Утром в воскресенье Кабан вошел после завтрака в камеру, оглядел пленников и ткнул в Симонцева пальцем:

– Ты! На выход.

Саня знал, что сегодня воскресенье, потому что так говорил календарь. Его записи понемногу обрастали подробностями. Все благодаря Илюшину, который ухитрился стащить в забое целую тетрадку – старую, пожелтевшую, с листами сухими и твердыми, как высохшие кленовые… И все же пригодную для записей. Вдвоем они продумали свою собственную тайнопись. Загогулина означала вечерний визит Кабана. Загогулина с точкой в центре – шмон. Перечеркнутая – не было ни шмона, ни Кабана. Тетрадные листы, испещренные закорючками, понемногу превращались в дневник.

Место для него отыскал, неожиданно, Рудной. Он отвинтил полую алюминиевую штангу, которая служила перилами для верхней койки, свернул календарь в трубку и сунул внутрь. Правда, чтобы что-то записать, приходилось каждый раз возиться с болтами, но Саня упорно и терпеливо заносил на тетрадные листы все, что казалось ему важным.

То есть абсолютно все. Даже то, что в доме появились мыши – три дня назад Кабан распорядился поставить ловушки и отчитал Чуму, который все сделал не так.

Недоумевая, Саня пошел за Кабаном.

Чума ждал наверху. В пальцах его болталась веревка. Присев на корточки – даже сидя он был вровень с мальчиком, – он затянул на его щиколотке крепкий узел.

– Это зачем? – тревожно спросил Саня.

Ему никто не ответил.

Подталкивая в спину, Чума вывел его в тамбур. Кабан принялся рыться в темном углу, заваленном шмотками, и мальчик напрягся, готовясь к любой неожиданности. Но того, что случилось, он не мог предвидеть.

В него полетела телогрейка – рваная, с торчащими грязными клочьями ваты.

– Накинь. А, на вот тебе еще…

Ему вручили калоши и перчатки: тканые, с синими пупырышками.

Саня понимал все меньше и меньше. Его что, поведут во двор?!

Кабан склонил голову набок, задумчиво оглядел его, хотел что-то сказать, но только махнул Чуме рукой:

– Давай, Стась, открывай.

Симонцева вывели наружу. Он стоял остолбенев, жадно вдыхая холодный осенний воздух. Китайка, свесившая ветки под тяжестью плодов почти до земли, походила на богато украшенный шатер. Он представил, что бежит, прячется под ней, как дети в сказке, и Кабан с Чумой не могут подобраться к нему…

– Топай, чего застрял!

Снова к свинарнику. Все происходило слишком быстро! Он не успевал перестроиться, не успевал даже мысленно подготовиться – к чему?.. Что задумал Кабан? Телогрейка внушала робкую надежду: вряд ли его утеплили, чтобы убить. И перчатки… Зачем перчатки?

Чума все это время только сердито сопел. Подойдя к сараю, Кабан распахнул дверь, сделал приглашающий жест ладонью:

– Ну, прошу! Сегодня твоя смена. А завтра – поглядим… Может, Геннадия к делу приспособим. Он вроде повыносливее. Верно, Стась?

– Да-а, Ди-и-ма!

В нос Симонцеву ударила знакомая ужасающая вонь.

Щелкнул выключатель, и под потолком загорелась лампочка. В ее свете мальчик увидел, что сарай намного больше, чем ему показалось в прошлый раз. Весь он был разделен перегородками наподобие комнат. Справа за кучей кирпичей был навален грудой садово-огородный инвентарь, по большей части сгнивший. Веерные грабли щетинились длинными ржавыми зубьями. Кабан извлек небольшую пластиковую лопату с деревянной ручкой и протянул мальчику.

– Это номер раз!

Из другого угла была вытащена тачка, грязная, в засохшей земле и навозе.

– Это номер два! – Кабан потер руки. – Ну, приступай! – И видя, что Саня стоит неподвижно, добавил: – Трудно, что ли, совместить одно с другим? Стасян, а ты чего морозишься? Выводи чушек. Обленились вы у меня…

Мимо Симонцева, хрюкая, пробежали свиньи. Он вошел в опустевший загон, изо всех сил пытаясь не дышать, и черпнул навоз лопатой.

* * *

«Раз ты с нашей колбасой познакомился, тебе и карты в руки», – сказал Кабан. Из чего Симонцев заключил, что об уроке в свинарнике ему все-таки стало известно.

Проговорился ли Чума о его попытках использовать радиоприемник? Саня долго ломал над этим голову и пришел к выводу, что нет. Тот побоялся упоминать о своем молочно-медовом сне. Узнав, что брат засыпал, оставив мальчика одного, без присмотра, Кабан мог отделать его на совесть. Скрыть следы купания в навозе Чума не сумел, но о причинах солгал.

Отчего именно после этого события Кабан решил привлечь мальчиков еще и к уборке свинарника? Этого Саня не в состоянии был понять.

– Кабан на то и Кабан, – философски сказал Гена. – Чего у него в котелке варится – хрен знает.

Но Илюшин, почистив свинарник, заключил, что все проще.

– Соседи уехали. Справа и слева тишина. Раньше кто-то мог подглядеть, как нас на поводке выгуливают, а теперь некому. Если кого-то случайно занесет, издалека веревку не разглядишь, тем более на ноге.

Теперь к дежурствам в забое добавился свинарник. Каждый день они вычищали навоз, вывозили на тележках за сарай, где Кабан организовал отстойник – в точности как советовал Генка, и даже соломой велел перестилать отходы, отчего Рудной так искренне радовался, что у Макара с Саней духу не хватило над ним подшучивать. Трудились поочередно. После двух часов с груженой тачкой спину ломило так, словно в нее воткнули кол. О том, чтобы вкалывать на следующий день, и речи не могло быть. Это понимал даже Кабан.

Симонцеву приходилось тяжелее всех. И Макар, и Рудной были физически сильнее. К тому же сказывалась разница в возрасте. И все же он готов был чистить свинарник хоть каждый день.

