командир, — ответил Паво.

— Завтра к ночи нам нужно выдвигаться...

Все умолкли, услышав возню наверху и ожидая услышать блеяние козы-матери и бодрую болтовню Зубина. Они услышали Зубина, но тон его был иным. Слова звучали глухо, и Паво напряг слух, пытаясь их разобрать. Затем другой голос рассек воздух, словно клинок.

— Ты ничего не видел? — рявкнул голос.

— Я один в этих холмах. Вы — первые живые души, с кем я говорю за последние недели.

Повисла тишина.

— Лгать нам неразумно, крестьянин.

— Зачем мне лгать?

— Ты не жалуешь своих правителей — я это знаю.

Зубин криво усмехнулся.

— Не жалую. Но и не ненавижу. Я жалею их и ту судьбу, что ждет их за пределами этой жизни.

В воображении Паво мелькнули образы агрессоров, хватающихся за оружие в ответ на такую дерзость, но ни звука не доносилось в течение целой вечности.

— Пошли, — прорычал наконец голос, — этот пес тратит наше время!

Раздался топот ног, который вскоре затих.

Паво обменялся тревожным взглядом с товарищами. Затем люк резко распахнулся. Лицо Зубина прорезали морщины тревоги.

— Здесь больше небезопасно.

***

Под покровом ночи Паво и Сура пробрались через кустарник на вершине холма и вгляделись в долину. Пятеро персидских конных разведчиков ели у костра, а еще трое стояли на страже по обоим концам неглубокой лощины. Паво оглянулся через плечо на гряду холмов позади, где на самой дальней вершине виднелась ферма Зубина.

— Их слишком много, — сказал Сура. — Это уже третий такой отряд, который мы засекли.

— Да, они кишат на этих холмах, как муравьи, — согласился Паво.

Он посмотрел поверх голов стражников на запад, различая в темноте смутные очертания речного ущелья, а затем оранжевое зарево факелов над городом Бишапур, нависавшим над рекой там, где заканчивались предгорья. Феликс послал их в надежде разведать возможные маршруты прорыва к побережью Залива, лежащему примерно в тридцати милях во тьме за городом. Примипил не обрадуется их докладу.

Он глянул на восток и заметил полосу темно-оранжевого света за горами Загрос. Он хлопнул Суру по плечу.

— Идем, скоро рассвет, надо вернуться, пока не стало слишком светло.

Они скатились обратно по склону, стараясь не шуметь, а затем поспешили вдоль гребня холмов к ферме Зубина. Пока они бежали, Паво заметил кое-что: отсюда была видна равнина вокруг Бишапура, и дороги, ведущие к городу, казалось, шевелились в первых лучах рассвета. Повозки, животные и огромные толпы людей стекались к городским воротам. Он нахмурился, глядя на это, затем переключил внимание на ферму впереди. И как только он это сделал, они с Сурой замерли. Две фигуры расхаживали у двери дома.

— Разведчики? — ахнул Сура, и они нырнули за колючий куст.

Паво облизнул пересохшие губы, сердце его грохотало как барабан, а пальцы сжались, проклиная отсутствие спаты. Затем страх исчез.

— Нет! — сказал он, узнав в одной из фигур Зубина.

И тут сердце пропустило удар, когда он увидел вторую. Отец!

Следующие мгновения слились в туман. Он взбежал на холм, схватил и обнял Фалько. Бледность сошла с его лица, и он стоял без посторонней помощи.

— Такое чувство, будто я очнулся от кошмара, почти такого же мрачного, как те проклятые шахты, — прохрипел Фалько.

— Корень? — выдохнул Паво, взглянув на Зубина.

Зубин ухмыльнулся.

— Жар спал, пока вас не было. Он ел как беременная коза и говорил только о тебе.

Фалько поднял руку, словно пытаясь поймать утренний свет.

— Я и не думал, что снова почувствую солнце на своей коже.

Паво улыбнулся, но тут понял, что солнце встает быстро, прогоняя тени с земли.

— Быстрее, нам нужно внутрь — разведчики недалеко отсюда.

Они поспешили в дом; Сура и Паво откинули ковер, готовясь поднять люк. Но у стола Фалько замер, схватившись за столешницу, чтобы устоять. Его грудь тяжело вздымалась, и он зашелся в приступе кашля. На губах все еще виднелись капли черной крови. Радость Паво улетучилась при этом виде.

