Наступило раннее утро Праздника Железа. Игры вот-вот должны были начаться, и жители Бишапура стекались к арене. Землепашцы и крестьяне приходили, имея при себе лишь горстку монет и тряпье на плечах. Выходцы из знатных домов явились в тонких шелках, с охапками ярких цветов. Их волосы были уложены в высокие прически, кожа головы натерта благовонным воском, а глаза подведены сурьмой, чтобы смягчить яркий солнечный свет. Пение, скандирование, перебор лютней, пронзительный вой рогов и бой барабанов накатывали, словно морские волны, пока толпа заполняла ряды сидений у подножия горы с акрополем. Здесь некоторые наслаждались тенью и прохладными напитками. Однако дно арены и углубленная яма в ее центре жарились под свирепым полуденным солнцем.

Внутри ямы Галл плеснул оливкового масла на тряпку и принялся полировать свою интерцизу. Он тер и тер одно место, пока не увидел собственное отражение: обожженное солнцем, хмурое и яростное. Громогласный гомон зрителей эхом разносился по арене, проникая в яму через поднятую решетку. Внезапно он отшвырнул шлем в сторону и зарычал, уронив голову на руки и тяжело дыша.

Карбо сидел напротив, спокойно начищая свой шлем.

— Побереги гнев для них, — он кивнул головой на железную решетку.

— Почему... с какой стати? — Галл указал на свое предплечье, где бугрились напряженные мышцы. — Они кормили и тренировали нас все эти недели ради чего? Просто чтобы забить нас сегодня, как призовых свиней. Почему я должен сражаться им на потеху? Почему бы мне просто не выйти туда, вытянуть шею и предложить им вскрыть мне яремную вену?

— Потому что ты упрямый сукин сын, трибун, — спокойно ответил Карбо. — Пусть твои беды придадут силы твоей руке с мечом сегодня.

— Мои беды? — Галл бросил на него недоверчивый взгляд, пожал плечами, затем посмотрел сквозь решетку на арену. — Я бы сказал, ты перегрелся на солнце, центурион.

Карбо посмотрел на Галла; его взгляд на этот раз был твердым и серьезным.

— Я не единственный, кто разговаривает во сне, трибун.

Теперь глаза Галла забегали, не в силах встретить взгляд Карбо.

— Не бойся, трибун. Я не буду лезть в душу. Я слышал достаточно, чтобы понять: на твоей душе лежит черное пятно.

Галл тяжело опустился на пол, снова поднял шлем и уставился на свое отражение. Повисло долгое молчание. Наконец он поднял глаза.

— Да, воистину черное пятно.

Карбо кивнул и встал, застегивая шлем и разглаживая всклокоченную седую бороду.

— И ты должен смыть его. Поверь мне, я знаю, на что способен стыд, гонящий человека вперед. — Он улыбнулся. Улыбка была теплой, но скорбной. — На самом деле, именно стыд заставил меня выжить в нашем путешествии на восток и пригнал меня обратно в эти земли. Стыд, что сковывает меня уже больше десяти лет.

Галл нахмурился.

— Центурион?

Прежде чем Карбо успел ответить, его напугал лязг копья о железную решетку наверху.

— Римляне, готовьтесь, — ухмыльнулся человек наверху, сдвигая решетку в сторону.

Он сбросил Галлу узловатую веревку, затем повернулся и важно прошагал по арене, вскинув обе руки в воздух и вызывая приветственный рев растущей толпы.

Галл застегнул шлем и поднял свой побитый деревянный щит. Одетый лишь в набедренную повязку — сегодня это будет его единственной защитой. Он выбрался из ямы под палящие лучи солнца. Стена шума обрушилась на него со всех сторон. Потные, жаждущие зрелищ лица смотрели вниз с крутых рядов галереи, нависающей над ареной. Воины-пуштикбаны усеивали верхний ряд сидений, словно клыки, а другие глядели вниз, как стервятники, с края акрополя наверху. Открытый конец арены был забит толпой стоящих зрителей, которых сдерживали деревянный барьер и ряд мидийских копьеносцев.