Это была почти что воля.

Погода все эти дни стояла прекрасная. Синева и золото, огромный прозрачный купол. Саня выходил на крыльцо – и захлебывался оттого, как много воздуха. Он пьянел с двух вздохов. Это было счастье – просто дышать свежим воздухом, пусть даже минуту спустя его заменяла навозная вонь.

Однажды он вышел из дома и оказался под дождем. Чума что-то ныл на крыльце, а Саня стоял под холодными живыми струями, пока телогрейка не вымокла насквозь. «Дурак! Намочил!» Чума дал ему оплеуху. Саня перенес наказание с полным безразличием.

Ему казалось, что все вокруг он видит впервые. Спускаясь с крыльца, он шел, как космонавт по незнакомой планете. Как исследователь нового мира, видевший прежде изображения и деревьев, и травы, но оказавшийся не готовым к реальной встрече. Потому что все было не так, как на картинках.

Трава жесткая и седая. Вдоль забора она выше. Из нее торчат мелкие желтые цветки на опушенных стебельках.

Яблоневые стволы покрыты морщинами.

Упавшие яблоки пахнут железом.

Земля пахнет землей.

Он впервые увидел со стороны их тюрьму. Небольшой покосившийся дом. Лысые окна без наличников, зато в решетках. Рубероид лохмотьями.

Несколько раз до него доносился шум проезжавшей машины. Саня вздрагивал, но продолжал делать свою работу как ни в чем не бывало. Нет смысла звать на помощь, это он уже хорошо понял. Никто не остановится им помочь. Он добьется лишь того, что его перестанут выпускать из подвала.

Свиней звали Белка и Стрелка. Саня так и не научился их различать и не был уверен, что сами братья это умеют. Поначалу свиньи казались ему чудовищами. Но понемногу у чудовищ стали проступать неожиданно милые черты.

Белесые ресницы. Огромные фигурные уши, похожие на морские раковины, выстланные внутри нежно-розовым, с перламутровой синевой. Умные глазки. Пятачки, слюнявые, как маслята. Саня был поражен, обнаружив, что у одной свиньи растет маленькая старушечья бородка. Когда животных отмыли из шланга, оказалось, что они не коричневые, а бело-розовые: бледное тело, покрытое волосками. Толстые, огромные, похожие на дирижабли, свиньи выбегали из загона грациозно, как балерины. И сразу плюхались в грязь. В грязи они барахтались с таким упоением, словно всю жизнь ждали этого мига. Свиньи были завораживающе отвратительны и настолько же прекрасны.

Он собирал для них яблоки. Падалицы было так много, что, когда он оборачивался, пройдя сад, за его спиной оказывалось не меньше, чем он собрал. Яблоки падали с быстрым стуком: тук-тук-тук! Словно просились, чтобы им открыли. Белка и Стрелка сжирали их молниеносно. Они быстро начали узнавать Симонцева и встречали его пугающе громким хрюканьем.

Постепенно мальчики собрали все яблоки. Оборвали и китайку, оказавшуюся, вопреки предсказаниям Рудного, на удивление сладкой. Чуме ничего не стоило дотянуться до тех веток, куда Саня не допрыгивал. Плоды остались только на верхушке и светились в утреннем сумраке, как елочная гирлянда.

С каждым днем становилось все холоднее. У Сани мерзли ноги в одном трико. В загоне от Белки и Стрелки поднимался пар, клубился над пятачками, будто внутри свиней топили печку.

К середине октября Чума добавил ему работы. Сначала Саня разбирал груду битых кирпичей, сваленных в углу. Затем в одном из закутков сарая Чуме зачем-то понадобилось вырыть яму. Земля здесь была каменистая, и Саня мучился, выбивая из нее комья лопатой.

– Зачем тебе это надо? – не выдержал он однажды. – Чего мы тут пашем, как рудокопы?

– Схрон! – важно ответил Чума.

– Чего?

– Дела-ай! – прикрикнул тот. – А то учить бу-уду!

На раскопки почти всегда ставили именно его. Саня заподозрил, что это месть за радио. В яме было холодно, но почему-то меньше воняло свиньями. Сначала Саня придумывал, что можно прокопать вглубь такую норку, в которой вообще не останется запаха, а потом стал изобретать подземный ход, который выходил бы прямо в их шахту.

По правде говоря, размышлять и копать одновременно было очень трудно. Раньше он считал, что люди, которые занимаются физическим трудом, могут думать о чем угодно. Голова-то свободна! На практике оказалось, что это не так. По крайней мере, его собственная голова была занята постоянной оценкой происходящего. Куда вонзить лопату? Как сильно нажать? Сколько земли подцепить? В какую сторону отбросить? Иногда на краю ямы показывался Чума. Снизу он казался великаном. Саня каждый раз боролся с собой, чтобы не швырнуть в него землей. К этому времени он уже навострился бросать точно куда задумано, так что и в поганое рыло Чумы попал бы, никаких сомнений.

Схрон они будут делать… Получается, Кабан – бандит? Людей грабит, а награбленное прячет по разным ямам? Ему вспомнилось, что Ваня Беленький, сдавший Макара братьям, – вор. Может, они потому и сошлись с Кабаном? Общее дело объединило.

Но про Беленького думать было скучно, а про Кабана противно, и Саня попытался снова прикинуть, куда надо копать, чтобы дорыть до камеры. Только ведь надо еще как-то пробурить дыру в полу…

Он отбросил наверх желтый камень, и навстречу ему из земляной стены выпал еще один.

Этот был большой, с сырную голову. В первый миг Саня даже так и подумал – ого, головка сыра, и его ничуть не удивило, что она хранилась в земле. Вдруг это какой-то древний способ доводить сыры до правильного вкуса…

Но с этим сыром от длительного хранения в земле произошло что-то неправильное. Дырки превратились в два больших симметричных отверстия. Находка выкатилась ему под ноги и лежала, ухмыляясь, словно злорадствуя, что никто ее не съест.