— Корень вылечил один недуг, но не легочную болезнь шахт, — сказал Зубин; улыбка исчезла с его лица, когда он помогал Фалько сесть за стол. — Нет лекарства от этой скверны, если кровь почернела.

Паво сглотнул и сел рядом с Фалько, сдерживая поток слез. Сердце щемило так, что казалось, оно вот-вот разорвется.

— Я удивлен, что продержался так долго, Паво. Немногие выживают там столько, сколько я, — сказал Фалько. — Воспоминания о том, что я с тобой, давали мне силы там, внизу. И воспоминания о твоей матери.

Паво кивнул; мысли путались. Мать умерла, рожая его, и он никогда не мог сбросить оковы вины за это.

— Она бы ни за что не выбрала иного пути, Паво, — сказал Фалько, словно читая его мысли. — Я когда-нибудь говорил тебе, что она сказала в те последние мгновения, когда держала тебя на руках? Она знала, что умирает, но сказала мне... — его слова затихли, и он склонил голову.

Паво обнял Фалько за плечи.

— Скажи мне, Отец.

— Она сказала, что никогда не была счастливее, чем в тот момент. Те немногие драгоценные мгновения, когда мы были втроем, значили для нее все. Мне, возможно, осталось недолго, Паво, но...

— Отец, — оборвал его Паво. — Ты свободен. Мы сбежим из этой земли. Ты вернешься в Империю. Мы найдем лекаря, — настаивал он, отчаянно пытаясь заглушить сомнения в собственном разуме.

Фалько зашелся в новом приступе кашля с кровавой мокротой, и Паво мог лишь обнимать и утешать его. Он увидел, как отец потянулся к кожаному браслету на своей иссохшей руке.

— Паво, есть кое-что, что ты должен знать...

В этот момент люк со скрипом открылся. Феликс высунул голову, затем выбрался в комнату с очагом.

— Ну, как там обстановка? — спросил он, когда к нему присоединились Зосима, Кводрат и Хабитус.

— Разведывательные отряды повсюду, командир, — вздохнул Паво. Затем он подумал о дорогах, ведущих к городу. — И сегодня в Бишапур стекается множество людей, похоже?

— Конечно, — сказал Зубин будничным тоном. — Сегодня Джашан Шахревар, Праздник Железа.

Паво нахмурился.

— Похоже, ты один из немногих, кто решил не ходить?

— Есть и другие, подобные мне, римлянин. Те, кто чувствует, что у руля Сатрапии Персида стоит темная душа. Сегодня архимаг намерен довести народ до исступления зрелищем кровавых игр. Я не верю, что Ахура Мазда пожелал бы, чтобы его народ предавался такой жестокости.

— Архимаг Рамак? — Паво приподнял бровь.

— Именно. Полагаю, вы встретили немало его врагов в шахтах, — кивнул Зубин. — Он гнусная тварь. В последние месяцы до меня доходили мрачные слухи — о сборе и вербовке. Он собирает армию. Боюсь, сегодняшние кровавые игры станут началом чего-то куда более зловещего.

Эти слова ударили Паво словно кулак; в бешеной гонке побега из шахт он забыл обо всем, что ждало впереди. Персидское вторжение в римскую Сирию. Свиток.

Свиток! Он обвел взглядом товарищей, пока не остановился на Фалько, сидевшем рядом.

Паво положил руки на плечи Фалько.

— Свиток, — выдохнул он.

— Свиток? — нахмурился Фалько.

— Свиток! — повторил Паво.

В суматохе последних дней, когда казалось, что из шахт не выбраться, он совершенно забыл последние слова Халеда — о том, что римляне в седьмой камере знали о свитке.

— Отец, свиток Иовиана. Там был человек, перс, с которым я сидел в одной камере. Он сказал мне, он говорил, что... — слова вылетали из него на одном дыхании.

Фалько заставил его замолчать, положив руки на плечи Паво.

— Ты пришел сюда ради свитка Иовиана? Должно быть, на восточной границе совсем отчаялись.

— Да, так и есть, но, Отец, ты...

— Паво, — оборвал его Фалько. — Да, я знаю, где свиток.

Все глаза устремились на Фалько. Все затаили дыхание.

— Он находится во дворце, в самом сердце Бишапура, — спокойно произнес он.