Галл увидел, как все головы повернулись в одну сторону. На вершине дуги сидений была возведена деревянная ложа, очень похожая на римскую кафизму. Передняя часть балкона была украшена позолоченным лепным изображением Фаравахара, зороастрийского крылатого ангела-хранителя, а золотой шелковый навес погружал ложу в драгоценную тень. По бокам кафизмы были закреплены украшенные самоцветами факелы; на каждом из них плясал Священный Огонь. Затем в ложу вошла темная фигура, и Галл узнал его еще до того, как пламя осветило черты лица. Рамак. Архимаг подошел к краю кафизмы, озирая массы людей, словно голодная чайка; его пальцы сжимались и разжимались на перилах балкона. Он был облачен в синюю шелковую мантию, расшитую золотом, которое сверкало так же, как его глаза.

Следом в кафизму вошел Тамур в сопровождении пары пуштикбанов. Его темные волосы блестели от свежего масла и воска. Он был закован в бронзовый чешуйчатый доспех с эмблемой льва на груди, а на плечах лежал золотой плащ. При виде его народ разразился ревом.

Двое копьеносцев подбежали к Галлу и Карбо и бросили на песок пару клинков спат. Карбо взял один и передал другой Галлу.

Затем Рамак вскинул руки, и толпа мгновенно умолкла. Он обвел взглядом собравшихся.

— Я призывал вас всех прийти сегодня. Я обещал вам дар от Ахура Мазды — видение нашей судьбы.

Шепот возбуждения пробежал по толпе.

— Вы могли слышать шепотки о том, что армии Персиды собираются. И это истинная правда. Более того... теперь они собраны и маршируют к Бишапуру, где наш славный спахбад встанет во главе их!

Галл напрягся, понимая, что последует дальше.

— Завтра они выступят на запад. Чтобы сокрушить и развеять Ложь. Чтобы сбросить легионы Рима в море!

Толпа отреагировала: многие ликовали, но некоторые ахнули, а кто-то замер в неуверенности.

— Скоро древняя Сирия падет к ногам наших армий. Дом Аспафета вновь воцарится над всеми. Такова воля нашего великого бога!

С этими словами Рамак протянул руки ладонями вверх, затем поднял их, словно вознося невидимую ношу. В тот же миг два факела по бокам кафизмы вспыхнули, и столбы сине-зеленого пламени устремились в небо, словно вызванные чарами архимага.

Теперь толпа взорвалась: все вскочили на ноги, скандируя в исступлении.

— Дешевые фокусы, чтобы купить сердца тысяч, — поморщился Галл, заметив, как одетый в мантию маг, бросивший в огонь медные опилки, пригнулся и скрылся из виду.

— Первыми, — продолжил Рамак, — мы выпускаем наших мидийских копьеносцев. Выносливые горцы — достойные соперники любому римскому легионеру.

Галл заметил движение в арочном туннеле, ведущем из-под рядов сидений. Появились три высокие гибкие фигуры; их лица и усы лоснились от пота. На них были остроконечные железные шлемы с плюмажем, кольчуги и шнурованные сапоги; они несли квадратные плетеные щиты и длинные копья. Галл окинул взглядом троицу, приветствуя предвкушение битвы: раскаленный стук крови в венах, ясность мысли, краткую передышку от прошлого.

Рамак поднял обе руки и обвел взглядом толпу. Тысячи вздохов замерли в тихом ожидании.

— Начинайте! — взревел он, резко опустив руки, словно клинки.