Ухмылка у нее оказалась совершенно человеческая. Собственно, она и была человеческой.

Саня двинул ее мыском калоши – и наконец-то понял, что перед ним такое.

Он не заорал, но отпрыгнул и прижался к дальней стенке ямы. Сердце отбивало чечетку. Чума не появлялся. Саня заставил себя успокоиться и подошел к черепу.

Носовая впадина забилась землей. Чувствуя себя очень странно, он присел на корточки и очистил ее. Смахнул землю вокруг глаз. Череп все равно был грязный, но смотреть стал как-то осмысленнее.

Бывший человек лежал на дне ямы. Вернее, его часть. Это надо было как-то уместить в собственной голове. Саня вдруг резко ощутил, что у него под кожей тоже есть череп. Как раз такого же размера.

Он осторожно взвесил свою находку. Не слишком тяжелый… Макар, наверное, сумел бы точно определить вес. Саня принюхался, но пахло по-прежнему только землей и свинарником.

Надо было что-то делать. Обратно в стену череп пристроить не удалось: он вываливался. К тому же его сразу заметил бы Чума. В конце концов Саня выкопал небольшое углубление по длинной стороне ямы, положил череп туда и присыпал землей.

– Плохо, плоховато, – сказал сверху Чума. – Мало накопал, дура!

* * *

– Народ, я череп нашел, – сказал Саня, едва они остались в камере одни.

Две пары глаз впились в него.

– Коровий? – спросил Макар.

А вот Рудной молчал. Взгляд его скользнул в сторону, и только через несколько секунд Гена снова посмотрел на Симонцева.

– Человеческий, – чеканя слоги, сказал Саня. – Ген, а Ген…

Тот откликнулся неохотно:

– Ну чего?

– Тебе неинтересно?

– Мне очень интересно. – Макар недоуменно переводил взгляд с одного на другого. – Сань, расскажи.

– Яму копал в свинарнике. – Саня прислонился к двери и сложил руки на груди. – Он прямо мне под ноги выпал. Небольшой такой, желтый. Ген, мне кажется или для тебя это не сюрприз? Я вот чуть не обделался.

– Ну, я-то его не видал, – возразил Рудной.

– Ага. Но ты ни разу не удивился, когда я про череп сказал.

Макар вопросительно уставился на Гену.

Тот вздохнул, слез с койки, одернул футболку и молча пошел в туалет. Оттуда долго журчало, потом лилась вода… Илюшин однажды обмолвился, что ему пришлось приучать Рудного мыть руки после туалета. «Естественной потребности в этом у него не было», – ухмыляясь, сказал Макар.

Наконец Генка выполз наружу.

– Когда меня притащили, здесь был парень, – сказал он и надолго замолчал.

Саня уже ждал чего-то подобного, но все равно, произнесенное вслух, это подействовало на него, как тычок под ребра. Илюшин вытаращил глаза.

– Парень? Что за парень?

– Не знаю. Он избитый был сильно. – Гена впервые не прибег к эвфемизму. – Говорил еле-еле. И говорить-то не хотел. – После долгой паузы он добавил: – У него челюсть была сломана. Пробормотал только, что Андреем зовут, и, короче, все.

– Все – это что? – напряженно спросил Макар.

Он побледнел и выглядел не на шутку испуганным.

Рудной шмыгнул носом.

– Он, это, три дня всего здесь провел. На Чуму кидался просто. Хуже собаки. Какие, блин, загадочки… Крыл его по матери, как этого… Кабана тоже материл. Я вообще не въезжал, чего происходит, у меня отходняки были, но Кабан и Чума на меня особо внимания не обращали. Типа, пожрал – и ладно. Они с этим Андреем пытались разобраться. На третий день пришли вдвоем, вытащили его под руки, и все. Больше не видел я его. Да и чего… Понятно было, что не лечить они его повезли.

– Почему раньше не рассказывал? – спросил Саня.

– Чего зря трепать… Это вам не Чумное гонево.

– Этот парень больше ничего не говорил, кроме имени? – выдавил Макар.

– Не-а. Да я не лез к нему особо, если уж так-то. Чего лезть… Он сам понимал, к чему идет.

В камере воцарилось молчание.

Саню вдруг осенило.

– Слушайте, не сходится. – Он шагнул на середину комнаты и обвел их взглядом. – По срокам не сходится!

Он испытал такое облегчение, словно своими глазами увидел, как неизвестного парня Кабан пихает в машину, а потом выкидывает где-то на окраине города – избитого, переломанного, но несомненно живого. Потому что они сдались, два упыря, они спасовали перед подростком, который крыл их по матери и отказывался потакать больному ублюдку.

– Что не сходится? – вяло спросил Гена.

– Череп, который я нашел… Он гладкий весь. Давно в земле лежит. А ты, Ген, здесь сколько – полтора года, получается, даже меньше? За такое время тела не истлевают, я в книге читал!

Гена и Макар обменялись взглядами, и ликование Сани мгновенно стихло.

– Что? – спросил он. – Что не так?

Генка еще раз шмыгнул носом и сказал:

– Свинарник.

Макар объяснил, что свиньи объедают тела и, говорят, даже целого человека могут сожрать дочиста, с костями, – хотя тогда Саня и черепа бы не нашел, значит, все-таки это вранье. Собственно, Симонцев и сам об этом знал. Просто как-то не догадался совместить одно с другим.

– Значит, все-таки сходится. – Он сел прямо на ковер и стал бессмысленно водить пальцем по истершемуся рисунку. – Тогда все нормально со сроками.

И тут ворвался Чума со своими загадочками.

* * *

Когда Саня вернулся копать яму, череп исчез. Кто его унес, он так и не узнал. Это было не так уж важно.

Он впервые за все это время с отчетливой ясностью осознал, что может никогда не выйти отсюда.

Совсем никогда.

Совсем-совсем.

Какие-то другие мальчики будут жить, смеяться, кататься на скейтах, бренчать на гитаре, выбирать новые кроссовки…

А он здесь умрет.

У него почему-то не было сомнений, что из них троих может спастись только Илюшин – несомненно, гораздо лучше подготовленный со всех сторон к этой жизни. Илюшин, способный договориться даже с Кабаном. Потерявший семью, намыкавшийся по приютам, тщетно искавший родного отца, прибившийся к ворам – и в конце концов попавший в лапы к Чуме. Симонцев улавливал, что Макара отличает от них с Генкой сверхъестественная приспособляемость. Илюшин как будто везде был своим. И в то же время чужим настолько, что…

Дальше Саня почему-то додумать не мог.

Мальчика, который попал в шахту до него, убили. Убили Чума с Кабаном, и Саня не мог без содрогания вспоминать гонево Чумы, в котором тот о многом проговаривался.

Он не хотел об этом думать. Но мысли катились сами, словно камни с горы, и ни замедлить, ни остановить обвал он не мог.

На некоторое время Симонцева отвлекла аптечка.

Кабан открыл им доступ в ванную комнату наверху. Естественно, не для того, чтобы они там мылись. Чума отчего-то стал небрежен в уборке. В один прекрасный день Кабан обнаружил в раковине двух тараканов, и это стало последней каплей.

Ни в одном знакомом доме Саня не видел такого бардака, как у братьев. Это был именно холостяцкий быт с поправкой на то, что Кабан не имел даже минимальной привычки к самообслуживанию. Однако, расшвыривая вещи, бросая грязную посуду, вытираясь постельным бельем и разве что в шторы не сморкаясь, он требовал от остальных поддерживать неукоснительный порядок. Стандарты чистоты у Кабана были высоки. Выпавший волосок мог привести его в бешенство. Боже упаси, если мысы калош смотрели в разные стороны. Входя, он первым делом принюхивался – не воняет ли в доме навозом. От этого была и польза: после дежурства в свинарнике Чума разрешал мальчикам мыться сколько влезет.

Из «верхней» ванной комнаты Кабан убрал все острые предметы. Ни ножниц, ни бритвы… Припрятал даже фен. «Боится, что удавим его брательника проводом», – с мрачным удовлетворением думал Саня.

Чего на самом деле опасался Кабан, он не знал. Ни один из них не смог бы справиться с Чумой, будь у них хоть три фена и десяток маникюрных ножниц.

Три месяца назад Симонцев, допусти его в ванную, исследовал бы новое пространство с опаской. Симонцев нынешний действовал с ловкостью хорька и бесстрашием росомахи. Он пользовался каждой безнадзорной секундой. Стоило Чуме отвернуться – и Саня обшаривал полки, рыскал под ванной, обнюхивал углы.

Зеркала в ванной не было. Бреясь, Кабан ставил переносное на подоконник и скреб щетину опасной бритвой. У Чумы по какой-то причине на лице почти не росли волосы, кроме редких пучков. Вместо зеркала к стене над раковиной была приклеена скотчем истертая картинка из календаря с тремя котятами. Первый недоуменно таращил глазки, второй скептически щурился, третий кусал ручку корзинки. Котята были до того похожи на них с Генкой и Макаром, что Саня, впервые увидев картинку, неудержимо расхохотался.

Раковина, сама ванна, пустое пыльное пространство под ней, бак для белья, доска для стирки, четыре таза, развешанных по стенам… Глубокий выдвижной ящик под раковиной оказался заперт. Саня обнюхал его со всех сторон, дергал и расшатывал… Бесполезно.

Илюшин, услышав об этом, рассмеялся. «Ящик? Заперт? Ох, непреодолимое препятствие! Что же делать, котята?» Почти неделя ушла на то, чтобы стащить подходящий инструмент. В конце концов Рудной на уборке выгреб из-под шкафа канцелярскую скрепку. Полдня Макар обучал обоих пользоваться ею как отмычкой. Зато Саня со второй попытки отпер простенький замок, пока Чума лопал на кухне.

Ящик оказался забит лекарствами. Здесь царил такой же бардак, как и во всем доме. Некоторые лекарства Симонцев знал – аспирин, но-шпу… Но часть его озадачила. Наклейки с них были содраны, и пузырьки подписаны от руки.

– «Синее», «сопли», «семена», «волдырь», – перечислил он, вернувшись в шахту. – Это названия такие. Там много подобного, я не все запомнил.

– Ну, сопли – это от насморка, волдырь – от ожогов, наверное…

– Таблетки – от ожогов? – засомневался Симонцев. – А наклейка зачем отодрана? Нет, здесь что-то другое.

Они перебрали способы практического использования своего открытия. Доступ к препаратам, на первый взгляд, давал многое. Именно в ящике хранились разложенные на неделю лекарства Чумы, утренние и вечерние. Саня в жизни не видел, чтобы человек за раз пил столько таблеток. Одной такой порции хватило бы позавтракать.

– Эх, было б там снотворное…

– Может, и есть, – сказал Илюшин. – Просто зашифровано. Блин, у Кабана, сто пудов, колеса должны быть.

Отмычку припрятали, чтобы не потерялась. Илюшин предлагал хранить ее в шахте, но Саня придумал способ лучше. Он осторожно зацепил уголок календаря, когда Чума не смотрел, приподнял, уложил скрепку в трещину и снова приклеил. Скрепка держалась, и ее не было видно.

Идею признали гениальной. Шахту Кабан регулярно обыскивал. Обыскивать собственный дом ему бы и в голову не пришло.

– Жалко, подвальные двери так не открыть, – сказал Саня.

Втайне он надеялся, что Макар его опровергнет. Но Илюшин подтвердил, что от скрепки здесь проку нет.

Три двери. Три замка. Три ключа у Чумы. На ночь Кабан задвигал наружный засов, так что нечего было и думать обойтись одной несчастной скрепкой. К тому же пользоваться ею надо было очень осторожно. Сломайся она – и вряд ли им повезет найти другую.