Тут же барабаны на самых верхних рядах ожили, выбивая медленный, ровный и зловещий ритм. Толпа восторженно взревела, когда трое копьеносцев начали кружить вокруг пары римлян в такт барабанному бою. Галл и Карбо встали в разные стороны, прижавшись плечами вооруженных рук и выставив щиты наружу, поворачиваясь вслед за движениями копьеносцев. Больше никаких тренировок, никакого милосердия или деревянных мечей, понял Галл. Их привели сюда умирать, и они умрут. Барабанный бой становился все быстрее и быстрее, копьеносцы плясали вокруг пары, пока у Галла не закружилась голова.

Внезапно бой барабанов оборвался.

Тотчас трое копьеносцев бросились вперед, и толпа взревела. Галл вскинул щит, парируя один удар копья, затем вскрикнул, когда второе полоснуло его по спине. Инстинктивно он развернулся, взмахнул спатой и вонзил ее прямо в ребра ранившему его копьеносцу. Клинок пробил кольчугу и вошел почти по самую рукоять — такова была его ярость. Копьеносец пошатнулся, кровь хлынула у него из носа и рта, и он рухнул, увлекая спату за собой.

Оставшись без оружия, Галл развернулся к следующему противнику и ударил умбоном щита. Удар пришелся прямо в рот врагу, выбив фонтан зубов на песок арены. Галл перехватил древко копья оглушенного противника, вырвал его из рук и вонзил в живот копьеносца. Выдернув оружие, он развернулся, чтобы встретить третьего воина. Но замер при виде открывшейся картины. Карбо, оскалив зубы и с перекошенным от напряжения лицом, по которому текла кровь, держал третьего копьеносца за волосы; его спата насквозь пробила горло врага.

Толпа умолкла.

Галл подошел к трупу, в котором все еще торчал его меч, уперся ногой в грудь убитого и рывком освободил клинок. Он поднял лезвие к солнцу, осматривая кромку.

— Еще острый? — спросил Карбо, вытирая свой клинок.

— Да, еще повоюет, — ответил Галл.

Вдвоем они свирепо глядели на море лиц, уставившихся на них в ответ. Раздался тревожный ропот — схватка длилась считанные мгновения. Галл посмотрел вверх на Рамака. Глаза архимага сузились, он что-то прошептал Тамуру. Затем снова перегнулся через перила балкона.

— Мидийские копьеносцы сослужили нам хорошую службу, — прокричал он. — Они ослабили римлян. Теперь пусть они познают гнев творений Ахура Мазды...

Галл бросил взгляд на Карбо. Оба мужчины посмотрели в открытый конец арены. Там толпа в панике расступалась с испуганными криками. Деревянный барьер отодвинули, и группа рабов вытащила на арену огромную клетку. Внутри двигалось и рычало что-то нечеловеческое. Двое. Темно-оранжевые, с черными полосами и глазами, которые, казалось, пронзали насквозь даже с такого расстояния.

— Тигры, — выдохнул Карбо.

Рабы осторожно открыли клетку длинными шестами и поспешно отступили. Каждого колоссального зверя вели на цепях двое укротителей, а пара копьеносцев направляла их своими пиками. На каждом шагу звери ревели, шипели и плевались, обнажая клыки.

Затем на арену выкатили еще одну клетку, из которой доносился леденящий душу вой. Ворота с грохотом открылись, и из темноты выбежала стая из четырех шакалов. Они безостановочно скулили и выли, гонимые копьеносцами к центру арены.

— Они в ужасе! — понял Галл.

— Зверь никогда не бывает опаснее, чем когда ему страшно, — ответил Карбо.

— Я вышел сюда не для того, чтобы убивать животных, — прорычал Галл в отчаянии.

— А они пришли сюда не для того, чтобы убить тебя, — парировал Карбо, — но так уж вышло. Соберись, трибун.

Галл подавил очередной рык и прижался спиной к спине Карбо. Он встретился взглядом с ближайшим тигром; шакалы кружили неподалеку. Зрачки кошки сузились, и она прыгнула на него.