За суетой вокруг ящика Саня немного отвлекся от своей жуткой находки. Но череп не исчез. Он тихо скалился где-то на окраине его мыслей. К яме Симонцева больше не подпускали, и он гадал, связано ли это с черепом или с тем, что он выкопал достаточно.

Что еще он мог там найти?

Сколько человек прошло через шахту до этого Андрея?

Странное дело: ведь все они знали, что Чума способен забить их до смерти. Но найденные останки придали этому знанию оттенок неотвратимости.

* * *

Снилось поле. Трава, в которой сновали дети, как полевые мышата. Во сне он был то ли воспитателем, то ли невидимой фигурой, смотревшей со стороны и немного сверху. Дети из явных малышей, детсадовцев незаметно превратились в школьников. Наконец он узнал в одном из них своего соседа по парте Валю Анкудинова.

Валя что-то искал в траве.

Саня подошел к нему и тоже стал искать, раздвигая руками траву. Спросил, не потерял ли Валя часы? Или деньги выпали? Анкудинов не отвечал. Воздух звенел от детского крика, Анкудинов все шарил в траве, Саня сел, чувствуя себя беспомощным и незначительным, и кто-то строго сделал ему замечание, что он не на своем месте. Наконец Валя обернулся к нему, протягивая желтый мяч, сдувшийся по бокам. Саня подставил ладони – и осознал, что Валя дает ему череп. «Твой? – серьезно и строго спросил Анкудинов. – Твой, твой. Бери! Мы давно тебя ищем». Саня попытался закричать, что это неправда, и увидел, как череп задвигал нижней челюстью.

* * *

О своих кошмарах он никому не рассказывал. Он вообще стал меньше говорить. Провал с радиоприемником, унижение в свинарнике, найденный череп – все это валилось и валилось на него. А еще – выход на улицу, как на неизведанную планету. Потому что он вынужден был, побывав на ней, сделать шаг на крыльцо и спуститься из мира живых обратно в шахту.

С каждым разом это давалось ему все мучительнее.

За спиной оставались деревья. Трава. Запах дыма. Опавшие листья.

Оставалась жизнь, настоящая жизнь.

А он возвращался в царство Чумы.

Иногда ему казалось, что он смотрит страшное кино со своим двойником в главной роли. А с настоящим Саней ничего подобного происходить не может.

Настоящий был где-то не здесь.

Вдобавок ко всему Чума начал портиться. Он спускался к ним по утрам вареный, на окрики брата реагировал заторможенно, зато к обеду разгонялся до сверхзвуковых скоростей. Бегал, орал, швырялся кастрюлями… И все плел и плел свои узлы без остановки.

Но главное – свирепел на глазах. Что угодно могло вывести его из себя. Загадочки становились все бредовее – из последних трех они, как ни пытались, не смогли отгадать ни одной. Генка упорно лез со своими однообразными идиотскими идеями и однажды нарвался: Чума двинул ему в челюсть и выбил зуб. Зуб Генка вытащил двумя пальцами, отплевывая кровавую слюну, сплел из ниток подобие мешочка и повесил выбитый зуб на шею, как ладанку. «Ну, тварь… Подавится он у меня моими зубами».

* * *

Саня стирал белье, ощущая, как кисти вываливаются из огромных перчаток. «Усох я, что ли?» – подумал он. Чума ходил вокруг и косил налитым кровью глазом. Симонцев только теперь обратил внимание, каким одутловатым тот стал. Щеки разбухли вдвое. Весь Чума был как будто слеплен из комковатой манной каши. Оживший манный снеговик.

Снеговик переваливался, топал, ухал, разил кислятиной и причмокивал.

– Плохо стираешь! – недовольно выкрикнул он прямо над ухом у Сани. Мальчик даже не дернулся. – Плоховато! Дурачок, руки-крюки, морда ящиком!

«На себя посмотри», – мысленно сказал Саня.

– Чего молчишь? Гни-ида! Дура, отвечай!

– Стасик, я стараюсь.

– Врешь! Паршивая пакость! Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять – кто такой?

– Покойник, – не задумываясь отозвался Саня.

Он ни на секунду не прекращал своего занятия. Два раза постирать, потом отжать – это самое трудное, у него от отжимания уже плечи ломило, а может, и от чистки свинарника…

Чума взвизгнул.

– Это ты покойник! Дурацкие какие слова говоришь! Убью тебя, гвоздь вколочу прямо в ухо! Молоточком – тюк!

– Убьешь, убьешь, – равнодушно согласился Саня.

Чума замолчал. Мальчику следовало бы насторожиться. Но он просто наслаждался тишиной, в которой сопела и хлюпала одна лишь простыня. Постоянное словоизвержение Чумы изматывало так, словно каждое слово шмякалось Сане на макушку ледяной каплей, как в известной китайской пытке.

Он поменял воду, отполоскал простыни, и в этот момент Чума внятно проговорил:

– А тебя мамка твоя не ищет, ясно? Позабыла тебя она.

Саня замер.

– Моя мамочка меня всегда любила, – похвастался Чума. – Подарочки мне носит мама моя. Хоро-о-шая! Большая! Обнимает меня, вареньем кормит с ложки! Кры-жо-вен-ное! – с удовольствием выговорил он. – А твоя мамка тебя сюда отправила. Уронила дурачка! Уронила!

Саня поднял на него взгляд. Руки его скрутили простыню с такой силой, что вода полилась струей.

– Это ты меня похитил, – с тихой ненавистью проговорил он. – А моя мама меня как раз ищет.

Чума захихикал.

– Никто тебя не ищет! – В голосе его звучала глубокая убежденность. – Кому-у ты нужен? Некрасивый ты! Тощий! Ду-ура дурная! Загадочки не умеешь! Стираешь плохо!

– Маме я нужен, – с тем же тихим упрямством сказал Саня.

Это было очень важно: что он нужен маме. Что его не бросили здесь навсегда. Чума не смел у него отбирать эту веру. Не смел мести своим помойным языком про Саниных родителей.