***

Многие тысячи людей брели из предгорий по западной дороге к Бишапуру. На них были широкополые шляпы, они несли льняные тенты, натянутые на тростниковые рамы, защищаясь от палящего полуденного зноя. Но у семерых мужчин, идущих среди них, были только рваные капюшоны плохо сидящих, истрепанных халатов, чтобы укрыться от худшего.

Паво плотнее натянул капюшон, чувствуя презрительные взгляды попутчиков. Эта толпа была одновременно и опасностью, и идеальным способом уйти от многочисленных разведывательных отрядов. Они прокрались через холмы от фермы Зубина, едва избежав встречи с персидскими разведчиками, а затем смешались с этим потоком. Феликс, Зосима, Кводрат, Сура и Хабитус шли вместе с ним, опустив головы, стараясь не привлекать внимания. И Отец был здесь, прямо рядом с ним. Паво поморщился, когда Фалько содрогнулся в очередном приступе кашля. Этот переход заметно ослабил его. Паво пытался убедить его остаться на ферме, но Отец и слышать не хотел. «Если ты твердо решил найти свиток, то я тебе нужен — ибо я точно знаю, где он. Я иду», — вот и все, что сказал Фалько.

И Зубин был столь же непреклонен в своем решении идти с ними — несмотря на все, что он уже для них сделал. Паво посмотрел вперед по дороге: персидский земледелец со своими козами шел в нескольких сотнях футов впереди семерки. «Молюсь, чтобы нам не пришлось звать тебя на помощь, но да благословит тебя Митра за то, что пошел с нами», — беззвучно произнес он.

— Какого... — пробормотал Сура рядом с Паво, вырывая его из раздумий.

Паво проследил за взглядом друга вниз, в ущелье. Там огромный высеченный рельеф доминировал на скале. Он изображал персидского бога, Ахура Мазду, вручающего диадему персидскому шахиншаху. За следующим поворотом ущелья открылся еще более грандиозный рельеф. Высотой в шесть человеческих ростов, он изображал другого персидского шахиншаха верхом на коне; зверь топтал фигуру, которая безошибочно угадывалась как римлянин. Император. Паво с трудом подавил дрожь сомнения.

По мере приближения к городу толпа густела. Массы людей вспухали вокруг восточных ворот. Тела толкались со всех сторон, вонь пота и навоза стояла невыносимая. Густая пыль липла к коже и першила в горле. Паво прищурился, пытаясь разглядеть, что задерживает вход в город. Он вошел в тень нависающих стен и увидел остроконечные шлемы с плюмажем и наконечники копий стражников, выстроившихся на зубчатых стенах. Но несколько стражников были и на земле, снаружи ворот. Он, Феликс, Кводрат и Зосима переглянулись, напрягая слух, чтобы разобрать их болтовню.

Фалько приложил ладонь к уху, прислушиваясь.

— Они проверяют каждого, кто входит в город. Паво, один взгляд на наши лица — не говоря уже о шрамах — выдаст нас.

Глаза Паво забегали. Он увидел, как ближайший часовой вглядывается в толпу. Глаза мужчины сузились под пыльной войлочной шапкой, пока он сканировал море лиц. Затем его взгляд, казалось, зацепился за их группу; его широкий нос раздулся, нижняя губа скривилась, а пальцы сжались на древке копья.

— Думаю, они нас заметили, Отец, — прошептал он Фалько.

Фалько натянул капюшон пониже, чтобы скрыть пустые глазницы.

— Что бы ты ни делал, не смотри на них, — прошипел он.

Паво услышал эти слова в тот самый момент, когда встретился взглядом с часовым. Стражник открыл рот, чтобы окликнуть своих товарищей.

Оставалось только одно, понял Паво. Сердце его бешено колотилось, когда он начал отчаянно махать рукой кому-то в толпе.

***

День Пероза и так не задался. Жена вчера приготовила ужин, который бурлил у него в животе часами и не дал сомкнуть глаз ни на миг. Теперь, пока горожане наслаждались пиром и играми Праздника Железа, он должен был провести день, стоя здесь, в удушающей жаре, среди этого моря беззубых крестьян и нищих. А дело близилось к самому пеклу.