Но мама ведь и правда давно ему не снилась. А когда все-таки приходила в снах, была совсем не похожа на себя настоящую. Иногда Саня пытался вызвать ее образ – и с ужасом понимал, что помнит лишь какие-то детали: кулон, вышивку на юбке, длинные сережки с эмалью, флакончик ее духов… Но не саму маму целиком.

– Мама меня ищет, – повторил он.

Чума осклабился. Может, он и терял понемногу связь с реальностью, но это не помешало ему понять, что попал в больное место.

– Никто тебя не ищет, – уверенно сказал он. – Только хороших ищут! А ты плоховатый. Слаба-ак!

Саня бросил наполовину отжатое белье обратно в таз. Его охватило упоение человека, которому нечего терять.

– Меня ищут и найдут, – отчеканил он. – А тебя отправят в дурку!

В следующий миг он уже валялся в углу. Сверху его накрыло тазом. Чума распялил пасть и выл как пароходный гудок, а Саня лежал под тазом, с которого на него капала вода, и думал, что хорошо бы вообще не выбираться из-под него.

* * *

Неделя выдалась тяжелой. Чума толкал его, лягал, щипал – и с ухмылочкой наблюдал, как мальчик отреагирует. Тело Симонцева превратилось в карту островов, преимущественно лиловых. Правое предплечье покрылось сплошным синяком, потому что Чума, когда он заново полоскал в тазу белье, подкрался, схватил его за руку и дернул вверх. На пол полетели и Симонцев, и таз, и мокрый пододеяльник. «Расплескал, дура!» – крикнул Чума и влепил ему оплеуху.

Но и тогда Саня молчал. Он держал язык за зубами, когда его оттаскали за ухо и когда натыкали лицом в разлитую воду, вонявшую стиральным порошком. Его трясло от ненависти, но он больше не огрызался.

– Повезло, – сказал Макар, изучив его синюшное предплечье. – Мог бы руку выдернуть из сустава. Больно – жуть.

– Мне и так больно.

– Это еще не боль. Вот когда мне…

Он дотронулся до шрама под бровью и замолчал.

Симонцев тысячу раз проклял свою несдержанность. За мимолетное торжество над врагом он расплачивался каждый день. Чума так свирепствовал, что его стал осаживать даже Кабан.

Саня и не представлял, что можно кого-то ненавидеть с такой силой.

Он стал ловить себя на странных провалах. Только что они трепались с Макаром – и вдруг он лежит на койке и слушает негромкое посвистывание. Илюшин свистел как дрозд. Или, может, иволга. Саня не разбирался в птичьих голосах. Минуты комкались, и эти комки проваливались в невидимые лузы.

Все переставало быть таким, как должно быть.

И время.

И Чума.

И он сам.

Даже Генка менялся: покрылся какими-то шишками, напоминающими древесные наросты, и сутки провалялся в постели с жаром, пока Илюшин не убедил Кабана выдать ему антибиотики. На лекарствах Генка пошел на поправку. Заодно перестал расчесывать кожу.

Макар – и тот стал меньше Макаром, чем обычно. Он осунулся, почти перестал отпускать свои шуточки, все больше посвистывал. Рудной, почему-то убежденный, что свистеть в помещении нельзя, страшно ругался и обзывал шахту сраной птицефермой.

И постоянно невдалеке маячил череп. Пустые черные глазницы не отрывались от Симонцева. Вот кто был настоящим зрителем этого фильма. Ночь за ночью Сане снилось, что он сбегает от Чумы, попадает в незнакомый двор, а там подростки играют в футбол его собственной мертвой головой, пока череп, посмеиваясь, глазеет с трибуны.

Скидывая в тачку свиной навоз, Симонцев смотрел на Белку со Стрелкой и пытался понять, они съели тело Андрея или нет. Может быть, это были другие свиньи. А тех, других, съели Чума с Кабаном.

Когда в следующий раз Кабан принес на ужин сосиски и мальчик увидел розовую сочную мякоть, его едва не вывернуло. Ничего не объясняя, он отдал их Генке с Макаром.

Череп одобрительно кивнул.

* * *

День стоял торжественный и тихий, как опустевшая после праздничного богослужения церковь. Саню иногда приводила в храм бабушка. Под высоким куполом собиралось солнце. Свет по церкви распространялся необычно: где-то все сияет, а рядом – полумрак.

Чума сегодня присмирел. Не наградил Саню подзатыльником при встрече. Не пихнул его в ребра на лестнице. Даже не гундел, лишь иногда беспричинно посмеивался.

К этому времени мальчик успел выучить, что ничего беспричинного у Чумы не случается. Будь он в нормальном состоянии, непременно сказал бы себе, что надо докопаться до истоков хорошего настроения урода. Но он был так измотан – болью, усталостью, голодом, страхом, кошмарами, – что ни о чем не задумался. Воспринял эту передышку как подарок небес.

Тем более наверху ему распахнул объятия прозрачный день излета осени.

Октябрь подходил к концу. Листья осыпались. Любимая Санина китайка тоже. Но крошечные яблочки на ее верхушке горели все ярче. Они наполнялись малиновым, совершенно не яблочным цветом и с каждым днем все меньше напоминали земные плоды.

Саня собрал падалицу. Покормил и почистил Белку и Стрелку. Они тыкались в его руки и хрюкали. Мальчик почесывал их за ушами, и эта минута наедине со свиньями была одной из маленьких радостей его дня.

«Я тоже так чесал», – беззвучно сказал череп.

«Не ври, – отозвался Саня. – Ты сразу отказался играть в их проклятые игры. Тебя сюда не пускали».

– С ке-ем говори-ишь? – подозрительно спросил Чума у него за спиной.

Саня поднял на него непонимающий взгляд.

– А… С Белкой и Стрелкой.

Тот ему, кажется, не поверил.

Но сегодня Чума даже не слишком нагружал мальчика работой и не приставал с гоневом. Саня немного воспрял. Сквозь кокон оцепенения, все плотнее окутывавший его с каждым днем, пробилась мысль, что темный период должен наконец смениться светлым. «А еще свинки меня любят», – с чувством, похожим на радость, подумал он.