Он попытался отвлечься мыслями о том, что жена может состряпать на ужин сегодня, но со стоном вспомнил, что она наварила того жуткого, выворачивающего кишки варева на несколько дней вперед. Он сжал свой тростниковый щит и копье, словно душил свои беды, но тут же взвизгнул, когда заноза на древке копья вонзилась в ладонь.

— За что ты издеваешься надо мной, Ахура Мазда? — пробормотал он в небо. — Что дальше — чирей на заднице?

Слой за слоем пыль липла к поту на его коже. Единственным способом сбежать с этого дежурства было симулировать травму или... его взгляд зацепился за что-то в толпе. Группа мужчин. Их кожа была светлой, черты лица заметно отличались. На них были шрамы и жесткие, спутанные бороды. И у одного из них, у одного не было глаз. Беглые рабы?

Он увидел, как один из них подает кому-то знак, отчаянно размахивая рукой. Все сомнения исчезли. Он мог стать героем. А что еще важнее — его освободят от дежурства. Он набрал полную грудь воздуха, так что легкие заскрипели, готовый поднять тревогу.

Но тут яростное блеяние оборвало крик в его горле.

Он резко обернулся на шум в толпе. Земледелец Зубин отчаянно вопил. Похоже, одна из его коз ошалела от жары. Она сердито блеяла, пробиваясь сквозь толпу, подбросила в воздух какого-то мужчину вместе с корзиной дынь, а затем ринулась наперерез людскому потоку. Пероз перевел взгляд с животного на странных людей в толпе, затем обратно на зверя. Коза неслась прямо на него, и вид у нее был даже более скверный, чем у него самого. Он снова глянул на толпу. Подозрительная кучка мужчин исчезла. Он нахмурился, оборачиваясь к воротам — на случай, если они проскользнули мимо. И тут разъяренная коза со всего маху врезалась ему в бедро. В одно мгновение небо и земля поменялись местами, а затем он с глухим стуком рухнул на землю. Он встал, отряхиваясь и давясь пылью, под громовой хохот зевак. Он зарычал и погрозил копьем окружающим, и смех резко оборвался.

«Может ли этот день стать еще хуже?» — подумал он с тихим рычанием.

***

Арена изнывала под полуденным солнцем, словно котел. Гром барабанов наполнял воздух, и толпа наблюдала, затаив дыхание, в ожидании обещанного славного момента — падения римлян. Внезапно из сердца арены раздался полный боли звериный вой, и грохочущие барабаны смолкли. Толпа отпрянула с общим стоном разочарования.

Галл пошатнулся, отступая от копья, засевшего в груди тигра, не сводя взгляда с глаз умирающей твари. Он жаждал, чтобы этот зверь последовал примеру другого — первая кошка взлетела на стену арены и на первый ряд сидений, растерзав троих пуштикбанов и вырвав горло одному гнилозубому зрителю, который упивался каждым мгновением схватки. Но обе кошки были мертвы, как и шакалы; над их распоротыми животами жужжали мухи, а вонь выпущенных кишок сбивала с ног. Он опустил голову, к горлу подступила тошнота. Они сражались уже больше часа, конечности устали, а во рту пересохло.

— Вставай, трибун! — прохрипел Карбо рядом; пот капал с его челюсти и паутиной разбегался по груди. Как и Галл, центурион был покрыт сетью порезов и царапин на ногах и торсе. Потеря крови пока не была смертельной.

Он встал и с вызовом посмотрел на Рамака и Тамура. Они казались выбитыми из колеи его и Карбо стойкостью, это уж точно. Но болезненное лицо Рамака плясало в тенях, подсвеченное снизу потрескивающим пламенем Священного Огня. Он был далек от завершения.

«Что дальше, сукин сын?»