Ему уже досталось больше, чем он способен был вынести, не повредившись окончательно. Но этого мальчик не знал.

Он чистил морковь над газетой. Овощечистку Саня так и не освоил, поэтому скреб плотное морковкино тело тупым ножом. Яблоню из кухонного окна видно не было, но он представлял, как она раскинула ветви прямо перед домом. Плоды – точно новогодние шары. А когда раскусываешь яблочко, оно и внутри красно-розовое. Похоже на незрелую сливу, только в сто раз вкуснее.

Эти мысленные картинки его успокаивали.

Поэтому, когда сзади раздались шаги Чумы, он даже не обернулся.

Чума хихикал и чем-то стучал.

– Бум! Бум! – повторял он. – Бум! Бум!

Что-то действительно негромко бумкало за спиной. Саня опустил чистую морковку в миску с водой и бросил взгляд назад.

Увиденное заставило его вскрикнуть и отпрыгнуть.

Из сжатого кулака Чумы свисала дохлая крыса. Позвоночник ее был перебит мышеловкой. Крыса успела окоченеть. Шерсть ее, покрытая кровью, свалялась, и она стала похожа на очень плохую игрушечную копию живой крысы, которую изваляли в краске. Дешевую игрушку, китайское барахло.

Чума равномерно опускал крысу вниз, и голова ее ударялась о столешницу. Бум! Бум!

Саню охватило отвращение, смешанное с жалостью. Крыса была омерзительна. Ее было ужасно жалко, почти до слез. Она попалась в одну из ловушек Кабана, и хорошо, если смерть ее была мгновенной. А теперь ее трупом играл слабоумный великан. «Подходящая игрушка для этой мрази», – подумал он.

А затем наконец осознал, что ему показывают.

– Бум! Бум! Загадочка хороша! Пусти на крылечко! – выкрикивал Чума и лупил дохлой крысой о столешницу все сильнее и сильнее. – Пустили дурачка на крылечко! Хвать его за ногу! Ать-хвать! Дурачок в мешке прогулялся на башке!

Саня смотрел на изуродованную дохлую крысу и понимал, что это он сам. Это над ним смеялся Чума. Он ждал этой минуты все утро и дождался. Глядя на вытянувшееся лицо мальчика, Чума скалил зубы, хватался за живот и искренне, от души хохотал.

пустили дурачка на крылечко вниз головой

Тихо, тихо, сказал себе Симонцев, это просто дохлая крыса, стой спокойно, можешь даже улыбнуться, это ведь и правда хорошая шутка, Чума наконец-то смешно пошутил. Он попробовал растянуть губы, но лицо словно заморозили. Симонцев ощущал только дрожь в подбородке. В отчаянной попытке сохранить бесстрастие он мысленно спросил, как действовал бы Макар. Но вместо Макара на него взглянул, осклабившись, незнакомый парень. «Я бы плюнул этой твари в морду и умер с достоинством, – холодно сказал он. – Чума прав. Ты крыса».

– Заткнись, заткнись, – простонал Симонцев.

Чума на мгновение замолчал. Но не кинулся на мальчика с кулаками, а неожиданно поднял крысу выше и поднес трупик к его лицу. Крыса крутанулась вокруг своей оси и остекленевшими глазками уставилась на Саню. Лицо Чумы приобрело поразительное выражение – хитрое, вдохновенное и жестокое. Он вытянул губы и просюсюкал:

– Если вы миня слысыте! Если вы миня слысыте!

Чума паясничал, выгибался, покачивал бедрами и не переставал пищать, передразнивая Симонцева. Крыса болталась перед ним, точно микрофон, губы Чумы почти прижимались к ее шерсти, и в горле мальчика встал тошнотворный ком.

Крыса снова крутанулась и подмигнула ему.

В следующий миг ком растаял бесследно. А вместе с ним и корка оцепенения.

Он шагнул навстречу Чуме, размахнулся и со всей силы ударил его маленьким ножом, который до сих пор сжимал в руке. И еще раз, и еще.

Нож пробил желтую футболку с усатым водопроводчиком Марио, пробил толстую кожу и что-то под кожей – по крайней мере, Саня надеялся на это. Рука его работала будто строчащая игла в швейной машинке. Он успел ударить то ли пять, то ли шесть раз, прежде чем его оглушило чудовищным ревом.

Чума отшвырнул его, как котенка, и выдернул нож из раны. Левый бок заливала кровь. Но, к изумлению мальчика, великан, испуганно нывший от самого маленького пореза или ссадины, не только не упал замертво, но и не проявил никакого страха. Хмуро сопя, Чума стащил футболку, рассмотрел свой бок и зажал раны кухонным полотенцем.

Оглушенный Саня полусидел у плиты, и ему в лицо скалилась с обеденного стола мертвая крыса.

Комната то и дело накренялась, точно палуба тонущего корабля. И стол, и шкафчики, и дохлый зверек – все проваливалось в темную волну, а затем возвращалось. На какое-то время исчез и Чума. В следующий раз он выплыл прямо перед глазами Сани. Его жирную грудь и бока перетягивали бинты наподобие пулеметной ленты. Полотенце, которое Чума примотал к себе, набухло от крови.

– Ка-азел, – злобно протянул Чума. – Га-адина глупая! Одежду испортил! Все Диме расскажу!

Перекосившись, он прижал ладонь к полотенцу и рассмотрел свои пальцы, испачканные в крови.

– Уроков ма-ало тебе! Мало? Будет много-много! Много-много! Больше еще! Завались! Завали хлебало, понял?

Он вскочил, затопал ногами, так что затряслась вся комната, и принялся выкрикивать: «Завали! Завали хлебало! Завалили Пузыря!» Симонцева снова накрыло волной, понесло в темноту.

Он пришел в себя от холода. Чума нес его через двор, перекинув через плечо, как барана.

Саня задергался и обнаружил, что руки и ноги у него связаны. Пинком открыв дверь в сарай, Чума согнулся и вошел внутрь. Но направился он не к свиньям, а в противоположный угол.

Тот, где Саня копал яму.

Истина явилась ему вспышкой озарения. Это был не схрон. С самого начала, с первого дня, как он взял в руки лопату, это была могила. Для него? Или для того, кто первым вывел бы Чуму из себя? Он не знал, но это и не имело значения.

Сейчас его убьют и закопают здесь. Его кости найдет следующая жертва. Может быть, Макар. Может быть, Генка. Или кто-то другой.

Липкий холод пробрал его до костей. Саня судорожно попытался представить, что именно Чума сделает с ним. Задушит? Сломает шею? Будет мучить, пытать? Он извивался как червяк, но веревка только крепче впивалась в руки.

Чума аккуратно положил его на край ямы. Щиколотки стягивала веревка, и Саня не мог ни встать, ни сесть. В загоне беспокойно захрюкали Белка и Стрелка.

– Уро-ок! – сказал Чума, возвышаясь над ним, и ткнул в мальчика пальцем. Он был в клетчатой рубахе Кабана, которая не сходилась на его брюхе. – Урочек! У дурачка хлеба-ало не зава-алено! Завалить пора! Завалить!

– Свое хлебало завали!

Саня обрушил на Чуму все матерные ругательства, которые знал. Ему было жутко, так жутко, что даже мат не помогал.

Чума обозлился. Но впервые на памяти Сани он держал себя в руках. Скривившись от боли в боку, он присел и склонился над мальчиком.

– Завалить! – негромко сказал Чума, будто самому себе.

И мечтательно улыбнулся.

Саня Симонцев не видел ничего страшнее этой улыбки. Он хотел закричать, но Чума тихонько толкнул его в плечо, и мальчик, поперхнувшись воплем, покатился на дно ямы.

Внизу было невыносимо холодно. Чума возвышался на краю могилы, за ним стоял серый воздух, из которого кто-то смотрел на Саню – бесстрастно, как на незнакомого покойника.

– Я живой, – пересохшими губами проговорил мальчик, враз поняв, что сейчас произойдет. – Я живой!

Чума, не ответив, отошел.

Вернулся он с лопатой.

Первый ком земли упал рядом. Земля брызнула, ударила Саню в лицо. Он до крови прикусил губу. Второй попал ему на ноги. Третий, четвертый, пятый…

Когда земля покрыла его равномерным слоем, мальчик закричал.

Он орал, извивался, пытаясь отползти в сторону, и все это время в нем жила безумная надежда, что Чума просто издевается. Что он так шутит.

Что он не станет закапывать его заживо.

Чума работал молча, с неутомимой оголтелостью. Он стащил рубаху и отшвырнул в сторону. Брюхо болталось, как мешок, в такт его движениям. До мальчика доносился звук, с которым лопата входила в землю, затем негромкое чавканье, когда Чума поднимал ее, и наконец влажная россыпь падала на него, разбиваясь и разлетаясь в стороны. Земля летела ему в глаза и в уши. Он мотал головой, он ухитрился отползти к дальней стенке ямы…

Но это не помогло.

Его неумолимо погребало под слоем земли.

Чума начал бормотать. «Урок, – тянул он, – образование получит… Ученье – свет, а неученье – тьма… Дела-делишки! А чего? Человеком станет. Че-ло-ве-ком!»

– Перестань! – заорал Саня, не выдержав. У него вырвался сиплый крик – он сорвал горло. – Прекрати!

Новая порция земли.

Мертвый мальчик вышел из-за спины Чумы и присел на край ямы. Он был кареглазый, веснушчатый, с выгоревшими на солнце русыми волосами. В глазах его мелькнуло сочувствие.

– Сейчас начнешь плакать и маму звать, – сказал он. – Точно тебе говорю. Я звал. А ведь у меня и мамы-то не было.

Тогда Саня Симонцев – то, что от него осталось и еще могло принимать решения, – закрыл глаза, замолчал и больше не издал ни звука.

Первым ушло тепло. Он окоченел. Не осталось ни единой клетки, которую не пронизал бы холод.

Вторым – движение. Сначала он еще ворочался и извивался, сбрасывая с себя ужасный груз. Но Чума трудился без устали. Яма заполнялась землей, и в конце концов Саня согнулся, как младенец, и закрыл голову руками. Тело стискивало все сильнее, словно он попал в жернова. Он чувствовал, что грудь больше не поднимается, когда он пытается вдохнуть. Его расплющило. Земля давила со всех сторон, даже на веки; земля вжимала ему глаза в глазницы, и в ушах его стоял уже не голос Чумы, а шум земли.

Он впервые в жизни с небывалой остротой ощутил ход крови в собственных жилах. Сердцу было все труднее толкать ее. Наконец кровь почти остановилась.

Затем исчез воздух. Он хотел сделать вдох – и не мог. В горле, в носу, в легких стояла земля. Тело его растворилось в земле, слилось с землей, стало могилой, корнями, камешками, чужими костями. Сохранились только дикие предсмертные вспышки рассудка, словно дрожание нити накаливания в перегорающей лампочке.

В этих вспышках его как током било осознание, что он не может умереть. Это немыслимо. Он сам и его тело – худое, избитое, с парой сломанных ребер и свежим кровоподтеком на спине – не могут просто исчезнуть, так не бывает, никакой смерти для него нет…

Четвертым закончилось время. Он не знал, как долго лежит в могиле – минуту или вечность. Да и что такое – он? Тело его исчезло. Тонкая, пульсирующая, неумолимо гаснущая нить сознания в последней вспышке явила истину: смерть есть. Он сам и есть отныне и навсегда – смерть. Она уже здесь. Все закончилось.

Некоторое время плоть еще боролась в конвульсиях за глоток воздуха.

А затем жизнь ушла совсем, и мальчик, которого звали Саней Симонцевым, умер.