Ответом стал мгновенный хлопок в ладоши Рамака. Тени в туннеле снова зашевелились.

Галл прищурился, глядя на зев туннеля.

— За мной, центурион, — прошипел он Карбо.

— Я с тобой, — ответил Карбо, затем его голос ослаб. — Я не брошу тебя, как бросил их.

Галл нахмурился, глядя на него.

— Центурион?

Но прежде чем Карбо успел ответить, Рамак шагнул вперед, указывая на туннель.

— Ахура Мазда смотрит, как мы приближаемся к кульминации этого священного дня. Сейчас жизнь из римлян выбьют лучшие из наших воинов. Чемпионы пуштикбанов!

При этих словах все сомнения толпы улетучились. Рев, который вырвался наружу, казалось, сотряс пол арены, и барабанщики забили в бешеном ритме. Трое воинов в бронзовых доспехах, с которыми они сталкивались на тренировках, вышли из ворот под кафизмой. Двое по бокам вращали и крутили копьями и длинными изогнутыми саблями. Центральная фигура держала увесистый шипастый молот с ухмылкой, предвещавшей пролитие крови; он наклонил голову, и огромные широкие крылья на его шлеме качнулись, словно готовясь к полету.

— Это конец, — сказал Галл. — Они не дадут нам пережить эту схватку.

Карбо напрягся.

— Тогда пусть эта схватка станет нашей лучшей, трибун.

Галл взглянул на центуриона. Костяшки пальцев Карбо побелели на рукояти меча, но взгляд был отсутствующим, губы беззвучно шевелились.

Простите меня...

Галл снова нахмурился, но все замешательство смело прочь, когда пуштикбаны бросились на них, словно пикирующие ястребы. Он перекатом ушел от сокрушительного удара молотобойца, затем рубанул одного из копьеносцев. Копьеносец уклонился от удара и тут же сделал выпад копьем в горло Галла, остановившись всего в дюймах. Рев смеха покатился по рядам при виде этого ложного смертельного удара.

Он выпрямился, затем вздрогнул от неровных шагов за спиной. Это был Карбо, покрытый порезами и тяжело дышащий.

— Они играют с нами — берегут для той штуки, — центурион кивнул на камень казни в центре арены.

— Тогда пусть поиграют с рукоятью моей спаты, торчащей из их глоток, — прорычал Галл. — Выбирай себе человека и бей!

— Есть, командир, — прошипел Карбо.

С ревом пара бросилась вперед: Галл прыгнул на молотобойца, а Карбо — на ближайшего копьеносца. Со звоном стали клинок Галла скользнул по бойку молота. Точно так же копьеносец выбил клинок из рук Карбо. Пылкий крик одобрения разнесся по толпе.

— Знамение сильно, народ мой! — прокричал Рамак сквозь шум. — Римский клинок ломается о персидскую сталь. Рим слабеет, пока наши силы растут. Ложь умирает, и Истина восторжествует!

С этими словами он едва заметно кивнул троице пуштикбанов. Молотобоец ухмыльнулся, затем жестом послал своих людей зайти в тыл безоружным римлянам.

Галл не сводил глаз с молотобойца, даже когда тупой конец копья врезался ему в спину, толкая к камню казни. Карбо толкали вместе с ним. Затем ударами по поджилкам их обоих поставили на колени.

Рамак перегнулся через балкон кафизмы и широко раскинул руки.

— То, что происходит сейчас, происходит с благословения Ахура Мазды. Восславим же его, а затем сокрушим этих воинов Лжи.

С этими словами он запрокинул голову к небу, и он сам, и ряд магов на сиденьях ниже начали распевать первые слова зороастрийской Гаты. Через мгновение вся толпа подхватила пение. Завораживающая мелодия заполнила арену.

Молотобоец отказался присоединиться к молитве. Вместо этого он подошел к Галлу, присел рядом с ним и прошептал ему на ухо, указывая на камень казни:

— Ты готов умереть, римлянин?